Глава 3. Лезвие гнева. III

      Был тот редкий вечер, когда Раймонд мог лечь рано. Но спать не хотелось совсем. Странное смятение, возникшее под полутемными сводами искаженной комнаты, от недавнего разговора в парке только возросло. Грот молчал, и мысли о нем наталкивались на глухую стену. Гаравис Эсет не выглядел трусом и следовал воле луны, но его витиеватые слова подчеркивали туманную угрозу. А ещё становились вязкой болотистой почвой, в которую с каждым шагом проваливаешься все глубже, как бы ни старался нащупать мыском сапога твердую землю.       За окном стемнело. Раймонд проводил взглядом очертания одноэтажного флигеля, медленно растворяющиеся в сумраке, и отошёл от окна. В этом диковинном особняке, наполовину вросшем в холм, ему досталась огромная комната, которая совмещала в себе спальню и кабинет. С хозяевами обо всем договорился Доув. Раймонд, признаться, ещё не успел привыкнуть к тому, что перед его чином запросто открываются двери аристократических домов. Вторую корлентскую он начал всего-то бригадным генералом. Поэтому привык к постою на квартирах торговцев и чиновников средней руки и до сих пор жил на жалование и наградные, отсылая, сколько мог, матери в ее крохотное поместье. В нем такого размера была всего одна комната, где по праздникам собирались немногочисленные гости.       Но их старый дом выглядел куда более живым и настоящим, чем этот осиротевший герцогский особняк. Доув рассказывал, что хозяева его умерли, а единственная наследница где-то далеко. Поместьем занимался граф Сегард, и, видимо, занимался без особого успеха, из-за чего пришлось за плату предоставлять красивый большой дом богатым гостям, приезжающим помолиться луне. Среди аристократов такое считалось признаком совсем уже плохих финансов или избыточной жадности.       И все же Раймонду здесь нравилось. То ли постарались ещё Аргасты, то ли позаботился позже Сегард, но внутри особняка было много картин, посвященных событиям столетней давности. В его спальне-кабинете висела гравюра, изображавшая явление луны Матиссу Киневарду. В отличие от многих других, на ней был не только сам император, но и его сподвижники Хейан с Лорелай. Признаться, из-за этой гравюры Раймонд и выбрал комнату. Похожую, только более простую, грубо нарисованную самоучкой-художником, привез когда-то из Роденкриде отец. В детстве она казалась очень красивой.       Уже позже мать рассказала ему эту грустную историю: о дальних темных временах, о царстве лжи и зависти, о трех людях, которые пытались пробиться к свету и распространить его на страну. Раймонд чувствовал обиду и звенящую злость при мысли о том, как все закончилось. «Почему так?» — трепетали недоуменные вопросы. Мать качала головой: «Люди слишком далеко отошли от богини и попросту не могли принять ее благословение. Они выбрали свой путь». Раймонд хмурился: «И что же, все было зря?» Конечно, он верил, что все трое после смерти попали на небо; ходили рассказы о связанных с ними чудесах, а где-то их в открытую называли святыми. Утверждали, что там, у престола луны, Хейан и Лорелай молятся за династию Камтов и за двоюродного правнука, сидящего на земном троне. И все же, неужели явление богини ни к чему не привело?       Мать при таких вопросах становилась серьезной: «Разумеется, они умерли не просто так. Это, можно сказать, мученическая смерть. Как в древности, помнишь, мы читали?» Читали, и он тоже сжимал возмущенно кулачки, мечтая очутиться в тех временах и дать отпор всем злодеям, осудившим невинных людей на смерть. Но луна это позволила, чтобы открыть праведникам прямую дорогу в небеса, а остальных укрепить в вере. И их кровь, как и кровь погибших за родину солдат, становилась огнем, сжигающим былые их грехи и освещающим путь остальным. И все же Раймонд не мог равнодушно смотреть на эту гравюру. Если Матисса рисовали обычно молодым мужчиной, а Лорелай — женщиной без определенного возраста, то Хейан был мальчишка мальчишкой. И тем сильнее хотелось его защитить и дать этой истории счастливый конец. А потом персонаж с гравюры появился в его жизни… и спустя столько лет ощущения, надо сказать, вернулись те же.       Раймонд вздохнул, отводя взгляд от гравюры. Ему хотелось уже проснуться на рассвете, встретиться с Гарависом и избавиться от этой угрозы, но… Но. Если и впрямь Таргисс готовится им помешать? Наверняка он мог что-то сделать, даже не появляясь в Роденкриде. Но как подготовиться, как предотвратить опасность? Раймонду очень хотелось, чтобы рядом оказался человек, который смог бы его выслушать и дать совет. И будь это любая другая ситуация, он обратился бы к Хейану. Но — о злая ирония судьбы — тот, кто когда-то казался ближе всех к луне и императору, на деле относился к ним с холодным пренебрежением. Увы, сколько б ни было в их переписке теплых слов и переживаний друг за друга, известие о возвращении луны Хейана разочаровало бы. Поэтому Раймонд ни о чем ему не сообщил. Хотя, может, лучше узнать такое от друга? И, может, за прошедшие годы что-то изменилось?       Раймонд со вздохом вспомнил их первую встречу, поразившую его до ужаса. Это было после сразу пробуждения Хейана. К тому моменту Лорелай жила в новом веке уже два года, проснувшись ночь убийства Её Величества Франгальт и быстро став правой рукой нового императора. В тот день они вместе появились в зале: улыбающийся Дориан и светящаяся от гордости и радости эрцгерцогиня. Шли, негромко переговариваясь, пока перед ними с поклоном расступались генералы и статс-дамы. Молодая императрица следовала чуть позади. Это был один из торжественных парадных выходов: из глубины дворца, присоединяя к процессии все больше придворных, члены императорской семьи двигались в храм луны к праздничной службе. Быть представленным государю во время такого выхода считалось особой честью, поэтому так и обставили первую встречу эрцгерцога с сестрой и правнуком.       