Глава 2. По чьей-то милости. I

      В славе предстоят и чести

      Пред луной на вышнем троне,

      Просят милости, не мести

      Их воздетые ладони.

      Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

             Сон ей сегодня снился удивительный. Такой яркий и живой. В памяти запечатлелась водная гладь, покрытая туманом, прорезающий ее нос лодки, брызги, которые летели с весла в лицо, и скрип уключин. Было в этом что-то будоражащее и манящее. Так что каждый раз, когда среди проплывающих за окном полей выступали серо-голубые ленты рек, Лайне хотелось найти на берегу лодку и покататься.       Изрядно запыленный экипаж колыхался на ухабах, а бодрый лошадиный топот отсчитывал последние версты до Роденкриде. Этот некогда неизвестный городок на северном тракте сотню лет назад превратился в одно из священных мест луны. Здесь, неподалеку от парка, храма и путевого императорского дворца, находилась скромная усадьба герцогов Аргаст. Когда-то им принадлежал местный замок с длинной крепостной стеной. Но после взрыва, уничтожившего династию Киневардов и всю стену, кроме одной башни, освященная луной земля перешла в распоряжение короны. Аргастам остался небольшой участок, где построили трехэтажный, вырастающий из холма дом. Там и появилась на свет Лилиан, нынешняя его хозяйка и единственная наследница титула.       Лайной ее называл когда-то дедушка. Родители почти не сокращали изящное имя. Тем не менее, попав в пансион ордена Лилейника, она попросила всех товарок называть ее Лайна. Старое имя осталось в другой жизни, а его близость к названию ордена казалась насмешкой. Начальница пансиона не понимала этого стремления, но после вдумчивого разговора с воспитанницей — одобрила. Переехав в Хадри, главную резиденцию ордена, Лилиан окончательно превратилась в сестру Лайну.       Тем временем экипаж миновал высокие холмы, на которых кое-где зелень перемежалась земляными насыпями. Экономка поместья, сопровождающая герцогиню Аргаст, успела рассказать, что здесь стояла гафельдская армия, готовясь дать бой. Но не сложилось: враг дал прекрасную возможность его разбить восточнее, возле Дерсы. За следами, оставленными суровой поступью войны, расстилались родные черты мира: множество миловидных домиков, прицепившихся к не таким высоким, но тоже выразительным холмам. Вскоре показались и ворота поместья. Прихрамывающий сторож распахнул их перед экипажем, а молодая герцогиня уже выбралась наружу.       — До дома сама дойду, — с улыбкой крикнула она экономке. — Вещи — в мою комнату, а ещё откройте дверь на второй этаж.       И, не дожидаясь ответа, Лайна уже шла прямо по густой траве, мимо дорожек, к склону холма, который подножием касался дома. В детстве она считала, что подняться сюда значит встретиться взглядом с лесом. Лес простирался к востоку от усадьбы, пряча за собой рассветы, высокий, темный и безграничный. Хотя часть их сада заполняли такие же сосновые деревья, под сенью которых чахли травы и блуждали запахи сырости, но они казались родными. Лес, угрюмо качающийся под сильными восточными ветрами, олицетворял собой нечто безликое и оттого непостижимое.       Повзрослев, Лайна определила для себя, что эти чувства — следствие заботы няни. Шустрая девочка, бегающая по всему саду, могла бы перелезть через ограду. А страх перед какими-то удивительными явлениями влиял на нее больше страха перед наказанием. И все же, стоя сейчас возле венчающей холм беседки и глядя в невидимые глаза леса, Лайна почтительно склонила голову. Высокие стволы, сливающиеся в сплошную темно-коричневую стену, остались чем-то величественным и непостижимым.       Дом тянул к небу черепичную крышу и массивные трубы прямо из основания холма. Лет пятнадцать назад отец пристроил к его вершине небольшой ажурный мост, ведущий на веранду второго этажа. Сложно было сказать, в чем его польза, но маленькая Лилиан этот мост очень любила. Вот и теперь хотела зайти в дом именно через него, потому и попросила открыть с этой стороны дверь.       Проскользив рукой по всей длине перил от холма до веранды, Лайна шагнула в бальную залу, совершенно пустую. Лишь в углу стоял рояль, в другом — пара стульев, да спускались с окон величественные занавеси — темно-синие с золотыми узорами.       Было совсем тихо, и лишь ее шаги гулко перекатывались под высокими потолками. Герцогиню Аргаст ждали в столице, в особняке Сегардов, а вовсе не в Роденкриде. В поместье за плату могли разместиться богатые гости, но приезжали они только в праздничные недели, посвященные луне.       А ведь когда-то здесь постоянно звучала музыка, кружились пары. Но после жуткой ночи, когда убили императрицу и ее первого советника, над Аргастами нависла пугающая туча. Мать и отец ходили нервные, бледные, не принимали гостей и регулярно ездили на допросы в главное управление имперской службы безопасности. Маленькая Лилиан в такие дни забивалась в свою комнату и молилась, чтоб родители вернулись домой.       Она знала, что Ференца и Лорина Сегардов арестовали, что город наводнили солдаты, что среди слуг идут самые небывалые сплетни, а над Каной даже посреди ночи рдеет зарево розово-бордового цвета и блестят искры магической энергии. Друзья советовали герцогу Аргасту уезжать, пока не поздно. Он упорно отказывался: этого от них и ждали, не имея никаких доказательств. Бежать значило бы расписаться в своей виновности. Лилиан пыталась расспрашивать мать — та качала головой и твердила, мол, это ошибка. Скоро все поймут, что Аргасты ни при чем. В то же время в их окна начали лететь камни. Народ открыто возмущался, почему изменников и заговорщиков ещё не арестовали.       