Глава 3. Лезвие гнева. I-II

      Злоба черными крылами

      Распростерлась над страною,

      Разожгла живое пламя,

      К смертному готовясь бою.

      Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

      

— I —

      Лорд Гаравис Эсет был высоким, но сутулым стариком с мощными плечами и широким шагом. До сих пор их связывали лишь письма, но сегодня Раймонд Эрраго впервые встретился с корлентским лордом, приехавшим на переговоры о мире… и не только на переговоры. Грот нуждался в силе, некогда отданной трем великим родам Корлента — лордам Данам, Эсетам и Руавесам. Поэтому в посольстве принимали участие не только матерые дипломаты, но в первую очередь главы этих родов.       Гаравис Эсет был самым старшим и опытным среди них. Остальные оказались вообще мальчишками, а он много лет занимался магией, но и в политике был хорош. Потому правительство Корлента согласилось отправить его в Гафельд. По договоренности с императором и генералом Эрраго лорды Эсет, Дан и Руавес прибыли заранее. Другие корлентские дипломаты и посольства остальных стран приезжали на следующей неделе. И только Гаравис знал, чем вызвана эта спешка, а потому и стоял сейчас напротив Раймонда.       — Как прошла дорога, как вас разместили? — вопросы звучали размеренно лишь по старой привычке. Ему хотелось говорить быстрее, проглотить не жуя всю вежливую часть беседы и сразу перейти к делу.       — Все хорошо, благодарю, — голос Гарависа был звучным, а слова — неторопливыми. Он производил впечатление надежного человека, несмотря на доносившиеся до Раймонда слухи о его ненависти к Гафельду. — В комнате Далласа Дана недостаточно света, но я поговорил с сопровождающим нас офицером, и он пообещал все уладить.       — Вы не против прогуляться по парку? — предложил Раймонд. Они стояли возле крыльца императорского путевого дворца, в южном крыле которого разместили знатных гостей.       — Благодарю. Мне хотелось бы прикоснуться к местам, где случилось столько удивительных событий.       — Но самое главное произошло здесь, — Раймонд кивком указал на величественный храм.       Корленты верили в луну по-своему, однако место ее явления становилось святыней и для них. Это была главная причина, которой лорд Эсет объяснил желание остановиться на несколько дней в Роденкриде.       — Ошибаетесь, — покачал головой Гаравис. — Главное произошло в пределах парка, а здесь лишь красивое место поклонения.       — И все же, — на лице Раймонда появилась едва очерченная улыбка при воспоминании о силуэте статуи и наполненной светом фигуре. — Нечто очень важное случилось именно здесь.       Гаравис внимательно посмотрел на него, но ничего не сказал. И раскрыл рот, только когда они углубились в широкую аллею:       — Несколько веков назад грот находился в окрестностях Трамины, нашей столицы. И люди знали, что порой он слышит мольбы и с помощью великих родов Корлента выходит в мир через лунные врата, чтоб восстановить справедливость. Но один из родов использовал этот древний ритуал во зло. И грот исчез. По слухам, его и пробудил Матисс, но, возможно, все не закончилось бы так плохо, если б он обратился за помощью к нам. Как бы то ни было, Корлент знает, с чем столкнулся Гафельд.       — Но после смерти Матисса Киневарда вы объявили нас еретиками, неправильно понимающими волю луны.       — Гафельд стал союзником Тефы. А это действительно неправильное понимание воли луны, — отозвался Гаравис с мягкой улыбкой. — То, во что верит страна, неизменно попадет на боевой стяг.       Раймонду вспомнились слова Таргисса о том, что явление луны может спровоцировать новую войну. Мысль об этом отозвалась неприятным холодом. Да, в первые годы правления Райнсворта Камта Корлент и впрямь двинул полки на империю. Тогда великое герцогство Себеана, распластавшееся между их границами крохотным, но своевольным участком лесов и гор, ещё не было союзником Гафельда и позволило врагам сразу вторгнуться на территорию империи. Благодаря помощи Тефы и полководческим талантам Райнсворта Камта удалось отбиться. Но Раймонд считал, что эта война началась не из-за «неверного понимания империей воли луны». Все было куда проще. Король Корлента желал видеть на троне герцога Аргаста, поднявшего восстание. Вдобавок ходили слухи, что новый император подстроил гибель Матисса, сына корлентской принцессы.       Тот конфликт, прозванный войной за гафельдское наследство, затух. Обе страны надолго погрязли во внутренней смуте и дрязгах с ближайшими соседями. А в следующий раз столкнулись спустя девяносто лет, при императрице Франгальт, и эта война закончилась только с ее смертью. Первая корлентская. Даже когда у нее не было номера, все знали, что второй не избежать. Тефа твердо намеревалась разделаться с Корлентом, а Гафельд выступал ее орудием, так что мир, заключённый после убийства Франгальт, следовало бы назвать перемирием. Просто ни у кого не осталось сил сражаться дальше. Вторую корлентскую, стоившую жизни лучшим полководцам империи, развернул уже император Дориан. Теперь завершилась и она — и вновь своеобразной ничьей. Но конфликт, распаляемый амбициями Тефы, должен был разрешиться, как только Гафельд вернёт магию, а с ней и самостоятельность.       — В этот раз вера окажется на знамени мира, — заявил Раймонд с большей уверенностью, чем на самом деле считал.       — В этот раз — да. И, знаете, генерал, за что я вас уважаю? Вы — символ независимости Гафельда, который перестал слушаться Тефу и заключает мир по собственному желанию.       — Слишком смелые слова, — покачал головой Раймонд. — Я действую по приказу Его Величества. С ним же была согласована наша с вами переписка.       — А что насчёт господина советника по магическим делам? — поинтересовался Гаравис. — С этим молодым человеком я знаком и сомневаюсь, что он сделает что-то против Тефы.       — Советник Таргисс действует, исходя из своего представления о том, что лучше для Гафельда, — сдержанно сообщил Раймонд. — Он и впрямь привык ориентироваться на Тефу и критически относиться к луне. Но, надеюсь, в ближайшее время это изменится. Кроме того, Гафельд не намерен полностью прекращать союз с Тефой.       Аллея вела мимо приземистых домиков-оранжерей, розовых кустов и маленького пруда, выстеленного кувшинками. Раймонд поймал себя на том, что не в первый раз замедляет ход, чтобы дождаться собеседника, а потом снова разгоняется. Гаравис продолжал степенно вышагивать, словно и впрямь наслаждался погодой, видами парка и цветочными запахами. Стоило бы взять с него пример — в самом деле, куда Раймонд пытался успеть?       — Чего вы хотите от троих лордов Корлента? — вернулся к главной теме Гаравис.       — Дух грота говорил, что необходимо открыть лунные врата. Чтобы он наконец прошел сквозь полотно, разделяющее обе стороны мира.       — Значит, открыть Гардансете? Так у нас это называют. Сделать то, чего не было несколько сотен лет, — задумчиво произнес Гаравис. — Вы же знаете, что вся тяжесть ответственности за такое лежит на плечах троих лордов? Последний раз все плохо кончилось. Открывать врата ради страны, с которой мы только что сражались? Что Гафельд сможет дать Корленту за это?       — Мы прекращаем войну, которая могла бы оказаться для вас гибельной.       — Допустим, так, но вы уже прекращали войну, и это не помешало ее возобновить. Сегодня мы говорим о мире, а что случится завтра?       — Луна не допустит свершиться несправедливости, — качнул головой Раймонд. — По ее приказу начались мирные переговоры, она осудила нас за начало войны. Можно больше не волноваться из-за происков политиков.       — А разве с этим согласна Тефа? — тихо, немного вкрадчиво поинтересовался Гаравис. — И разве Гафельд получил какой-то источник магии, помимо тесного сотрудничества с соседним королевством? Я знаю, что император Дориан умен и справедлив, равно как и вы. Однако я старый дипломат и хорошо понимаю, что многое в государстве зависит не только от императоров и генералов.       — Источник магии у Гафельда будет. Собственный. Дух грота знает, как закончить этот столетний голод. Мы с Тефой не станем врагами, но и настолько близкий союз уже не нужен.       Возле старой потемневшей скамейки они свернули на более узкую дорожку, ведущую в лесистую часть парка. Здесь был более неровный рельеф, напоминающий Раймонду злополучные амстерские холмы. Вообще центральные земли Гафельда не баловали квартирмейстерскую часть ровной местностью. На себеанских полях он с удовольствием развернулся бы, а на позицию неподалеку от Роденкриде встал скрепя сердце, и то лишь из-за приказа императора. Злые языки твердили, что трусу никакая местность не угодит. Да нет, трус засел бы на неприступных высотах, не позволяющих контратаковать, и наблюдал бы с них, как его обходят, перерезая пути отступления. Но клеветников не интересовало ни одно здравое рассуждение. И, кстати, никто из них не извинился за распространение лжи — никто. Как будто ничего не происходило.       — Возможно, отношения между странами и впрямь наладятся, — проговорил Гаравис. — Но, напоминаю, тяжесть открытия лунных врат лежит на нас. Не боитесь ли вы, что кто-то из ваших врагов ударит в самый неподходящий момент и история столетней давности повторится?       — Кто может быть врагом? Тефа? Их армия с гафельдской заодно, а политики слишком далеко, они не успеют вмешаться. Матиссу Киневарду противостоял орден, но в этот раз все наши маги желают одного и того же.       — Так ли? — Гаравис взглянул на него с хитрым прищуром. — Разве нет тех, кому хотелось бы вернуть гафельдские источники, но взять их под свой контроль? Ведь далеко не все согласны с тем, чтоб магией распоряжалось божество.       — Может, такие и есть, но вряд ли они способны пойти против императора, — упрямо качнул головой Раймонд.       — А что касается советника по магическим делам?       