Раймонд стоял позади Цореса, которого настойчиво упросил прийти на церемонию. Обычно тот находил причины не появляться при дворе, но уступил уговорам адъютанта и взял его с собой. Так что можно было увидеть вблизи Его Величество, а вдобавок стать причастным к удивительному таинству: воссоединению семьи, которое бы плавно перетекало в воздаяние хвалы луне за случившееся чудо.       Раймонд помнил, как стройное движение процессии нарушилось, зашумели шепотки. Неизвестно куда запропастился сам эрцгерцог, которому следовало дожидаться порфироносного правнука в одной из зал. А потом появился Хейан Камт, мелкого роста мальчишка, выскочивший откуда-то из боковой двери и двигающийся слишком стремительным для таких парадных случаев шагом. Потом он замедлился, чеканя каждый удар каблуком по каменному полу, и все это время не отводил взгляда от лица сестры. Та улыбалась, стерев с лица следы былого смятения. Император Дориан смотрел с одобрением и интересом.       Хейан остановился, не доходя десятка шагов до него, и быстрым движением чуть склонил голову. Вокруг зашипели услужливые шепотки насчет более глубокого поклона, однако сын первого императора Камта невозмутимо стоял на месте и все так же смотрел на Лорелай. Та, кажется, смутилась.       — Его Величество Дориан рад приветствовать эрцгерцога Камта, — пронесся над залой неровный голос церемониймейстера. — И надеется, что он станет служить Гафельду и Его Величеству так же усердно, как его сестра.       — А сестра не рада приветствовать эрцгерцога Камта? — вдруг громко поинтересовался Хейан. — Честно говоря, Лора, я думал, что мы увидимся не в такой обстановке. Но если тебе так удобнее — что ж. Могу заверить всех зде присутствующих, — устаревшее «зде» вместо «здесь» звучало с той же резкостью, какую выдавала вся фигура и движения Хейана, — что служить Гафельду я намерен. Но насчет службы Его Величеству — не уверен. Точнее, я не уверен в самом величестве.       Все застыла в ошеломленном молчании. Раймонду показалось, что он ослышался. Лорелай побелела.       — Это непростительная дерзость!       — А ты от меня ожидала другого? Думала, сто лет сна меня смогут изменить, хотя тебя не изменили?       — Я бы назвал это глупостью, а не дерзостью, — холодно произнес Дориан. — Однако ввиду особого состояния эрцгерцога Камта мы прощаем ему это.       — Да не просил я вашего прощения! — вскипел Хейан. — Не спорю, власть сейчас ваша, но это не значит, что я буду считать вас законным императором. Трон Гафельда принадлежит Киневардам и их прямым потомкам, к которым Райнсворт Камт не имел ни малейшего отношения.       — Попахивает виселицей, не находите? — отчётливо произнес молодой человек в багряной форме придворного мага; позже Раймонд узнал, что это и есть советник Таргисс.       — А вы не находите, что у меня в любом случае больше прав на трон, чем у молодого человека, который на нем сидит? — выпалил Хейан.       — Значит, вы ближе и к виселице, — невозмутимо ответил Таргисс.       Тишина повисла ещё более напряженная, только было слышно, как с задних рядов, пыхтя и бормоча извинения, протискивается Ференц Сегард. В груди Раймонда закипали возмущение, обида и непонятный стыд, как будто позор, который навлек на себя эрцгерцог, затрагивал его и его старую детскую святыню. Присутствовавшие в зале гвардейцы сделали несколько синхронных шагов по направлению к нарушителю порядка. Хейан бросил на них затравленный взгляд и резко сцепил руки, разворачивая в воздухе магическое плетение, сияющее непривычно ярко. Энергия так и била из его рук.       — Невозможно! Невозможно! — полетело по рядам изумленных придворных.       — Хейан, остановись! — закричали в один голос граф Сегард и Лорелай Камт.       — Ни. За. Что, — отчеканил тот. Плетение набирало яркость, обжигая глаза, и всем было ясно, что никто не может противостоять ему. — Так где же? — выкрикнул Хейан. — Где сила императоров Гафельда? Где то, что возвышало их над прочими магами и королями? А я скажу вам где! Утоплено в лживых сказках про луну, добродетели и наказания, а сверху запечатано безмерным властолюбием моего отца. Но она никуда не делась. И она ещё спасет Гафельд. И я клянусь, что верну эту силу, кто бы ни пытался мне мешать!       — Хейан! — запыхавшийся Ференц Сегард схватил его за плечо. — Хейан, умоляю, нам не нужна драка, такие вопросы решаются спокойно и с расстановкой, не надо поспешных действий, прошу тебя! Все поняли, на что ты способен. Все считаются с твоей силой. Нужно успокоиться и потом поговорить.       — Хейан Камт! — зазвенел над залой пронзительный голос Лорелай. — Я отвечу на ваш вопрос: я не рада вас приветствовать, и я была бы рада, если бы вы остались спать под землей ещё на тысячу лет. Вы несете стране только раздор. Истинно говорю вам, враги Гафельда, погубившие императрицу Франгальт, примут ещё одного предателя с распростертыми объятиями.       Хейан с яростью швырнул в пол почти готовое плетение. В последний момент поймал его другой рукой, несколько раз развернув, и оно с треском и слепящими брызгами растворилось в воздухе. Он сник и позволил Сегарду вывести себя из тронного зала.       — Мой вам совет, молодой человек, — донесся вслед Хейану ленивый голос Таргисса, — попросите кого-то из слуг пробовать вашу еду.       