Лилиан запомнила день, когда в парадную дверь ворвался малочисленный отряд, предводимый худым бледным человеком в красном. С улицы ему вслед неслись яростные выкрики. Однако он лишь на пороге остановился, чтобы ледяным голосом заявить:       — Все любезные вашему сердцу заговорщики находятся в императорском дворце, — и захлопнул за собой парадную дверь.       Отец смотрел на него с явным недоверием, мать — со скрытой надеждой. Молодой человек некоторое время помолчал, оглядывая их в ответ.       — Обвинения с вас сняты, — наконец сказал он. — Но здесь лучше не оставаться. Его Величество Дориан возвращает Аргастам их старые земли в Экоре, вот предписание, — рука в черной перчатке протянула отцу сложенный лист. — Думаю, в ваших интересах отправиться туда незамедлительно.       — Его Величество Дориан? — удивился герцог Аргаст.       — Это ссылка? — выпалила мать почти одновременно с ним. Отец дернул ее за руку.       Гость медленно приподнял брови.       — В вашем положении это лучшее, не находите? Я ничего не имею против вашей фамилии и очаровательной розы на гербе. Но для общего спокойствия лучше показать, что вы выходите из игры. Возвращение Экоры — это извинение императора за преступления его отца, а вы решили туда уехать, чтобы переждать непростое время.       — За преступления его отца? — в ещё большем изумлении повторил герцог Аргаст.       Гость кивнул.       — Сэмерс Хаз будет казнен послезавтра на главной площади города за подготовку переворота и убийство своей супруги. Я не рекомендую вам при этом присутствовать.       С того дня пугающая туча ушла, но жизнь не вернулась в прежнюю струю. Родители уехали в Экору, климат которой был вреден для детского здоровья, а потому Лилиан поступила за казённый счет в роденкридский пансион. Принадлежал он ордену Лилейника, и здесь учились девочки с хорошими магическими способностями, чтобы в будущем стать сестрами ордена. В пансионе она и получила известие о смерти обоих родителей от вспышки холеры.       Лайна вышла из залы и в конце коридора обнаружила винтовую лестницу, как в старинном замке, ведущую к черному ходу. Торопливо сбежала по ней вниз, пока не закружилась голова. Железные ступеньки ухали и дребезжали под быстрым перестуком ее ботинок. Внизу уже суетились слуги, вынося вещи из экипажа. Далекая колокольня возле роскошного храма луны, главной достопримечательности Роденкриде, пробила половину пятого. Времени оставалось совсем мало. Обнаружив в одной из нижних комнат письменный прибор и наскоро набросав весточку дяде, Лайна отправилась в парк.       Встреча с Хейаном Камтом была назначена на пять часов. Сначала очень хотелось ее оттянуть, и хорошо бы на пару дней, но потом Лайна собралась и решила покончить с самым неприятным сразу. Чтобы затем спокойно навестить все любимые места, не ощущая над собой нависших дел.       Лайна приехала сюда впервые за семь лет, прошедших с похорон родителей. Признаться, она и не надеялась увидеть Кану и Роденкриде. Порядки в ордене были строги. Однако пять дней назад ее вызвала к себе магистр Мадлен и поинтересовалась, скучает ли сестра Лайна по родному городу.       — Я люблю столицу, но люблю и Хадри, — вежливо отозвалась та.       — А как ты смотришь на то, чтоб съездить в Кану на несколько дней?       — Я исполню любое ваше поручение, — склонила голову Лайна, все ещё играя роль послушной дочери, а затем ей надоело: — И очень здорово, если будет время побывать в дорогих мне местах. Надеюсь, с дядей ничего не случилось?       — У графа Сегарда все хорошо, — магистр Мадлен улыбнулась. — Дело в другом обитателе столицы, до сих пор уверенном, что я охочусь за его письмами и вашими ответами.       Лайна вздохнула.       — Опять Хейан Камт.       Это длилось уже пять лет. Сначала было забавной игрой, потом — чем-то совершенно странным. Лайне пришлось несколько раз написать, что она верноподданная его величества Дориана и не видит никаких прав на трон, якобы принадлежащих Аргастам. Чтоб он находил новый способ тайнописи и с его помощью сообщал, мол, он понял, что начальница снова перехватывает почту. После этого Хейан притворялся, что просто любезно переписывается с родственницей своего покровителя. Рассказывал о нюансах магии, делился забавными событиями из жизни. Лайна не понимала, как воспринимать такого знакомого и что с ним обсуждать. И писала какую-то ерунду, которую Хейан воспринимал удивительно серьезно. Со временем их общение стало чем-то, что вносило разнообразие в обыденную орденскую жизнь, и Лайна поймала себя на том, что с нетерпением ждет нового письма. Особенно в периоды, когда он тактично выдерживал паузу и ничего не говорил о правах Аргастов.       — Пора разобраться с этим раз и навсегда, дитя мое, — Мадлен была серьезна. — Ты поедешь в Кану на несколько дней. Встретишься с ним лично, объяснишь, что и в самом деле верна Его Величеству.       Лайна нахмурилась.       — Целая поездка ради этого? Если вы опасаетесь его влияния на меня, можно просто прекратить переписку. Столько лет терпели — что изменилось теперь?       — Хейан Камт стал рисдреном. А это значит две вещи: во-первых, он примирился со своим орденом, во-вторых, приобрел большую силу.       — Рисдреном? — ахнула Лайна. — Сколько ему? Двадцать четыре? Не верю, что это исключительно из-за заслуг в магии.       — И правильно делаешь. Никто не верит. То, что магистр карадильцев согласился с явной фальшью, мне тоже не нравится.       — Я удивлена, что магистр в принципе стал с ним разговаривать. После того скандала, с которым эрцгерцог покинул орден.       