Вышеупомянутому советнику император запретил появляться в Роденкриде вплоть до приезда остальных посольств. И случилось это, потому что Раймонд написал Его Величеству о случившемся инциденте. Они могли не бояться, но говорить о внутренних распрях корлентскому лорду было бы низостью.       — Таргисс Альнин уже много лет обеспечивает хоть какую-то независимость империи от Тефы, — так же сдержанно сообщил Раймонд.       — Но вы ведь знаете его прозвище?       — Маг Коридора. Это связано с королевской казнью, которая проводится в таинственном коридоре дворца. И с тем, что Таргисс сделал при раскрытии заговора.       — Продолжайте, продолжайте, — с милой улыбкой произнес Гаравис. — При раскрытии корлентского заговора с целью убийства императрицы Франгальт.       Когда случились эти страшные, пронизывающие своей нелепостью и чудовищностью события, Раймонд только получил чин капитана, но служил в тылу. Армия, давно не желавшая нового витка войны, разом всколыхнулась. О вине корлентов говорили много. Требовали отомстить за государыню. Но сын Франгальт, казнив за это преступление своего отца, не стал отменять заключенного им мира. Версия о заговоре ушла в народ и глубоко укоренилась в солдатах и офицерах, чтобы в конце концов дать пышные всходы второй корлентской. Но луна сказала, что они развязали неправедную войну. И что пора заключать мир.       — Это ложь, которой принц-консорт Сэмерс хотел прикрыть себя и взойти на престол, — с уверенностью заявил Раймонд. — Конечно, в народе об этом много говорят. Но не более. Официально вас если и обвиняли, то только в первое время, вместе с несчастными Аргастами. Истинный виновник казнен на дворцовой площади, и это знают все.       — И тем не менее, слухи звучат не очень приятно. Мол, почему Сэмерс, едва провозгласив себя императором, остановил войну с Корлентом? Не потому ли, что ему помогли взойти на престол?       — Первая корлентская была тяжелой и не слишком удачной для нас. Может, Сэмерс сам хотел ее прекратить?       По правде сказать, в это Раймонд верил ещё меньше. Когда-то давно генерал Цорес со злобой рассказывал ему, что принц-консорт прямо во время войны давал Корленту ссуды, на которые закупался провиант и снаряжение для армии. Знала ли об этом Франгальт? Наверняка знала.       Аллея вела к берегу длинного пруда, поднимаясь на круглобокий каменный мост с низкими перилами. Гаравис остановился на его середине, вызывая очередной недоуменный взгляд собеседника, почти успевшего дойти до противоположного берега. Опять разогнался. Пришлось вернуться, снова настраиваясь на спокойный лад, но как здесь настроишься, если Гаравис раз за разом затрагивал болезненные места и требовал в них защиты и уверенности? Того, чего сам Раймонд ожидал получить на этой встрече.       Он окинул задумчивым взглядом легкую рябь на воде и плывущие по ней дубовые листья. В этом искривленном зеркале отражалось облачное небо, которое уже подкрашивал в оранжевое закат. На фоне нежного цвета маячили две темные фигуры, нарушившие покой природы множеством тяжелых слов и сложных мыслей.       — А ещё доходили слухи, что именно из-за смерти матери Его Величество Дориан захотел спустя годы начать вторую войну, — не унимался над ухом голос Гарависа. — И из-за этого не сразу пошел на переговоры. Возможно, я навязчиво откровенен или даже откровенно навязчив, но, раз мы собрались делать ответственное дело, стоит немного доверять друг другу. Вы представляете, будто знаете о происходящем в Гафельде много больше меня, а это не совсем так. Ваше дело — армия, стезя политики куда тоньше, сложнее и опаснее. Первая война действительно дорого обошлась вашей стране, но императрица Франгальт была известна своей, скажем, нетерпимостью к Корленту. Она рассматривала только победный конец. И когда завершение войны стало необходимым, чтобы не заполыхало внутри страны, императрица умерла.       — Я ничего не понимаю, — Раймонд нахмурился, поворачиваясь к нему. — Вернее, понимаю, о чем вы говорите, но к чему ведете — нет. Вы утверждаете, что все обвиняют Корлент в смерти Франгальт, затем доказываете, что она была выгодна уже Гафельду.       — Да нет, вы все правильно поняли. Заговоры редко зависят от одного человека, обычно им позволяют случиться много заинтересованных лиц. Не будь в Гафельде сильна антивоенная сторона, у Сэмерса не было бы шансов. Впрочем, какая-то другая группа могущественных лиц решила, что и Сэмерс стране не подходит. Куда удобнее юный Дориан, который пока не имеет твердого мнения и поддается влиянию старших. Если б принц-консорт оказался подходящей фигурой, никто не стал бы обвинять его, а смерть списали бы на естественные причины или нашли кого-то со стороны. В таких мерзких делах вашей любимой справедливости ждать не приходится. Но почему я заговорил об этом? Да потому, что смерть Франгальт одобрили многие, но в этом сложно себе признаться. Гораздо проще решить, что она была выгодна Корленту, что всюду проникли шпионы, что на пике прекрасно идущей войны проигрывающая сторона пошла на удивительную подлость. Такое людям ближе. Поэтому даже спустя столько лет эти слухи живы и стоят преградой между нашими странами.       — Безусловно, вечной любви между нами ждать не приходится, — произнес Раймонд, тщательно выцеживая каждое слово. Он не понимал, чего от него хотят, и пытался закончить странную тему. — Но миру это не помешает.       — А не помешает ли это вам? — вдруг спросил Гаравис. — Вы не думаете, что ваше стремление к миру после некоторых особенностей военной кампании вменят вам в вину? Преград между странами много, и преодолеть их сложнее, чем начать укорять всех вокруг. Полководец бросает своего командующего, позволяя ему погибнуть в окружении, допускает врага в самое сердце страны, а после нескольких ярких побед сразу заключает мир. Он получил авторитет, почести и награды, но и для противоположной стороны вред не так велик.       — Ну уж нет, хватит, — со злостью ответил Раймонд. Слова Таргисса повторялись почти в тех же формулировках. — Луна меня оправдала, и скоро ее голос будет слышен не только мне. Тогда вся мерзость наконец умолкнет. О, если б вы знали, как я устал от этого! Даже после Дерсы мне в каждом офицере штаба виделся интриган, убийца моей чести и репутации. Так невозможно работать. И жить тоже. Как будто тебе в любой момент могут ударить во фланг на марше — невыносимо. Теперь вы понимаете, что надо как можно быстрее открыть для духа грота и луны путь в наш мир?       В этот момент Раймонд ощутил, как грудь распирает уже не обидой, а жаром праведного гнева. И понял, что зря делал вид, будто ему достаточно полученного от луны благословения. Нет, этого было мало. Каждому из завистников и доносчиков следовало принести извинения и признать свою неправоту — каждому. Не ради их унижения и его торжества, а исключительно для восстановления справедливости. Награды за Дерсу и Кодрус получили все, а тяжесть отступления легла на одного человека. Армия должна была понять, насколько это неправильно, потому что такое нельзя погребать в прошлом, засыпая сверху льстивыми словами. Потому что такое не должно повториться.       — Самое главное, как вы выразились, не получить удар во фланг на марше, — отозвался Гаравис. — Если я правильно понимаю ваши военные термины. Никто не должен знать о том, что мы делаем, пока оно не будет закончено.       — Знают император и эрцгерцогиня, а больше — никто. Но как только мы завершим, это станет достоянием всего Гафельда.       Раймонд перевел взгляд на водную гладь. Гнев улёгся, а с ним и ветер, больше не сминая отражение мира в бесконечные искривленные полоски, но двое людей оставались на нем темно-зелеными пятнами. И хорошо: ему не доставляло никакого удовольствия созерцать свое лицо. Увы, Раймонд в последние недели постоянно ночевал в настоящих спальнях, смотрелся в настоящие зеркала и знал, насколько все плохо. За два месяца он постарел, в свои тридцать четыре выглядя на сорок. Грустная насмешливая мысль, что теперь обошедший многих сослуживцев генерал уже не выглядит молодым выскочкой, мало его успокаивала. Слава луне, седины прибавилось совсем мало, и среди темных волос она терялась, зато начали проступать морщины на лбу и вокруг глаз. А больше всего изменился взгляд. К обычной холодной серьезности добавилась бесконечная усталость, с которой не могли справиться все победы, радости и надежды. Встречаться с ней в отражении было тоскливо, поэтому Раймонд старался смотреть как можно реже смотреть в зеркала. Он шевельнул челюстью. Стягивающая боль не собиралась никуда исчезать.       — Что известно императору? — спросил Гаравис.       — То же, что и вам.       — И никому, кроме меня, неизвестно, насколько сложно и ответственно открывать врата.       — Ваш вклад может быть учтен во время мирных переговоров, — Раймонд в последний раз посмотрел на невнятное отражение и первым двинулся с этого тихого моста внутрь парка. — Но я все ещё считаю, что Корленту следует быть благодарным луне за вовремя остановленную войну.       — И за поражение под Дерсой? — прищурился Гаравис.       — Вы бы не выиграли эту кампанию, даже если бы взяли Кану, — отрезал Раймонд. — В серьезной войне захватывать обширную территорию, и даже столицу, пока не уничтожена вражеская армия, — это не победа. Это лишь необходимое зло. Да, я просил Его Величество уезжать из Каны и мало верил в разгром корлентов. Но дальше мы бы отступили, соединились с тефалийцами и оставшимися резервами, и уже вы оказались бы в окружении, если б не ушли из Каны тотчас же. Другое дело, что заканчивал бы это другой генерал, меня же за отданную врагу столицу обещали отправить под суд. Дерса склонила чашу весов вовсе не в сторону Гафельда. В мою.       — Признаться, на этот счет круг лордов получал другие доклады. Хотя каждому из полководцев свойственно приукрашивать ситуацию, так что, возможно, я даже поверю, что луна к вам благосклонна.       — Она ни к кому лично не благосклонна, — устало произнес Раймонд. — Она делает то, что считает справедливым, и именно это лучше, чем все, что творят люди.       — Допустим. И все же мы отошли от темы. Я говорил про Таргисса Альнина по прозвищу Маг Коридора не просто так. Коридор больше, чем странное место, куда отправляют на казнь сильных магов. Это такое же полноценное образование внутренней стороны мира, как и грот, и правит им такой же древний дух, способный налаживать каналы связи с людьми на нашей стороне. И именно благодаря ему Таргисс Альнин имеет столь значимый пост и большое количество энергии.       Они вышли к небольшой изящной беседке, выкрашенной в белый цвет. Вокруг нее разрослись в большом количестве кусты шиповника, которые уже выпустили бутоны и кое-где щеголяли красными лепестками.       — Про энергию я слышал. Говорят, благодаря ему ситуация в стране хоть немного улучшилась.       — Это сила коридора. Проблема в том, что он враждует с гротом. Всегда есть светлое и темное, и если дух грота — это воплощение справедливости, то дух коридора — холодное расчетливое коварство с применением любых методов для достижения цели. Девять лет назад он получил слугу, многим ему обязанного. Может ли коридор что-то узнать о наших планах? Помешать им через Таргисса? Запросто.       Раймонд сделал глубокий вдох. Странный разговор и заблокированная связь снова встали перед глазами, вызывая усталое раздражение. Ну почему именно сейчас, когда все наладилось? Это ощущалось даже не атакой во фланг на марше, а кризисом победителя. Тем обидным моментом, когда растянутая, разбросанная, загнавшая коней, растратившая патроны и слаженность управления армия медленно собирается и не в состоянии нанести отразить удар. Моментом, когда восстановление побежденным боя предъявляет россыпь неприятных сюрпризов, ведь ты уверен, что исход сражения решен, а на тебя вылетает свежий резерв. «Это только начало», — леденил кожу мерзкий голосок. В самом деле, ожидать от Таргисса можно было чего угодно, и попробуй разберись, кому он более верен — императору или коридору?       — Значит, будем готовы к любым неожиданностям.       Гаравис смотрел на него испытующе — оставалось лишь держать задумчивую паузу, словно Раймонд соглашался с его настороженностью, при этом не подавая признаков страха. Словно готовился к отражению атаки, понимая, что победа неизбежна. Он выдержал паузу до конца, сколько бы ни требовалось усилий, чтобы выразить уверенность в тот самый момент, когда плеча касался холодный страх и защиты просить было не у кого.       — От нас требуется только открыть врата или ещё сделать что-то на внутренней стороне мира? — поинтересовался Гаравис.       Раймонд помедлил с ответом.       — Насчет дальнейшего я не очень хорошо знаю. Есть… перебои моей связи с гротом. Но, когда врата откроются, мы сможем ясно его услышать.       — В подходящий момент у вас возникли перебои, конечно, — Гаравис поджал губы. — Что ж, будем работать с тем, что есть. Когда вы хотите сделать это?       — Завтра рано утром, пока не приехали дипломаты и Его Величество.       — В каком месте?       — Точно не знаю, — с осторожностью произнес Раймонд. — Наверное, вы как опытный маг лучше поймёте.       — Даже этого грот не сказал, — неудовольствие Гарависа становилось все более явным. — Допустим. Парк — пространство, где полотно в целом истончено, однако найти определенное место сложно. Вход охраняется?       — У ворот дежурят сторожа.       — Этой ночью их не должно быть.       — Ночью?       — Лучшее время, чтоб искать дорогу к луне, верно? — Гаравис усмехнулся. — Мне нужно пройтись здесь одному, чтоб никто не мешал. На рассвете я разбужу мальчиков, объясню им, что делать, и мы встретимся у входа в парк. Хорошо?       — Да, я понял, — кивнул Раймонд. — Благодарю вас.       — Благодарить будете после, — ответил Гаравис Эсет со странной улыбкой.              

— II —

      Лайна растерянно смотрела на Хэна. Он лежал и не двигался. В необычном круглом пространстве, напоминающем внутренний двор храма, было тихо. Только две нелепые птицы чуть покачивали примотанными крыльями, и перья их шелестели, как листья на ветру. Она наклонилась и тронула Хэна за руку, немного потрясла — никакого результата.       — Это бывает, — произнес рядом вежливый голосок. Лайна в недоумении повернулась. — Так случается, когда не готов ко внутренней стороне, — мраморные губы одной из кариатид, украшающих стены, отчетливо двигались. Лицо её оставалось гладким, без мимики. Выражение глаз, зрачки которых были одного цвета с белками, Лайна затруднялась оценить.       — Его просто ранило.       — Ранило? — кариатида чуть сдвинула мраморные бровки, окидывая Хэна оценивающим взглядом. — Не вижу новых повреждений. Его внутренний баланс расшатан давно, просто сейчас это проявилось. Ничего, полежит, придет в себя, и вы сможете уйти.       «Просто сейчас проявилось». «Неужели ты забыл о том, что спит в твоем сердце?» Грот преследовал какую-то цель и, возможно, ее достиг.       — Спасибо, — пробормотала Лайна. — Но, боюсь, он не уйдет, пока не взломает это заклинание.       — Он не сможет, — уверенно заявила кариатида. — Тяжело подобрать ключи вопроса и ответа, а ведь теперь на фарисод наложены и печати.       — Фарисод?       — Сердце шкатулки, огонь внутренней стороны, хранитель источников и спираль обмена.       Лайна моргнула, переваривая ответ.       — То есть то, что у нас называют Накопителем?       — Однобокое название, — скривила губки кариатида. — Не люблю людей, они дают чему-то имя, а затем деформируют вещь, чтоб соответствовала. Нет бы называть просто источниками, раз уж вам сложно запоминать слова с внутренней стороны. Это вы сделали фарисод бесконечным накопителем.       — Обещаю: как только Гафельду вернется магия, все будут называть его фарисодом, — Лайна, сдаваясь, подняла руки вверх. В самом деле, забавно: источники были в каждой стране свои, выглядели и назывались по-разному, однако именно в Гафельде прижилось слово «накопитель». — Пока что название слишком соответствует. Но неужели так сложно освободить магию? Матисс ведь смог.       — Он был настоящим мастером, а потому подобрал оба ключа.       — А что вообще за ключи? Хэн мне объяснял, что там какие-то заклинания, но я до конца не успела понять.       Кариатида оценивающе посмотрела на нее, помолчала, затем начала объяснять:       — Источники защищены от неразумных шкатулкой, ключом вопроса и ключом ответа. Шкатулку в последние века хранит лунный грот. Ключ вопроса — вот, — она подняла глаза на колоколообразное заклинание, с которым не сладил Хэн. — А на него придется подобрать ключ ответа, который куда тяжелее.       — Если я правильно понимаю, найти рисунок контроля у этого плетения значит снять ту часть защиты, которая называется ключ вопроса, — медленно проговорила Лайна.       — Нет-нет, вопрос не снимают. Его нужно поставить, чтоб дать ответ.       Отлично, только метафор тут и не хватало.       — То есть оба ключа тесно связаны?       — Так и не так. Вопрос существовал задолго до тебя, и ты лишь формулируешь его правильно.       — То есть получаешь контроль над плетением, — отметила себе Лайна.       — А ответ придется дать самому.       — То есть сплести новое заклинание, подобное такой удивительной вещи? — ахнула она. — Или ответ может быть другим?       — На то он и ответ, что надо понять самому, — кариатида чуть двинула плечиками. — У императора получилось. У него было не только мастерство, но и чувство прекрасного. Он догадался, что подходит в ответ на ключ вопроса, и создал нечто… практически совершенное.       — Ладно, можно и не мечтать о власти над источниками, — пробормотала Лайна, почему-то ощутив разочарование.       — Власть? — кариатида тоненько рассмеялась. — Никогда и нигде людям не дастся власть над порождениями внутренней стороны. Приемлем только вклад. Нечто новое, что способны привнести смертные с их особенностями разума и сердца.       — Так или иначе — нам нечего ей предложить. Неужели источники Гафельда так и останутся запертыми?       — Их должен был раскрыть император. Но не раскрыл.       — Замечательно, а что делать с тем, что он умер сто лет назад?       Кариатида покачала головой.       — Я ощущаю его здесь.       — Матисс жив? — изумилась Лайна. — Уснул, как и Хэн с Лорой?       — Увы, он настолько пострадал во время взрыва, что его душа разбилась на куски. Один из этих осколков остался здесь, вплетенный в ключ ответа, — кариатида вытянула руку, указывая на внутренний проем в виде замочной скважины. Теперь, когда Хейан убрал оттуда изящные узоры вопроса, стала видна завеса из плотной темно-серой ткани, стекающей вниз, к каменному полу и птичьим гнездам на нем. — Может, он бы вам и помог. Но сначала надо подобрать первый ключ и снять печати.       — Печати? — удивилась Лайна.       Она знала, что так называются заклинания, которые питаются не от энергии человека, а напрямую от источника, а потому способны существовать долгие годы, даже после смерти мага. Как и сургуч, печати принимали нужную форму лишь «в пламени»: при воздействии определенных условий. Зато потом застывали в определенной форме и функции, делаясь неподвластными чужому контролю. Изменить их было невозможно, не «расплавив» теми же условиями, при которых их сплели.       — Да, печати, — кариатида указала на птиц посреди комнаты.       — И зачем они тут?       — Оберегают. Подавляют большинство узоров разрешения и черт баланса. Да, вот те, которые на стенах, а на полу их было гораздо больше. Ты даже не представляешь, как они горели раньше и как здорово управляли источниками. Эх, ну зачем же грот решил вмешивать фарисод в свой ритуал? Готова поспорить, на корлентской изнанке он себе таких вольностей не позволял, — сокрушенно вздыхала кариатида, пока Лайна приглядывалась к камням, расписанным тусклыми буквами неизвестного языка. — Теперь пользоваться всем этим и запускать работу источников на полную мощность не позволяют печати.       — Так зачем их наложили?       Кариатида вздохнула.       — Видишь трещины? Во время взрыва все пострадало, а чтобы оно срослось, нужны были время и неподвижность. Вот только они сделали свою работу, а печати никуда не ушли.       — И как их можно снять?       — Пригласить тех, кто их создал.       — А это случайно не Хейан и Лорелай Камты? — выпалила Лайна. Предположение было странным, и все же — две птицы, две новые свечи, два человека, связанных с Накопителем.       — Они и есть, — невозмутимо кивнула кариатида.       — И каждый должен снять свою печать?       — Да. Но одна подвластна жертве, а другая — смерти, — сообщила ее каменная собеседница, и Лайна поняла, что просто здесь не будет. Она-то думала, что стоит добраться сюда — и дело почти сделано. А вышло, что Хэн сделал лишь небольшой шаг из необходимых четырех, и остальные — оба ключа и печати — казались один невозможнее другого.       — Это из-за Хейана и Лорелай появились ещё две свечи?       — Две свечи? — кариатида нахмурилась. — Ах, он все же развалился? Иди-ка туда, к телескопу, и наведи его на центральное окошко. Что там происходит?       Телескоп и вправду здесь стоял; поначалу Лайна не обратила на него внимания. На высокой подставке, с медным блестящим корпусом и выпуклым стеклом, отливающим радугой. Слова про окошки поначалу смутили, а потом она вспомнила, что в шкатулке по обеим сторонам были небольшие квадраты из стекла, напоминающие окна. Подняв взгляд, Лайна увидела вверху те самые квадраты, блестящие мутным серо-голубым.       Она прильнула глазом к окуляру, наводя толстую трубу телескопа на центральное окно. Там была видна ещё не рассеявшаяся дымная завеса вокруг колонн грота и три свечи, огонь которых становился то зеленоватым, то бледно-желтым. Теперь Лилиан различала, что их подсвечники, наполовину черные, наполовину белые, сложены из множества отдельных плетений. Снова печати, только в другой форме?       Свеча, стоявшая в центре, почти не горела. Ее темный фитиль замер тонким узловатым стволом, закутанный в едва заметную мантию пламени. Зато другие две пылали, волновались, чадя черным дымом. Тени, которые они отбрасывали на стены грота, приобретали странные очертания. Будто два человека стояли друг напротив друга, ожесточенно жестикулируя.       — Не могу больше видеть эти печати — шелестел чей-то шепот. — А все из-за твоих глупых обид.       — Нет никаких обид, — откликался второй. — Я просто хочу остаться здесь.       — Слишком много ошибок, — цедил первый. — И все осталось безнаказанным. Мне нужны сила и свобода, чтобы это исправить, пора уже вырваться отсюда.       — Тише, ты разбудишь его, — упорствовал второй. — И опять будет буря.       — Он должен встать и повелевать миром! — первый аж задохнулся от возмущения, переходя с шёпота на голос — женский, надтреснутый. — Нас призывают на помощь, а мы слепы и глухи. Это все из-за тебя! Ты в первую очередь заслуживаешь самого жестокого наказания.       — Пускай и так, — отозвалась вторая тень все так же шепотом. — Но вы оба будете вместе со мной. Он обещал.       Лайне стало неудобно стоять, наклонившись к окуляру, и она на время выпрямилась. Хэн все ещё лежал бледный и неподвижный, и его грудь поднималась с хрипами и свистами.       — Дух перестал быть целым, — воскликнула в отчаянии кариатида, которая, видимо, тоже слышала голоса. — Когда все вдруг взбурунилось от магии, по нему пошли две трещины. Благодаря печатям он уснул, и я надеялась, что все срастется, но нет. Это плохо, очень плохо, все должно быть целым, понимаешь? Надо собрать части в единое, иначе оно будет работать совершенно неправильно. Оно уже работает неправильно!       — Замечательно, вот только как? — пробормотала Лайна. Она не стала говорить о том, что все развалилось именно после того, как грот попытался воздействовать на Хэна. «Просто сейчас проявилось». С ними обоими случилось что-то странное сотню лет назад, а теперь вот проявилось. — Неужели никто не может подсказать, как решить всю эту головоломку?       — Ну разве только… — кариатида нахмурила бровки. — Коридор. Он очень много знает, но терпеть не может грот и презирает все светлое и доброе. Он делает то, что хочет.       — А разве коридору не мешает криво работающий На… источники? — Лайна приподняла бровь. — Послушай, я знаю человека, который на нашей стороне мира выполняет его приказания. Этот человек тоже намерен вернуть все, как было. Значит, и коридор…       — Он поможет источникам, но не гроту, — покачала головой кариатида. — И даже своим слугам коридор не открывает правды. Он смеется над ними так же, как над всеми людьми. Может, даже больше.       Лайна неопределенно хмыкнула, потому что это описание необычайно напоминало самого Таргисса. Возможно, потому они с коридором и сошлись? Она зажмурила правый глаз, чтобы посмотреть в окно уже левым, но в этот момент в отдалении послышался негромкий и почему-то пугающий звук. Стук каменных четок. Самых обычных, которые маги частенько использовали как запасы, складывая плетения в высеченные на халцедоне узоры.       