Раймонд ошарашенно смотрел на все это, не понимая, как торжественное чудесное событие превратилось во что-то мерзкое. Он повернулся к Цоресу, пытаясь выразить смешавшиеся мысли, но тот почему-то усмехнулся с удовлетворением:       — А все же хорош мальчишка будет, хорош. Неужели ты не видишь, как он верен? Просто — своему императору, не нашему.       Разрешение этого на редкость странного конфликта случилось уже позже, и Раймонд узнал о нем от Цореса. Эрцгерцог Хейан окончательно пришел в себя, согласился принять присягу и удивительное количество энергии пустил на благо страны. Пару лет он провел в карадильском ордене, а затем перешел на военную службу. Вот тогда они и увиделись снова.       Несмотря на явную симпатию Цореса к Хейану, Раймонд не мог забыть той сцены, которую считал отвратительной. Он, в отличие от испорченных придворным воспитанием офицеров, питал к императору уважение и трепет. Мысль о том, что можно оспаривать титул и власть Дориана, казалась ему кощунственной. Вдобавок Хейан мало чем отличался от «паркетных» военных, присланных из столицы. Увлекался азартными играми, путался с неподходящими людьми и вообще, казалось, плохо представлял, куда попал. Такие офицеры обычно смеялись над Раймондом из-за его бдений над книгой или картами, и он выносил их с трудом.       Впрочем, молодые маги проходили службу отдельно, в своем кругу изучая особенности действий на поле боя. Но Хейан с завидным постоянством начал посещать офицерскую библиотеку. Заявил, что ему мало понимать чисто магические аспекты и интересно, почему и как действует армия. Однако было видно, что книги даются Хейану тяжело. Он сидел, болтая ногой, крутя на пальцах магические ниточки и отвлекаясь по любому поводу. Раймонд, привыкший к тишине и сосредоточенности, злился и делал шумному соседу замечания. В ответ на это его удивительно быстро взяли в оборот, и он сам не понял, как превратился в рассказчика, раскладывающего по полочкам туманные теории книг.       Энергией Хейан обладал неуемной, а любопытством — ещё большим. В отличие от сослуживцев, которые фыркали и требовали от Раймонда изъясняться покороче, он слушал внимательно. Задавал вопросы, а затем начинал сам рассказывать что-то про армию того века, в который он родился. Они переходили на разговоры о военной истории. Время летело стремительно, но Хейан умудрялся вспоминать об его беге буквально за несколько минут до того, чтоб куда-нибудь опоздать, и они расходились, досадуя на необходимость дел. Несколько ссор, инициированных эрцгерцогом, но аккуратно и разумно разрешившихся, вовсе не портили этих разговоров.       Чем дальше, тем больше было видно: то, что Раймонд считал наглостью, на деле лишь искреннее стремление сделать все «как полагается». В этом они совпадали. Правда, у подполковника Эрраго оно выражалось в неукоснительном соблюдении правил. А вот у секунд-майора Камта — в яростном сопротивлении всему, что он считал несправедливым. Для армии такой человек плохо подходил. Уж слишком у него был «свой» взгляд на происходящее.       Так что, когда Цорес предложил взять такую неординарную фигуру в их дивизию, радости Раймонд не испытал. Удивительно, как Цоресу приглянулся Хейан. Что ещё удивительнее, он приглянулся и солдатам, потому что относился к ним по-простому, не желая подчеркивать своего превосходства ни по званию, ни по происхождению. Своим титулом эрцгерцога тоже не пользовался, предпочитая скромное звание секунд-майора. Впрочем, с офицерами, особенно тефалийскими, Хейан вел себя иначе, а в сторону аристократов позволял куда больше острот и насмешек. Но прискорбнее всего было его отношение к Его Величеству — вежливое пренебрежение, которое выплескивалось странными шутками. Например, когда кто-то из новоприбывших интересовался: «Секунд-майор Камт? А вы не приходитесь родственником императору?». «Да нет, это он мне приходится родственником», — отзывался Хейан, поджав губы в выражении, с каким обычно говорят о непутевом племяннике.       Спустя месяц совместной службы Раймонд не выдержал и расспросил его о сцене, которую увидел два года назад в Роденкриде.       — Ах, эти высокие отношения с Его Величеством? — Хейан усмехнулся. — Я присягал Матиссу Киневарду. И я знаю своего отца, его стремление ухватить побольше власти, невзирая на законы чести. Например, у нас не любят говорить, что он ещё при старом императоре регулярно брал деньги у тефалийцев и продвигал в ассамблее выгодные им решения. Мне это казалось мерзким. Когда я увидел, что он и его потомки правят Гафельдом, меня такая злость взяла. Долго не отпускало. Все, что я Дориану тогда высказал, я на самом деле хотел сказать отцу. Особенно когда они с Лорой устроили нашу первую встречу в таком расфуфыренном виде. Словно мы не родные люди, а церемония им важнее меня. Отцу бы понравилось, кстати. Но он не имел никакого права быть императором, понимаете? Любой другой достойный человек, но не он. Потом я все же успокоился и понял, что его правнук вряд ли в этом виноват, да и подрывать существующую власть значит вносить смуту в страну.       Раймонд попытался представить, каково все это испытывать. Вышло не сразу: наверное, потому, что образы отца и императора в близкой степени были святы и дороги его сердцу. Настолько, что желание матери выйти замуж повторно крайне возмутило девятилетнего мальчика. Хотя со временем он привык к отчиму и зауважал его. Наверное, что-то подобное чувствовал и Хейан Камт, преданный императору Матиссу. А значит, и ему предстояло оставить прошлое в прошлом.       — Но, конечно, нам было тяжеловато друг другу доверять, — продолжал рассказывать Хейан. — Да и двор весь переполошился. Кто-то считал, что я опасен и чем скорее от такого избавиться, тем лучше. Кому-то я наверняка казался отличным орудием против Дориана. Так что советник Таргисс придумал хитрую штуку, которая обеспечивала бы нашу с императором безопасность — и от тех, кому я начал мешать, и друг от друга. Он провел ритуал «обмена жизнями», из-за чего я могу делиться с Дорианом своими плетениями и особенно — энергией. Но если один из нас умрет, то умрет и второй. Престиж императора укрепился, ведь он выглядит могущественным магом, ну а я могу творить дикие вещи, не опасаясь внезапной смерти.       — А Его Величество не боится, что с вами что-то может случиться? — поинтересовался Раймонд, удивленный таким причудливым решением.       — Мы договорились на том, что если взрыв и сто лет сна меня не смогли убить, то в нынешнем Гафельде мало кто справится, — усмехнулся Хейан.       После этого разговора неприязнь окончательно утихла. А вот вечера в библиотеке продолжились — и теперь они беседовали не только о войне, но и о жизни, чести и многом другом. Один раз Раймонд даже рассказал про гравюру. Получил в ответ кривую усмешку: «Ради всего святого, чем б оно ни было, не путай меня с тем, что напридумывали потом люди. Меньше всего я хотел бы быть иконой. Хорошо ещё, что не ушел в народ каким-нибудь чудодетелем, избавляющим от сапа или зубной боли». Больше они это не обсуждали.       Хейан был первым человеком, который объяснял Раймонду магию. Говорил деловито, но путался в предложениях, перескакивал с темы на тему и много раз прищелкивал пальцами в попытке отыскать подходящую формулировку. И все же было видно, насколько это дорого и интересно ему, так что и собеседник невольно заражался его увлеченностью. И если кто и смог бы противостоять Таргиссу, так только он. Но не во имя луны и Его Величества.       Оставалась Лорелай. Лорелай, оказавшаяся рядом на площади луны и своим возгласом пробудившая его собственный крик о помощи. Магия у нее получалась очень аккуратная и практичная, но в ней не виделось и доли того страстного огня, которым искрил ее младший брат. Во время Кампорской войны, когда Его Величество захотел присутствовать при армии, Лорелай участвовала в сражениях. Тогда Раймонд и узнал удивительный характер этой женщины, которая достоинством и силой духа затмевала многих мужчин.       Но все же она едва его знала. Когда Раймонд получил в Кампоре серьезную рану, их пути разошлись, едва успев сойтись. А вот Хейан хоть в баталиях и не участвовал, но специально приехал к другу. Да не просто навестить. На протяжении недели он колдовал над искалеченными рукой и ногой и привел Зейванта Тэя, опытного хирурга, который вытащил из самой сложной раны множество кусочков кости. В итоге предплечье, которое лекари и Цорес предлагали ампутировать, все же зажило. Упрямство Раймонда, отказавшегося от радикальной операции, и упрямство его друга сделали свое дело. То, что он потом с трудом пользовался шпагой, Хейан воспринял как личное оскорбление, нанесенное тайнами человеческого тела.       Во время второй корлентской их с Лорелай пути снова соединились на миг — и снова разошлись. После двух крупных поражений император больше не рисковал сопровождать армию, и эрцгерцогиня уехала в Кану вместе с ним. Зато вот Хейан, два года презрительно смотрящий на армию и само существование войны, внезапно вернулся. Вторая корлентская связала их ещё плотнее и болезненнее, и, возможно, лишь благодаря этой дружбе каждый смог пережить личное крушение привычного мира.       Рушилось тогда не только у них. Эта война не единожды разочаровала всех, кто после Кампоры считал Гафельд непобедимым. Поражения легли огромным камнем на плечи армии, вынужденной отступать. Нужно было что-то делать, чтоб удержать за собой хоть часть завоёванных земель и крепостей, но все более гулко и навязчиво звучал вопрос: а стоит ли? Квартирмейстерская часть перессорилась, вяло огрызаясь друг на друга на военных советах. Раймонд уже успел заметить, как часто побеждает точка зрения того, кто предлагает ничего не делать, но тогда все были особенно склонны предоставить важнейшие вопросы воле судьбы.       Солдатам тоже приходилось тяжело. Они брели, не зная куда и зачем, наблюдая угасание раненых в битве товарищей или даже бросая их вместе с орудиями и обозом в придорожных городках. Много шептались о Цоресе и Интоли. Кто-то ещё верил в них, кто-то осыпал весь генералитет бранными словами. Когда Хейан появился в штабе, он показался Раймонду таким же бесприютным, как остальная армия. Впрочем, Цорес, под началом которого сражался бригадный генерал Эрраго, сдаваться не собирался. Рядом с ним и другим было легче.       У деревушки Аттебаут к ним подошли две свежие дивизии, и армия остановилась, готовая дать решительное сражение. Потрепанная арьергардными боями бригада Эрраго стояла в резерве. Хейан, наоборот, оказался на передовой. Его помощь нужна была в обороне редана — углового земляного укрепления, которое располагалось на удобном холме, несколько дальше прочих войск правого фланга.       Первый день битвы снова нес неудачу. Случайным ядром Цоресу раздробило ногу, и командование принял генерал Венет, слишком робкий и непоследовательный в своих решениях. Используя преимущество в артиллерии, корленты разгромили правый фланг и центр, откинув гафельдцев к деревне Сайрент. Особенно досталось от вражеских батарей редану. Он несколько раз переходил из рук в руки, но все же был оставлен.       Контуженный Хейан угодил в амбуланс. Поздно вечером, когда отгремела канонада, Раймонд столкнулся с ним, придя к Цоресу для доклада. Премьер-майор Камт орудовал рядом с неутомимыми хирургами, среди луж крови и глухих криков, настолько бледный, что казался неживым. Однако он с упорством творил какие-то плетения над остатком ноги генерала.       — Вас отправили сюда лечиться, а не наоборот, — заметил ему с удивлением Раймонд.       Хейан яростно мотнул головой и продолжил свое дело, прислушиваясь к докладу. А потом с таким же полумертвым лицом подошел и попросил рассказать, что происходило на редане. Военный человек не стал бы задавать такие вопросы. Военный легко представил бы картину укрепления, которое четыре часа поливали ядрами и бомбами и несколько раз брали штурмом. Но эрцгерцог Камт военным не был. И Раймонд рассказал. После этого лицо Хейана стало ещё хуже, а в огромных злых глазах загорелось неистовое пламя. Развернувшись к Цоресу, он отчеканил:       — Завтра этих батарей не будет, — и выскочил из госпитальной палатки.       Раймонд думал, что скоро понадобится его сюда вернуть. А вышло так, что наутро обе армии услышали о Граэллине.       Вместо обеих батарей, выставленных на окраине Аттебаута, осталось пепелище. Очевидцы рассказывали об ослепительном свете и человеческой фигуре внутри него, а самое странное — о музыке, не похожей ни на какие известные инструменты. Романтик из корлентских офицеров назвал ее граэллой — похоронным молением. Спустя пару недель прозвище Граэллин прилипло к Хейану Камту по обе стороны фронта.       К концу второго дня битвы гафельдские войска вернули Аттебаут и нанесли корлентам большие потери. И хотя уничтоженная батарея сделала героем дня Хейана, но стоило признать, что столь сокрушительным для корлентов результатом они были обязаны Цоресу. Именно он приказал преследовать дрогнувшего противника, не считаясь с усталостью армии. И хотя ночь положила предел погоне, но на следующий день все возобновилось. Раймонд восхищался такой силой воли: с тяжелой раной настоять на решениях, не разделяемых штабными офицерами. Он сам не сразу смог оценить мудрость этого бессердечия к собственным солдатам.       Преследование ощущалось как острые глотки воздуха, когда знаешь, что уже не в состоянии бежать, но все равно бежишь, потому что остановиться можно, лишь упав замертво. В воцарившемся хладнокровном безумии солдаты и офицеры забывали о собственных ранах, о погибших товарищах, о том, как жестоко обошлась с ними эта война. С ними и Раймонд мог ненадолго оставить в небытии пропахшую гноем и тинктурами палатку, где хирурги опять не давали надежд, а ему нужна была хоть какая-то надежда. Или возможность выместить бессильную ярость.       Корлентам приходилось ещё хуже: под постоянный грохот канонады они пытались оторваться от вцепившегося в их хвост гафельдского авангарда. Это напоминало безжалостную травлю раненого зверя. Ему пересекали дорогу к крепостям и заготовленным магазинам, его вспугивали внезапными ночными переходами, заставляли метаться в осознании своей беспомощности и беспорядочно отступать, бросая повозки, орудия и раненых. И когда гафельдская армия наконец остановилась, обессилев, их враги, начинавшие Аттебаут в численном превосходстве, не представляли собой угрозы.       А через три дня от гангрены умер Цорес. Перед смертью, прощаясь с Раймондом, он подарил ему свою шпагу и прошептал: «Заканчивайте уже эту войну». Просьба, казалось, была адресована в воздух, то ли всей армии, то ли небу. Тем не менее, выполнил ее именно Раймонд. А шпага прошла с ним и Гереспор, и Рамбспад, и Дерсу, и Кодрус. Все отступления и парады. Но, как и прежде, казалось, что если б Цорес остался жив, то все устроилось бы куда лучше и проще.       Воспоминания разбередили старую грусть, заставляя Раймонда беспокойно ходить из одного угла комнаты в другой. И все сильнее хотелось с кем-то поговорить. Перед глазами мелькали самые разные сцены времен его адъютантства и последующей службы под началом любимого командующего. Хейан бы это понял. Они могли бы беседовать и вспоминать несколько часов, как и делали в первые месяцы после того, как Цореса не стало. Посмеялись бы над незадачливым майором Эрраго, который не знал, что его генерал сам посоветовал молодому магу приходить в библиотеку не за книгами, а за хорошим рассказчиком. Перечислили бы все курьезные истории и моменты, когда Цорес удивлял их проницательностью и достоинством. Вспомнили бы его любовь к грандиозным парадам и военной музыке, доходившей до того, что он писал сонаты и марши, а своего адъютанта научил играть на флейте. Хейан, бесцеремонно покопавшись в вещах друга, выудил бы ту флейту и упросил бы что-то исполнить. Хотя Раймонд относился к музыке без энтузиазма, но бережно хранил подаренный инструмент и ноты, большую часть которых мог сыграть на память.       Потом Хейан сказал бы, что, если б у него хватило силы и мастерства, он предотвратил бы эту гангрену. А Раймонд возразил бы, что это его пример вдохновил генерала до последнего отказываться от ампутации. И оба замолкли бы, склонившись перед тишиной чего-то неизбежного и, что б они ни говорили, все равно им неподвластного.       Но чем больше Раймонд хотел увидеть сейчас Хейана, тем больше понимал: пусть его друг и вернулся наконец из ордена, помогать гроту он не согласится. А вот его сестра одна из немногих знала обо всем, к тому же их прочно связывал свет, засиявший среди роденкридского сумрака. Однако она приезжала в Роденкриде лишь утром, вместе с императором.       Так странно, что сейчас ему хотелось встретиться с кем-то из двух удивительнейших людей Гафельда, которые относились друг ко другу с откровенной неприязнью. Это была ещё одна вещь, изумлявшая Раймонда в Хейане тем больше, чем лучше он узнавал Лорелай. И чувствовалась очередная печальная досада от невозможности усадить их за один стол и помирить.       