Мадлен аккуратно поправила на груди магистерскую звезду, выделявшуюся тусклым бронзовым блеском среди желтого шелка ее платья.       — Стал бы, если б знал, что получит выгоду. Но это ещё одна загадка: отчего Хейан Камт захотел принести выгоду ордену, который когда-то покинул? Так или иначе, его возросшей силой, м-м-м, озабочены. И лучше уж новому рисдрену Гафельда знать, что ему нет никакого смысла противостоять императору.       — Не уверена, что смогу на это повлиять, — Лайна вздохнула. — Но могу отчасти узнать, как он стал рисдреном. Такой человек, как эрцгерцог, захочет всем доказать, что это было честно.       Мадлен кивнула ей с милостивой улыбкой:       — Я же говорила, что ты отлично подходишь.       Лайна опустила глаза, подражая самым лицемерным сестрам, и не стала говорить, что она не согласна.       Если честно, сначала хотелось отказаться. Годы эпистолярного знакомства с Хейаном Камтом дали Лайне понять, что этот человек плохо воспринимает чужие советы. Находясь в сотне верст от него, герцогиня Аргаст — спасибо дядюшке — представала прекрасной фигурой. Но при личной встрече повлиять на него она не сможет. А значит, Хейан обидится, и вся эта удивительная переписка канет в небытие. Думая об этом, Лайна злилась на его упрямство, из-за которого теперь переживала. Потому что не знала, как преподнести эрцгерцогу правду и остаться его другом.       Но Мадлен поступила хитро, начав разговор с Каны. Лайна говорила о Хейане, а перед глазами вставали картины столицы, их усадьбы, сада и парка. И она не выдержала. Хейан и дядюшка будут разочарованы, Мадлен тоже будет разочарована, но что тут поделать. Зато можно будет обойти все знакомые места и услышать их задумчивую тишину.       Он ждал в условленном месте, возле беседки. Невысокого роста, худой и какой-то нескладный, Хейан Камт смотрел в направлении главной аллеи. Лайна шла из глубины парка и могла спокойно рассмотреть его со стороны. Неброский серый костюм, волосы цвета темного меда и забрызганные грязью сапоги. Лицо эрцгерцога, погруженного в свои мысли, оставалось холодным, а глаза смотрели вдаль с непонятной грустью. Он притопывал ногой в такт неслышимой музыке, а в руках задумчиво вертел несколько обрывков плетений. Заслышав сбоку шаги, Хейан Камт мгновенно повернулся — движение это было изящным, сглаживающим угловатость его фигуры. Лицо сразу как-то ожило, на губах появилась мягкая улыбка. Теперь Лайна видела, что у него красивые светлые глаза и по-особенному располагающий к себе взгляд, правда, все ещё оттененный непонятной грустью.       — Рад наконец увидеть вас, а не ваш портрет, — он склонил голову.       — Тоже рада вас увидеть, но не надо говорить, что в жизни я лучше, — парировала с улыбкой Лайна. — Это слишком скучно, Хейан. Кстати, можно как-то сократить ваше имя?       — Оно и без того короткое, нет? — на лице эрцгерцога мелькнуло недоумение.       — Это не значит, что его нельзя сделать короче. Меня вы можете называть просто Лайна, а вас, если будет позволено, я сокращу до Хэна. — Он только выразительно хмыкнул. — У меня много причуд, будьте к этому готовы, — продолжала Лайна с прежней невозмутимостью. — А вообще я сокращаю имена людей, которым доверяю.       — Мне чувствовать себя польщенным?       — Безусловно. А теперь мы спустимся, но не по лестнице, а вон по той тропинке. Поддерживать меня за руку необязательно.       Хэн выразительно вскинул брови, однако ничего не сказал. Тропинка небрежно обвивала крутой склон холма, но в сухую погоду не создавала опасности. А на парке, видимо, так и не пролился дождь, хотя их экипаж с утра намочило. Лайна скользила первой, перепрыгивая с одной подходящей выемки на другую. Они оба молчали, пока не очутились на узкой дорожке, выложенной голубоватыми камнями.       — Вот уж не думал, что навыки, полученные в карадильских горах, пригодятся при первой встрече с вами, — произнес голос Хэна сзади.       — О, точно, — Лайна двинулась по дорожке. — Давайте начнем с этой любопытной темы, которую было неудобно поднимать в письмах. Как вы относитесь к тому, что я из Лилейника?       — А как вы относитесь к тому, что я карадилец? — прозвучало над самым плечом: Хэн догнал ее несколькими быстрыми шагами. — Ваш дядя оправдал вас передо мной сотню раз, так зачем спрашивать?       — Затем, что я имею дело с вами, а не с дядей. И я знаю, что такое раздор между орденами магов.       Хэн посмотрел ей в глаза, но не ответил, а продолжил идти рядом. В эти пару минут тишины, глядя на него, Лайна все удивлялась, насколько встреченный ею человек отличается от образа, составленного по письмам. Эрцгерцог, к которому она привыкла, был целеустремленным, суровым и немногословным. Кем-то из тех рыцарей, что ведут за собой войско в неведомые земли. Невысокой фигуре Хэна не шли ни доспехи, ни славные победы: в нем оказалось слишком много некой хрупкости и задумчивости.       — Я знаю, что мы сможем отбросить противоречия орденов ради более серьезных целей, — произнес Хэн. Снова замолчал, глядя ей в глаза. Вот тут бы и сказать, что нет никаких серьезных целей, но Лайна медлила, словно ждала, что следом за старым образом сама собой превратится в пыль и недоразумение с правами Аргастов. А Хэн посмотрел вперед и скривился: — Вот гадость!       Они стояли на развилке, напротив невысокой мраморной стелы, которую венчал золотой вензель, настолько причудливо выплетенный, что можно было лишь гадать, какие буквы он запечатлел. Пониже висела черная табличка с давно выцветшей надписью.       — А чего такого? — удивилась Лайна. — Я люблю это место. Кажется, оно называется кенотаф, как на полях сражений? Мне всегда было интересно, в честь кого его поставили. Последние крупные битвы здесь были очень давно, когда осаждали Кану в 2862 году.       На лице Хэна застыло неопределенное выражение.       — Для девушки из ордена вы неплохо знаете историю.       — Бывает и такое, — Лайна легонько повела плечом — привычный жест в ответ на привычные удивленные замечания. И продолжила: — В детстве я расспрашивала отца, мне казалось, тут наверняка сокрыта какая-то героическая история. Он сказал — скорее уж, грустная. Потому что это очень грустно, когда о могиле никто не помнит. Вот я и решила, что буду помнить хотя бы я. И носила сюда цветы из сада.       — А не розы? — вдруг спросил Хэн.       На эти слова отозвалась давняя неловкость, плеснув резкой теплотой по щекам.       — Откуда вы знаете? — смущённо пробормотала Лайна. — Да, было дело, только мне крепко попало от садовника. Слишком крупную и ценную розу сорвала. Кустовые ещё куда ни шло, а эту он любил. Поэтому я на всякий случай больше розы не трогала, брала что поскромнее.       Она не стала говорить, что однажды принесла на нагретый солнцем мрамор то, что считала своим детским сокровищем: три больших жёлудя. Но они правда были очень красивые.       — Это необычный кенотаф, — Хэн подошёл ближе и провел пальцем по месту, где была когда-то надпись. — Он не для генерала, погибшего неизвестно где посреди сражения, а для двух людей, тела которых не смогли найти под обвалившимися стенами. И там написано, — он наморщил лоб, — «возлюбленным детям моим». А наверху вензель Его Величества Райнсворта Камта.       — Подождите… — Лайна замерла.       — Ага, — Хэн растянул половину лица в усмешке. — Это мой кенотаф.       Лайна закусила губу. Выводя его на искренность в шаловливом порыве, она почти была готова заявить, что не хочет переворотов и восстановления старой династии. За прошедшую неделю в голове не возникло никакого хитрого способа донести это. Но глядя на него, стоящего возле собственного надгробия, Лайна вспоминала давние слова Мадлен: «Мальчик потерял старую жизнь и мечтает ее вернуть, это неудивительно. Он так и не смог приспособиться к новой». Эрцгерцог с его кривой усмешкой и грустными глазами, и впрямь далекий от этого времени, вообще не походил на человека, способного кого-то свергнуть. А если она сейчас лишит его той самой «серьезной цели», что ему останется, кроме этого кенотафа?       — Не надо говорить, что вы сожалеете, — Хейан Камт снова смотрел ей в глаза. — Это слишком скучно, Лайна.       Она чуть улыбнулась.       — Тогда скажу, что я рада. Рада, что вы выжили и я с вами познакомилась.       — И я тоже рад, — отозвался он серьезно. — Хорошо, что вы решили начать сразу с противоречий. Будь здесь ваш дядюшка, он засунул бы эту тему на пыльный чердак и с улыбкой держал бы дверь, пока за ней бушует пожар. Я предпочитаю развести огонь на открытом воздухе.       Лайна неторопливо двинулась направо от развилки и чудовищно мирного кенотафа.       — Тогда буду откровенна. Я терпеть не могу ваших соратников, меня раздражают их методы, а больше всего — попытки доказать, что наши методы хуже. У меня было несколько неприятных происшествий из-за карадильского ордена, и мне обидно. Но когда я думаю, как это все видят на другой стороне гор, то, клянусь, я не могу их ни в чем винить. А потому предпочитаю держаться подальше от самой вражды. Но, повторяю, — она внимательно посмотрела на Хэна, — я терпеть не могу карадильцев.       — Тогда я скажу, что терпеть не могу лилейников, — в выражении лица Хейана смешались упрямство и какое-то удовлетворение. — А особенно их лицемерие, внешнюю безобидность и хорошие дела напоказ. Ваш орден пытается быть смиренными овечками, а карадильцы, значит, жестокие и во всем виноваты. Клянусь, время, когда наши ордена сотрудничали, было во сто крат хуже честной вражды. Потому что горному ордену доставались и самые тяжелые дела, и самые тяжелые обвинения. Если б лилейники были настолько же честны, как вы, проблем не возникло бы.       — Что ж, теперь мы знаем, что терпеть друг друга не можем.       — А значит, можем спокойно видеть друг в друге людей, а не членов орденов.       — Ну, знаете ли, я бы подискутировала с некоторыми вашими утверждениями… — неопределенно протянула Лайна.       — Всегда готов.       — …но предлагаю в течение ближайших трех дней не затрагивать эту тему. Иначе она закипит и забулькает. Я такого не люблю.       На его лице снова мелькнуло удивление.       — Я думаю, — продолжила она, — что нам стоит серьезно поговорить об этом, но сначала узнать друг друга. Я посмотрю на вас и подумаю, какие аргументы вам подойдут. Вдобавок пообижаюсь хорошенько на ваших товарищей, которые меня обидели, пообзываю их плохими словами и смогу рассуждать нормально, — в этот момент, не выдержав недоуменного выражения собеседника, Лайна рассмеялась. — Хэн, я предупреждала вас о своих причудах.       — Но уже после того, как ринулись в атаку вниз по склону, — язвительно напомнил он.       — Это не считается, одному человеку так атаковать можно, а строй не рассыплется, потому что его нет, — махнула рукой Лайна.       — Не думал, что кто-то из Лилейника может рассуждать про атаки вниз по склону. Признаться, вы ведёте себя как ребенок, но при том слишком умный и талантливый.       