Лайна замерла. Стиснула похолодевшие ладони в кулаки. Все же взглянула в окуляр, надеясь, что звук ей послышался. Но нет — кто-то приближался. Не сюда, не к Накопителю, но в воздухе зависло эхо тихих шагов и перестука четок. Все прочие звуки, кроме ее неожиданно громкого дыхания, умерли. В горле сжалось тугое кольцо. Лайна не понимала, чего боится, но каждый шаг словно приближал нечто зловещее и неотвратимое. Пламя свечей оставалось просто огнем, тени на стене метались, напоминая игру света, не связанную с кем-то живым и говорящим. Внезапно ощутив себя одинокой и беспомощной, Лайна отшатнулась от телескопа, ловя взгляд кариатиды — та застыла у стены неподвижным каменным изваянием. Лайна наклонилась к Хэну и дернула его за руку, но тот продолжал спать, словно собирался провести здесь ещё сотню лет.       Повинуясь внезапному импульсу, она повернула телескоп к крайнему правому окну и наконец увидела, кто приблизился к внутренней стороне мира. Это был высокий старик в одежде, мало похожей на гафельдскую. Среди сгустившихся в парке сумерек перед седым магом проступала неровная мерцающая стена. В одной руке он держал те самые четки, в другой — длинную тонкую иглу, которую и втыкал в стену, чертя длинную линию разрывов. Сквозь образовавшиеся отверстия просачивался серо-желтый туман.       «Нельзя же так обращаться с полотном», — мелькнула у Лайны мысль, которую она сама не поняла. Или не хотела понимать. В самом деле, откуда ей знать, как надо обращаться с полотном между внутренней и внешней сторонами мира, если так далеко заходили лишь главы орденов и рисдрены? В висках застучало. Лайна уже слышала эти шаги и стук четок, видела такие иглы. Во сне, это был лишь сон, ничего больше.       Большой лоскут изодранного полотна болтался туда-сюда, а в образовавшееся отверстие следом за туманом скользили смутные просвечивающие фигуры. Седой маг отстранился, выстраивая заслон щитов вокруг себя, но позволяя призракам мчаться куда-то дальше по аллее. Сам он продолжал свою пугающую работу, создавая в воздухе неровный контур разрывов, пока тот не замкнулся. Лоскут отвалился, пропуская наружу целую волну сливающихся друг с другом теней. А маг поднял кусок мирового полотна, рассыпавшегося в его руках на нити, и принялся укреплять ими края дыры.       Лайна перевела взгляд на Хэна, и сердце заколотилось сильнее. В его груди торчал наполовину утопленный серебряный меч с ярко-красным злым камнем в рукояти. Крови, впрочем, не было: с лезвия стекал лишь голубой туман. Но лицо Хэна, бледное, заострившееся, исказилось от боли. Лайна почувствовала, как внутри что-то сжалось и ухнуло вниз. Меч запросто мог пробить и легкое, и сердце, и крупный сосуд: лечить такие повреждения она не умела.       — Не уходи, — хрипло попросил Хэн. Глаза его оставались закрытыми. — Куда ты?       — Я не ухожу, — торопливо сказала Лайна. Вот только чем это поможет?       — Почему ты предал меня? — прошептал Хэн и затих.       Лайна прижала ладони к вискам. Ей было страшно — теперь стало страшно вдвойне.       — Пожалуйста, — прошептала она. — Пожалуйста, луна, древние духи, да кто угодно, помогите!       Прикусив губу до боли, Лайна снова прильнула глазом к стеклу телескопа. В свете луны виднелась нескончаемая призрачная река, вытекающая из изящных ворот. Да, теперь здесь была не просто дыра, а темно-зеленый, расписанный узорами проход меж сторонами мира. А рядом с седым магом появился человек в голубом гафельдском мундире и с генеральскими эполетами. Он что-то неслышно сказал, а затем шагнул ближе и схватил мага за руку. Тот отпрянул, роняя иглу в заросли шиповника. Лайна услышала собственный шумный выдох. Застывший напряжённый ком в животе наконец исчез, и она могла дышать полной грудью. Неважно, кто услышал ее крик, но помощь все же пришла.       Уже не так боясь седого мага, Лайна снова повернулась к Хэну. Он выглядел ещё хуже. От дыры, в которой торчал меч, во все стороны расходились темно-синие прожилки, источающие в воздух голубой туман. И хотя, как и раньше, от одного взгляда на нее хотелось сжаться и спрятаться, но Лайна чувствовала воодушевление действовать.       Это была не обычная рана, нанесенная холодным оружием, а какая-то магия, значит, меч вряд ли пробил крупные сосуды и удерживал их от серьезного кровотечения, как затычка. Лайна глубоко вздохнула, а затем взялась обеими ладонями за рукоять. Дернула — и не сдвинула ни на сколько. Глубокий вдох, собрать все силы — и ещё раз. С мерзким чавкающим звуком меч вылетел из груди Хэна, поддаваясь неожиданно легко, — Лайна потеряла равновесие и неуклюже взмахнула им, так что острие прошлось по левой ноге. Одновременно Хэн, открыв глаза, каким-то диким голосом выкрикнул:       — Нет! Не делай этого!       Боли не было — только резкий жар и огромная волна страха. Едва осознавая свои действия, Лайна отшвырнула меч в сторону и вверх. Он с легкостью, несколько раз перевернувшись, влетел в окно, через которое она наблюдала за седым магом, и разбил его на мелкие кусочки.