Раймонд замедлился в углу огромной комнаты, у маленького столика, на который вчера поставил старую икону, благословение матери, и перед ней — небольшую лампаду. Это была его традиция в любых местах, где доводилось останавливаться на несколько дней. Лик богини, как и все эти годы, смотрел строго, но вселял надежду. Раймонд, вздохнув, вернулся к письменному столу, зажег на нем свечу и принялся набрасывать письмо для Лорелай. Поиск нужных слов успокаивал, как и тщательно вычерчиваемые буквы. До чего же приятно было писать его вычурным почерком без спешки, когда получалось справляться с каждой завитушкой не до конца послушными пальцами правой руки. На середине письма в комнате стало заметно светлее, хотя свеча горела так же. Раймонд дописал последнюю строку и, запечатав письмо, повернулся к окну. Луны не было видно, зато небо сияло ровным сине-зеленым, и этим же оттенком заливало половину комнаты. Стояла тишина, тягучая и липкая, не пропускающая даже тиканья часов. Вдруг что-то, светящееся бледным огнем, бесшумное и бесформенное, пролетело прямо мимо дома.       Раймонд протер глаза, пытаясь увериться, что не спит. Явление повторилось. Он встал и, подхватив свечу, двинулся сквозь темные коридоры. Особняк мирно дремал. Тишина стояла такая, что, казалось, глушила даже звуки его шагов. Оставив письмо на столике в гостиной, чтоб о нем с утра позаботился Доув, Раймонд вышел на улицу.       Ярче всего зелено-голубое небо переливалось над парком и дворцом: заметно тусклее солнечных лучей, но ярче луны. Среди деревьев и домов метались серые силуэты, тоже слабо сияющие, словно обсыпанные гнилой древесиной, только не зеленые, а желтоватые. Вдали послышался пронзительный женский крик. Раймонд, развернувшись, быстрым шагом прошел к комнате Доува и забарабанил в дверь. Заспанный адъютант появился на пороге почти сразу же.       — На улице что-то странное. Скачите к коменданту Роденкриде, пусть поднимет своих, и обязательно узнайте, кто из магов сейчас в городе. Они должны принять меры. Я еду в расположение наших частей. Если поймёте, что местный гарнизон справляется, пришлёте кого-нибудь с докладом об этом. Повторите приказ.       Было видно, что Доув не понимает услышанного, но сказалась адъютантская привычка: он оттарабанил приказ почти слово в слово. Ошалело отдал честь и кинулся обратно за дверь одеваться. Раймонд снова вышел на улицу, к флигелю, где разбудил старика-конюха. Велел ему отпереть конюшню, приготовить двух лошадей, а потом со всеми слугами хорошенько запереться, пока не станет ясно, что происходит и что с этим делать. Поскольку говорил Раймонд своим обычным невозмутимым голосом, то старик и не подумал испугаться. Пока не оказался на пороге и не вскрикнул от увиденного. Положив ему руку на плечо, Раймонд отчётливо повторил приказ. Конюх отчаянно замотал головой и сунул ему в ладони связку ключей, пробормотав пару малоосмысленных фраз. В глазах его читался неконтролируемый ужас перед «нечистью». С досадой понадеявшись, что Доув не отреагирует так же, Раймонд взял ключи и сам двинулся через расчерченную зелёными и голубыми бликами лужайку к конюшне.       Желто-серые силуэты, кажется, ждали именно его. Они хлынули со всех сторон, протягивая вперёд руки, лапы и непонятные призрачные сгустки. Искаженные людские фигуры, какие-то удивительные звери и просто бесформенные обрывки. Они собрались вокруг Раймонда в кольцо, которое становилось все плотнее. В глазах рябило от переливающегося блеском тумана и движения просвечивающих фигур. Они сливались в огромную массу, выстроившуюся настоящей крепостью. Он остановился, сжимая ладонь на рукояти шпаги, но смутно понимал, что металл вряд ли остановит бестелесных существ. А те танцевали непонятный хоровод, стягивая кольцо, безмолвные и источающие холод. В воздухе стоял запах плесени, старого камня и сладковатой гнили. Из глубины призрачной стены послышалось невнятное ритмичное бормотание, постепенно оформляясь в три слога: «не-пус-тим, не-пус-тим, не-пус-тим». Длинная полупрозрачная рука вытянулась из общей массы, целя ему в горло. Раймонд выхватил шпагу и ударил по ней. В ответ раздалось злобное шипение, рука дрогнула и прянула назад.       — Что вам нужно? — отчётливо спросил Раймонд.       Призраки упорно продолжали твердить свое «не пустим». Пронизывающий холод внутри круга становился все сильнее, и Раймонд почувствовал, что у него начинают неметь ладони и стопы. Он слышал, как скрипит неподалеку дверь конюшни. Доув все же пробрался туда, пользуясь тем, что призраки отвлеклись на его генерала.       — Кто вы и кто вас призвал? — снова попробовал спросить Раймонд. Он держал шпагу обнаженной, но понимал, что вряд ли сможет что-то сделать. Рука настолько заледенела, что едва повиновалась, а ноги приросли к земле.       Призрачные пальцы снова тянулись с разных сторон, придвигаясь ближе. Сбоку послышался стук копыт. Доув все же приведет помощь, но успеют ли они и смогут ли что-то сделать? И как связано то, что происходит на улицах Роденкриде, с Гарависом Эсетом и их планами? Собравшись с силами, Раймонд выговорил непослушными губами и языком:       — Именем богини луны — убирайтесь прочь!       Вспыхнуло зелёным, призрачная стена колыхнулась. От нее отделился неровный голубоватый силуэт, чью голову и половину лица прятала испятнанная темным повязка. Плечо и грудь тоже покрывали бинты, но все равно можно было различить егерский унтер-офицерский мундир.       — Генерал, давайте вашу руку, и бежим отсюда.       