Лайна на мгновение нахмурилась, а затем решительно одобрила это определение:       — Пожалуй. Вы думаете, в ордене меня не научили манерам? — она усмехнулась. — Научили, конечно. Но с вами я хотела бы быть искренней, понимаете, Хэн? Я наконец-то приехала домой. Последний раз я бродила по этому парку в одиннадцать. Бегала вверх и вниз с холмов, придумывала всем прозвища, чудила, как хотела. И родители ещё были живы. Я больше этого не верну, но оно остается в моем сердце. И, — Лайна помедлила, — я не хочу от этого отрекаться. Не здесь, не в моем любимом парке.       Лицо Хейана вдруг стало до необыкновенности серьезным.       — Понимаю, — медленно произнес он. — Когда я проснулся и осознал, что все осталось в прошлом, мне были дороги любые мелочи оттуда. Кроме того, что связано с отцом, но в нынешнем Гафельде только его, увы, и почитают.       — А кто, на ваш взгляд, больше заслуживает почитания? — прищурилась Лайна.       — Императрица Карнатион была одним из самых достойных людей, которых я знал. Но ее помнят только как мать Матисса.       — И все же, признайте, на фоне других правителей Райнсворт Камт выглядит сносно, а после смерти Матисса он предотвратил гражданскую войну.       — После смерти Матисса, — повторил Хэн. И снова остановился, глядя на Лайну, а носок его сапога отбивал по влажной земле какой-то ритм. В этом тихом стуке и едва слышном дуновении ветра прошло полминуты, за которые черты лица эрцгерцога сделались жесткими. В его глазах загорелось что-то сильное и яростное. — Смерти необычайно выгодной, после которой было уничтожено большинство влиятельных людей Гафельда под предлогом, что виноваты именно они, — Хэн проговаривал слова быстро и четко, все так же отбивая их носком сапога, и с каждой фразой его голос нарастал. — Слишком мерзко это выглядит и, увы, слишком подходит моему отцу. Буду честен, не помню, как умер Матисс Киневард и отчего все взорвалось. Но я помню его последние слова. Он сказал: «Будь ты проклят, Камт», — на этом моменте губы Хэна болезненно дрогнули, голос упал почти до шёпота. А в следующее мгновение уже звучал в полную силу: — И поэтому я думаю, что мой отец — убийца. Скорее всего, не сам. Он никогда не делал неудобные вещи сам, устраивал все так, что ответственность несли другие. Ничего нового, узурпатор расправляется с предшественником, но это сделал мой отец, причем в отношении моего лучшего друга. — Хэн снова замолчал. И добавил с холодной злостью: — Такое я никогда не прощу.       — Понятно, — пробормотала Лайна. — Но вдруг он не убийца? Ни прямо, ни косвенно?       — Убийца, — отрезал Хэн. — Хотя бы в отношении тех, кого казнили или сослали с лишением имущества за то, чего они не совершали.       — Но если они и впрямь были причастны к смерти Матисса?       — Не были. Анджер Альнин — ещё один честный и достойный человек, чье имя измарали в глазах потомков, — Хэн с досадой рубанул ладонью по воздуху. — Да, он укрепил полотно между сторонами мира, повесив на него «занавес», чтоб закрыть Матиссу путь на изнанку и к источникам. Не более того. Анджер был верен Бурому ордену и не очень любил своего императора, но не поднял бы на него руку и не устроил бы взрыв.       — Как по-вашему, он похож на своего внука? Я про Роджера, первого советника императрицы Франгальт, который погиб в ночь пробуждения вашей сестры. Интересно вышло, что у них почти одинаковые имена. Хотя он был непростым человеком, но честным и преданным… возможно, потому и непростым.       — Учитывая, что я слышал о Роджере, сходство действительно есть, хотя Анджер, конечно, был куда более дипломатичен, — хмыкнул Хэн, выглядя почти спокойно. — Ещё более забавно, что теперь всем заправляет сын Роджера Таргисс, а это полный антоним слов «честь» и «преданность». Необычная судьба фамилии: одного Камты уничтожили, двух других приблизили к себе и поставили над всеми.       Хэн двинулся с места первым, а Лайна в некоторой растерянности последовала за ним. Она находилась под впечатлением от услышанного, но старалась рассуждать здраво. В конце концов, слова «будь ты проклят, Камт» ещё ничего не означали.       — И все же ваша сестра, которая хорошо знает вашего отца и была вместе с вами при взрыве, служит новой династии.       Хэн скривил губы:       — Разумеется, она же привыкла подчиняться отцу и перенимать его мнение. Это от меня всегда были проблемы, ну да за сто лет ничего не поменялось. Теперь у нас святая и благородная эрцгерцогиня, охраняющая двоюродного правнука, а ее брат непонятно чем возмущается, и опять все ему не так. Но раз уж я сын великого императора Гафельда, — Хэн снова горько усмехнулся, — то мне и исправлять то, что он натворил.       Лайна замедлила шаг и запрокинула голову, глядя на небо в обрамлении зеленых крон. Было пасмурно и ветрено. Ей это нравилось: никакого солнца, бьющего в глаза, и можно слушать, как ветви склоняются друг ко другу, шелестят о чем-то на своем языке и внимательно выслушивают ответ.       В очередном моменте молчания Лайне вспомнилось прочитанное в детстве стихотворное сказание о Матиссе, его друзьях и луне. Было оно довольно скучное и начало нравиться со второго-третьего раза. Хейан Камт здесь представал кротким и примерным, глубоко верующим мальчиком — в общем, все звучало примерно как вступительная часть в житиях святых. Однако во второй половине сказания, особенно при перечитывании в более позднем возрасте, Лайна заметила печаль, которую не мог скрыть торжественный стиль. Высокопарные слова о принесенной жертве и велеречивая скорбь о стране, которая погрязла во тьме, мешались с маленькими пронзительными деталями, разом превращавшими легенду в жизнь настоящих людей, которая внезапно и трагично оборвалась на самом взлете. Когда они с Хэном начали переписываться, Лайна окончательно убедилась, что все это скорее вымысел поэта. Но сейчас казалось наоборот: настроение из второй половины сказания ложилось на человека, идущего рядом, очень хорошо.       