Раймонд растерянно протянул негнущуюся ладонь — ее окутало бирюзовой дымкой и нестерпимым холодом. Неведомый проводник рванул вперёд, сквозь остальных призраков, и Раймонд двигался за ним. В лицо ударило сначала чем-то плотным и склизким, вынуждая зажмурить глаза, затем — кинжальным острием мороза. Под ногами трава хрустела и трескалась. Выскочив куда-то в направлении теплого воздуха, Раймонд наконец смог протереть ладонью лицо — на нем ничего не было, хотя ощущалась липкая пленка — и открыть глаза. Он и призрак бежали дальше от колыхающегося серо-желтого круга — к дверям конюшни, которые Доув с его обычной неаккуратностью оставил открытыми. И только заскочив внутрь и захлопнув за собой дверь, они смогли остановиться.       — Кто вы? — выдохнул Раймонд.       Призрак махнул рукой.       — Я погиб на корлентской войне, погиб крайне глупо и неудачно. Видимо, поэтому и не могу уйти туда, куда уходят все мертвые.       — Откуда все эти существа? — Раймонд подхватил седло, не желая терять времени.       — Ничего не понимаю, — пожал забинтованным плечом призрак. — Сначала я ощущал себя частичкой странного несуществующего мира, застывшего во льдах. Потом были жёлтые всполохи и ядовитый черный дым, а лёд растаял. Все хлынуло куда-то. Я плыл среди огромного мертвого потока, который колыхался и стонал. Помню холод и желание дотянуться до чего-то живого, теплого и дышащего. И у меня почти получилось, но вы призвали луну, а потом я узнал шпагу.       — Вы знакомы с Цоресом? — спросил Раймонд, возясь вокруг коня.       — Да. Не суть. У нас нет времени. Генерал, они хотели задержать вас, потому что именно вы можете остановить эту волну. Прошу, не мешкайте. Полотно разорвано в старом парке, и тот, кто это сделал, ещё не ушел. Вы должны ему помешать, и немедленно.       — Хорошо, а что я могу? — Раймонд приоткрыл дверь конюшни: призраки снова рассредоточились по саду и не собирались его преследовать.       — Закрыть открывшуюся дверь.       — Призраки опасны для людей?       — Да, но смотрите на цвет. Бирюза не страшна, серо-желтый вытягивает жизнь, черный хочет убить.       — Что ж, тогда прощайте, и спасибо вам. Я верю, что в этой войне вы сделали для Гафельда все, что могли, — Раймонд почтительно склонил голову, а затем вывел на улицу коня и неуклюже вскарабкался в седло.       Ворота тоже оказались открыты: Доув постарался. Возле них танцевало несколько призраков, которые запоздало потянулись к новому всаднику, промчавшемуся мимо. А тот скакал по вчерашнему маршруту к воротам парка, минуя обезлюдевшие кварталы. Все окончательно попрятались по домам, и стаи беспокойных духов безмолвно бродили по городу. На углу улицы огромная черная собака бросалась на запертую дверь — ее прыжки были бесшумны, но щепки от двери летели с треском. Не хотелось думать о том, что случится, когда она ворвётся внутрь.       В парк Раймонд въехал верхом, но дальше конь отказался идти. Он громко фыркал, топал ногой и не желал трогаться с места. Пришлось спешиться и самому двинуться туда, откуда в воздух выходила россыпь необычных лучей: к старой беседке, где они разговаривали с Гарависом. Здесь темно-зеленые линии выписывали в воздухе большие ворота, словно на старой фреске. Створки их распахнулись, накатила очередная серо-желтая волна слитых в единое целое призраков. Раймонд отпрянул в сторону, позволяя ей проплыть мимо. Какие-то руки и щупальца снова тянулись к нему из общей массы, но она двигалась слишком быстро. Створки ворот с громким треском схлопнулись, подрагивая, и было ясно, что следующей волны они не выдержат. А рядом Раймонд увидел высокую сутулую фигуру, которая методично втыкала длинную иглу в край ворот. Воздух потрескивал от напряжения.       Раймонд шагнул к Гаравису и сжал руку у него на плече.       — Что вы делаете?       Тот от неожиданности вздрогнул и уронил иглу, которая улетела в темный силуэт кустов.       — А что вы делаете? — ответ прозвучал неожиданно резко. — Нарушаете дипломатический этикет, да ещё и вмешиваетесь в чужие ритуалы.       — Прошу прощения, — Раймонд отступил назад. — Я погорячился. Но мне показалось, что этими призраками мы обязаны вам.       — В той же степени, что и вам, — лицо Гарависа немного оттаяло и теперь было не только необычайно серьезным, но и печальным. — А я предупреждал, что нам попытаются помешать. И до чего легко всем, как и вам, будет поверить, что виноват корлентский лорд, который пытался хоть как-то исправить ситуацию. Увы, мало людей разбираются в том, как устроено полотно между мирами. И разбираться не захотят.       — Я прошу прощения, — повторил Раймонд, ощущая отчётливый стыд, и наклонился, шаря в кустах в поисках потерянной иглы, но никак не мог ее найти.       — Именем лунных врат Гардансете я обращаюсь к духу грота, — зазвучал рядом глубокий и громкий голос Гарависа. — Род Эсетов дарованной ему силой проложил путь сквозь полотно, но теперь просит грот о помощи.       Раймонд выпрямился. Наступила тишина, в которой из створок медленно выскользнул сине-фиолетовый луч, такой же, какой перерубил позавчера Таргисс.       — Грот слышит, — зазвучал громоподобный голос. — И благодарит род Эсетов за это, но сможет пройти путем лунных врат, как только его воля и сила перестанут быть стеснены печатями. Оставь проход, и скоро наступит для него время.       — Но я повторяю: род Эсетов просит грот о помощи.       — Род Эсетов получит помощь, как только это будет возможно, — отозвался голос.       Луч погас. Гаравис застыл, глядя на ворота, и выражение его лица стало совсем непонятным.       — Нам просто нужно ждать? — с осторожностью предположил Раймонд. — Может, вы что-то сможете хотя бы своим магическим уме…       — Нет, я буду действовать, — оборвал его Гаравис. — Но, видимо, не так, как ожидает от меня дух грота. А ведь он бессилен — и сто лет назад, и сейчас. Настало время действовать людям.       