А ещё Лайна начинала понимать, почему у нее сложился столь неправильный образ. Хэн отвратительно отражался на бумаге. Самые интересные и умные мысли звучали слишком сухо, да и каждое его письмо было в два раза меньше, чем ее. Всем этим строкам категорически не хватало живой мимики Хэна, его порывистых или изящных движений, оттенков голоса. Иногда они все же врывались туда, куда не могли поместиться, и тогда какие-то слова или фразы вдруг оказывались в пару раз крупнее соседних, а буквы, и без того едва соединенные друг с другом, рассыпались на значительное расстояние, как в печатном тексте. Пожалуй, если б он прочитал ей вживую все то, что писал, оно приобрело бы совсем другое значение.       — Вам наверняка говорили, что я стал рисдреном.       — Мне много чего говорили, — Лайна неторопливо вернула взгляд к его лицу.       — Ну конечно, это настолько неправильно, — на губах Хэна появилась довольная ухмылка. — Посвятить в рисдрены того, кто покинул орден, а вдобавок слишком молод. Но возраст не помеха магическому искусству. Да и вообще, — он рассмеялся, — я старше любого мага в этой стране, не считая эрцгерцогини.       — Дело не в числе лет, а в опыте. Впрочем, если б человек вашего возраста непрерывно находился у источников ордена и работал над своим мастерством, это посчитали бы удивительным, но не невозможным.       — А я, значит, бездельник? — живо откликнулся Хэн. — Тут загвоздочка, все помнят аттебаутскую битву, исходом которой Гафельд обязан мне. И вряд ли она состоялась бы, если б я остался сидеть в горах.       — Как вы догадываетесь, Аттебаут считают демонстрацией силы, а не умения, хотя мне сложно судить. И все же, почему магистр ордена согласился присвоить вам звание рисдрена?       — Намекаете на тот роскошный скандал, с каким я ушел? О, поверьте, магистр получил бы выгоду вне зависимости от того, опозорюсь я или нет. Реальную или моральную. Увы, вместо того, чтоб лицезреть мою мучительную смерть от внутренней стороны, ему пришлось довольствоваться усилением позиций ордена. Не менее скандальным, разумеется, — Хэн пожал плечами. — Кажется, он больше надеялся на мучительную смерть.       Это звучало немного жутко, учитывая, что в начале их переписки не раз мелькали слова о близкой дружбе с магистром. Они, конечно, были такие же сухие и невыразительные, как и прочее. Но сейчас Лайна сопоставила их с порывистыми чувствами, которыми был наполнен Хэн, с его печальными глазами и подчёркнуто насмешливым тоном последних слов. Картина выходила вовсе не забавная.       — И как вам удалось разрушить его надежды? — поинтересовалась Лайна, принимая игру «давай закроем иронией то, что когда-то было дорого».       — А что самое сложное в звании рисдрена? Сопряженность с внутренней стороной, — на эту тему Хэн говорил с удовольствием, видимо, давно планировал объяснения. — Сплести костюмчик из заклинаний — дело кропотливое, но недолгое. Я справился за шесть месяцев. Однако порфира основана на внутренней стороне и стремится изменить или подчинить владельца. К этому и не готовы молодые маги, а я провел на изнанке сотню лет и выработал устойчивость.       Лайна задумчиво кивнула. Это объясняло ситуацию, но не разрешало всех противоречий. Хэн и впрямь получил звание справедливо, но равноценно ли оно аналогичным званиям тефалийцев и корлентов?       — Знаете, странно видеть вас рисдреном, потому что вы вписываетесь только в одну грань этого понятия, — Лайна заговорила тише и медленнее, как всегда делала, настраиваясь на обстоятельное рассуждение. — Подобные звания получают после бурной жизни и обширного магического опыта. Маг и его порфира — это ходячие энциклопедии, чего о вас не скажешь. Но у вас есть могущество рисдрена, то есть близость к изнанке и возможность использовать плетения гораздо быстрее и в огромном объеме. Вы стали очень сильной фигурой, притом недостаточно авторитетной в отношении знаний и умений.       Ей на ум пришла интересная метафора. Лайна любила такое больше всего: когда длинные рассуждения завершал ёмкий образ. Это означало, что она нащупала свое видение того, о чем говорила, и смогла вычленить суть.       — Помните, название «порфира» дано не только в честь царской одежды, но и в честь камня? Резьбой по нему может заниматься лишь очень искусный мастер. Но один тефалийский скульптор изобрел хитрый способ закалки инструментов, позволяющий им преодолеть необычайную твердость порфира. Это ваш случай.       — Вы правы, — кивнул Хэн. — Многим нравится считать меня безыскусным выскочкой — пусть считают. А авторитет заработаю, когда верну стране магию. Да, теперь, когда я обладаю такой силой, а вы наконец прибыли в столицу, мы можем заняться этой проблемой.       Внутри что-то ёкнуло. Лайне не понравились эти слова, а ещё ей совершенно не нравилось, что именно сейчас магистр Мадлен решила прояснить их отношения.       — Послушайте, — с осторожностью произнесла Лайна, — в ваших выдающихся способностях я не сомневаюсь, а вот в своих — сильно. Я девять лет нахожусь среди магов и знаю себе цену. Со временем из меня выйдет недурный аллерен, но мои таланты не превосходят тех опытных людей, которые годами бьются над возвращением магии.       — Эти люди не наследники Киневардов, — возразил он возмущенно.       — Хэн, Аргасты все время были под рукой у Камтов, и если все дело в крови, то их бы уже использовали. А если необходимо быть на троне… Что ж, при самом смелом прогнозе вы не коронуете меня, пока не вернете магию, и наоборот.       Теперь Лайне не понравились уже собственные слова. Они звучали не как теоретическое допущение, а как согласие.       — Видите ли, — Хэн растянул губы в лихой ухмылке, — Аргасты имели дело не с теми Камтами.       Этот разговор надо было выводить в безопасное русло. Воспользовавшись очередной паузой, Лайна прибегла к излюбленному оружию: расчленению ситуации на отдельные тезисы. Так было удобнее разбивать чужую позицию.       — Послушайте, мне от вас нужны объяснения по нескольким вещам. Во-первых, чего вы ждёте от Аргастов как от наследников Киневардов в общем и родственников Матисса в частности. Во-вторых, почему вы можете больше, чем другие императоры и рисдрены. Я слышала о вашей очень сильной связи с источниками, но хочу знать, как она сработает и почему так не выходит у вашей сестры. Ну и, в-третьих, почему именно объединение наших усилий может раскрыть источники.       Хэн несколько раз моргнул, переваривая ее слова.       — Хорошо. Начну с первого. Способности вашей династии больше всего проявляются, конечно, на троне. То есть после коронационного обряда конкордата. Киневарды лучше других людей подходят, чтобы влиять на явления изнанки снаружи и внутри. Это крайне важно в сложных ситуациях, например, когда магия начнет возвращаться. Да и до того. Нужно ведь пройти путем, с которым справился только Матисс. По правде сказать, никто точно не знает, как работают источники, хотя Таргиссу много рассказывал коридор, а то, чего он не знает, могу почувствовать я. Но все равно много белых пятен. Поэтому Киневарды здесь пригодятся. Даже без конкордата у них есть способность проходить сквозь полотно между внутренней и наружной сторонами мира. Пока что ваша помощь мне нужна, чтоб дойти до источников, не прося кого-то из магистров наших любимых орденов или несравненного Мага Коридора. И, возможно, вместе разобраться с чем-то на изнанке.       — За последние пятьсот лет только один Киневард известен успешными путешествиями сквозь полотно, — возразила Лайна. — Возможно, все боялись повторить участь Вилленса, погибшего на коронации. Но факт остаётся фактом. Повторяю, Аргасты были под рукой у Камтов. И никто не пытался с их помощью повелевать внутренней стороной. Из чего можно сделать вывод, что Матисс был редким исключением. Да, я тоже могу быть исключением, но вероятность этого, м-м-м, единица, поделенная на количество императоров за пятьсот лет. В лучшем случае.       — Однако граф Сегард передавал мне слова Роджера Альнина о том, что у вас выдающиеся способности. По сравнению с другими Аргастами.       От этих слов Лайна почувствовала себя совершенно неуютно.       — Роджер мертв, и его не спросишь, что он имел в виду. Но давайте поговорим о других Альнинах. Ведь Таргисс благодаря связи с духом коридора может проникать на изнанку, когда вздумается. Тогда почему он ещё не раскрыл источники?       — Для этого надо быть мной, в крайнем случае — эрцгерцогиней, — на этих словах Хэн чуть скривился. — Но ее связь с источниками работает куда хуже, а почему — это надо спрашивать не у меня. И она не рисдрен.       — Я просила вас раскрыть тему связи.       — Извольте, — Хэн тряхнул головой. — Сто лет назад я и моя сестра сопровождали императора Матисса на внутреннюю сторону. Источники у разных стран свои, но у Гафельда это огромная емкость энергии, которую принято называть Накопителем. Матисс получил над ней контроль и закрыл магию, чтоб обессилить Бурый орден. То ли после этого, то ли после взрыва у меня и эрцгерцогини необычайно тесная связь с источниками. — Лайна заметила, как он избегает называть сестру по имени. — Поэтому я достаю больше энергии, чем кто-то использует за всю жизнь. Источники не подпустят к себе других магов, а вот меня — запросто. Если хочешь знать, это коридор говорил Таргиссу ещё много лет назад: повторить путь Матисса могу только я.       — А что значит повторить его путь?       — Пройти на изнанку, попасть в лунный грот и найти там шкатулку, в которой хранится Накопитель. Чтоб получить над ним власть, надо будет подобрать ключи, то есть подчинить блокирующие заклинания, которые назвали ключами. Они сложные и требуют владения большим количеством плетений, потому я так рвался получить звание рисдрена. И вообще источники не предназначены для того, чтоб ими распоряжались люди. Поэтому одного только мастерства недостаточно, иначе б этим давно занялся Таргисс, нужно чувствовать. А здесь моя связь очень кстати. Если Матисс просил помощи грота, то я могу обойтись без нее.       — Подождите, — Лайна наморщила лоб. — Я думала, лунный грот — это старое святилище, погибшее во время взрыва. Хотя, когда я читала наверняка известное вам сказание, мне он представлялся эдаким причудливым и таинственным местом, как из старой сказки.       Хэн сделал резкий вдох и шумный выдох.       — Вы окажете мне услугу, если не будете вообще никогда упоминать об этом сказании. Меня от него тошнит. С какой-то стати я во время своего столетнего сна слышал, как рядом поет голос, и пел он разное, но нередко повторял отрывки оттуда. Странный выбор, потому что это приторная гадость про несуществующих людей. А вот грот и впрямь реален. Он, как и коридор, находится на внутренней стороне мира, а в нем живет древний дух, с которым говорил Матисс. Это глупое сказание все упростило, там человек может напрямую просить помощи у луны.       — То есть грот существует, и в него можно попасть. — Лайна не раз представляла себе эту картину. Ступеньки, спускающиеся в воду, причудливые витражи, мощные колонны, которые поддерживают вход. В глубине его — темнота и только одна свеча, озаряющая центральный жертвенник. А луна льет сверху мягкий свет, который стекает по ступеням, растворяясь в воде. — О, в таком случае я мечтала бы побывать внутри!       — И вы там побываете, обещаю, — торжественно произнес Хэн.       Одновременно с его словами где-то вдали явственно прозвучал грохот. Лайна в растерянности перевела взгляд на пасмурное небо.       — Гроза началась? С утра уже был дождь…       — Надеюсь, мы здесь не промокнем, — пробормотал Хэн.       — Скорее нас убьет молнией из-за высоких деревьев, — она усмехнулась. — Но давайте держаться ближе к тем частям парка, где есть беседки.       Они шли, периодически прислушиваясь, но гром не повторялся. Лайна, заметив в траве знакомые ярко-желтые лепестки, сорвала стебель с гроздью причудливых цветков.       — Такие интересные, — она улыбнулась. — Я их в детстве очень любила. Девочки называли их башмачками, а я — золотыми лодочками, и мы спорили, какое название лучше. Только тогда они росли не здесь, а в южной части, где большие декоративные клумбы.       — Вы со всеми растениями парка знакомы? — хмыкнул Хэн, не зная, видимо, как относиться к таким фактам.       — Была знакома, — невозмутимо пожала плечами Лайна. — В детстве меня не раз водили на прогулки, а когда здесь находился пансион для будущих сестер Лилейника, я знала парк как свои пять пальцев. Цветы — моя отдельная любовь.       — Здесь был пансион Лилейника, в самом деле?       — Был. Пока я их не выгнала, — Лайна рассмеялась. — Это ужасная история, Хэн, и секрет, который я никому не открывала. Но ради вас могу сделать исключение.       — Я заинтригован, — он учтиво наклонил голову.       — Мне было одиннадцать, и я относилась к магии несерьезно. Мне снились сны, такие яркие, что я все утро ходила под их настроением. Я видела, что ночью в старой парковой башне горит свет и чей-то голос зовет меня к себе. Я просыпалась каждый раз под утро, а так хотела встать посреди ночи и прийти к башне. Поэтому решила поиграть и придумать свой ритуал, чтоб все случилось на самом деле. Было пятнадцатое число, я нашла в саду лунник, лилейник и львиный зев, они все на букву «л», а это пятнадцатая буква в алфавите. Я сложила их вместе, соединила сочиненным плетением, представляя, как будет прекрасно наконец зайти в башню.       Последние слова Лайна произнесла со смущением, ожидая увидеть на лице Хэна насмешку, но он смотрел с настоящим интересом, чуть нахмурив лоб, словно пытался что-то додумать. Она вдруг осознала, насколько сильно стеснялась той ночи, а больше всего — звенящего и теплого ощущения чуда, охватившего ее в момент проведения ритуала.       — И у меня получилось проснуться и выйти к башне. Там и впрямь горел свет и звучал голос. Только вся она оказалась опутана зелеными ветками, и когда я попыталась их отодрать, я поняла, что это лунник, львиный зев и лилейник. Хотя они никогда не растут, как лианы. Это было так удивительно, — Лайна улыбнулась, вспоминая, — сначала робко и смущенно, а затем широко. — Но я отодрала их все, а под ними оказались вьющиеся розы, да с такими крупными цветками. И все же я открыла дверь. С очень странным звуком, как будто ткань рвется. Свет погас, стало вдруг темно и жарко. Я помню только бархат. Там почему-то был бархат, такой же красный, как эти розы.       Хэн замер, услышав последние фразы.       — Вам было одиннадцать… Сейчас, кажется, двадцать, то есть это случилось девять лет назад?       — Да, девять лет назад, — Лайна коротко кивнула и заговорила быстрее, словно боясь, что ей не дадут рассказать до конца: — Я после этого проснулась у себя в постели, еще не рассвело, а нас всех поднимали, чтобы срочно собраться и уехать. В парке случилось мощное магическое волнение, и, чтоб это не затронуло пансионерок, их отправили в Хадри. А потом мы не вернулись. Вот так оно и получилось.       — Девять лет назад, — медленно выговорил Хэн, — я проснулся после столетнего сна в старой парковой башне. Граф Сегард рассказывал потом, что меня нашли на огромном полотнище из красного бархата, в складках которого лежали розы. Одну из них я потом увидел, но она рассыпалась прямо в моих руках.       — Подождите, — теперь уже она ошеломленно замерла. — Так, получается…       — Получается, именно вы пробудили меня от сна. — Хэн замолчал на некоторое время, а потом улыбнулся. — И вы говорили, что у вас нет никакой силы.       Лайна мотнула головой:       — Я не сделала ничего. Просто услышала ваш голос, вот и все. О, взгляните! — вдруг воскликнула она, останавливаясь.       Дорожка под их ногами раздваивалась, и ту ее часть, которая уходила вправо, перерезал темный провал огромной ямы. Хэн в несколько быстрых шагов обогнал спутницу и первым приблизился к возникшей дыре.       — Осторожнее, может, там ненадежные края, — неслись ему вслед предупреждения Лайны. — Я слышала о том, как подземные источники размывают землю или проваливается мостовая над старыми каналами.       — Может, кто-то кого-то и размывает, — Хэн стоял совсем близко к яме, и лицо его было полно решимости, — но именно здесь и именно сейчас? Проход к лунному гроту ведь начинается в подземельях крепости Роденкриде. Той самой, которую снесло сто лет назад, оставив одну башню. Той самой, на месте которой выстроен этот парк.       Лайна восторженно распахнула глаза:       — Так вы хотите сказать?..       — Я хочу сказать, что дал вам обещание и намерен его исполнить.