Мимо с грохотом и свистом пронесся какой-то предмет, зазвенело металлом по камню. Повернувшись, Раймонд увидел на дорожке странный узкий клинок с красным камнем в рукояти. Гаравис почему-то отшатнулся в сторону, глядя на него с перекосившимся от ужаса лицом. Но Раймонд не ощущал от этого оружия пронизывающего страха и холода, которым веяло от призрачных созданий. Наоборот, чувствовалась какая-то сокрытая глубокая сила. Он наклонился, касаясь рукояти: металл был теплый.       — Не трогайте, — прозвучал резкий голос Гарависа. — Оставьте это.       — Так что же происходит? — поинтересовался Раймонд, снова поворачиваясь к нему.       — Вам следовало остаться в вашей армии и не пытаться лезть в дипломатию, — взгляд Гарависа был презрительным, почти брезгливым, губы скривились. — Что происходит? Я мог бы рассказать множество версий, и любой вы бы поверили. И кинулись бы помогать, обдирая руки и портя жизнь собственной стране. Неужели никто не учил вас не верить врагам? Или вас настолько ненавидят свои, что вам остается лишь кинуться к Корленту?       Раймонд растерянно опустил взгляд на руки, которые и впрямь исцарапал в колючем кустарнике, ничего не заметив. Он слушал Гарависа, но будто и не слышал. Не хотел слышать.       — Почему вы решили, что я на вашей стороне? — продолжал тот издевательским тоном. — Потому что я договорился с Дорианом, захотел мира и разделил вашу веру в божественную луну? Глупо.       — Но ведь договор Корлента и Гафельда равно всем выгоден, — бесцветным голосом проговорил Раймонд.       — Нет, Корленту не нужно, чтоб Гафельд вернул свои источники. Пусть они останутся запечатанными, а ещё лучше — перейдут под контроль корлентского мага. Раз грот бессилен — почему бы не попытаться отхватить этот лакомый кусочек?       Раймонд почувствовал бессильную глухую ярость, какая сопровождала его последние полгода. Неосознаваемым движением он резко наклонился, подхватывая клинок. Тот оказался непривычно тяжелым. В следующий миг руки Гарависа создали замысловатое плетение — оно взлетело в воздух и со звоном рассыпалось, лишь коснувшись блестящего лезвия.       — Бросьте эту штуку, генерал, она вам не поможет. К тому же опасно браться за неизвестные вещи со внутренней стороны.       — И вы думаете, что я снова буду вам верить? — Раймонд говорил непроницаемо, как все эти два месяца, а внутри так же бушевала буря разочарования и обиды.       — В самом деле, — рассмеялся Гаравис, — а кому же вам верить? Луна не приходит на помощь, грот бессилен, своим магам вы не доверяете, чужие тоже оказались врагами. А вы нисколько не разбираетесь в магии и в том, что натворили. Так что вы сделаете? Ударите меня? Я безоружен, — он демонстративно поднял обе руки.       Раймонд крепче сжал рукоять меча. Снова вспыхнул тонкий луч, оставляя отблеск на краю лезвия.       — Ничего не бойся, — зазвучал в глубине его мыслей знакомый голос грота, позволяя облегченно выдохнуть.       Гаравис встряхнул ладонями. Его окутал сияющий столп света, формируя высокую, в полтора роста фигуру без рук, зато с огромными крыльями за плечами. Лицо ее было словно вырезано из грубого камня. Из-под прикрытых век текли багровые струи, поднимаясь в воздух и превращаясь в множество переплетенных нитей. На пепельно-серых крыльях тут и там возникали ярко-красные глаза, которые беспрестанно моргали.       — Хотите натворить ещё больше глупостей? — пророкотал исполин.       В этот момент ворота снова распахнулись, и оттуда выскочила ещё одна удивительная фигура, сияющая алым. Она была куда больше похожа на обычного человека, но обе руки заканчивались массивными лезвиями, похожими на сабли. С них в воздух взлетали искры, а на остриях танцевали маленькие огоньки.       Две фигуры столкнулись. Воздух затрещал и заискрил от огромного количества магии. Лезвия двигались со стремительной скоростью, перерезая темные скопления плетений, созданных исполином. В ответ мощный взмах крыльев создавал целую бурю новых. От этого зрелища у Раймонда рябило в глазах и кружилась голова. Но он не мог не видеть, что Гаравис сильнее. Вторая фигура двигалась с поразительной ловкостью, однако сияние ее магии тускнело, и все чаще ее отбрасывало назад, заставляя на некоторое время зависнуть в воздухе подальше от исполина.       — Ему не по духу этот клинок, — отчетливо произнес Раймонд своим мыслям, как и обычно, когда общался с гротом. — Я могу им что-то сделать?       — Это меч, поражающий безмолвие, — дух ответил не сразу. — Он способен разрушать самую разную магию. Но, если ты окажешься недостоин, он вонзится тебе в душу.       — Разрушать — отлично, — пробормотал Раймонд. — Ну а душа — дыркой больше, дыркой меньше…       Перехватив поудобнее рукоять, он двинулся по траве в обход сияющего исполина, чтоб не попасть в центр схватки. Выждал момента, когда противники снова столкнутся, поднимая в воздух фонтан из осколков магии. И с силой рубанул мечом по подножию крылатой фигуры. В тот же момент его окутал дикий страх. Раймонд резко выдохнул и с ещё большей силой ударил снова. Исполин издал утробный рев, разворачиваясь к новому врагу. Огромное крыло взметнулось и с размаху ударило по нему, отшвыривая на десяток шагов.       Словно тысячи огненных кинжалов вонзились в тело. Мир перекувыркнулся, наливаясь невыносимым грохотом. Жаркий блеск красных глаз отпечатался внутри его собственных. Но в то же время Раймонд ощутил, как внутри поднимается, становясь сильнее всего этого, огромная волна гнева. В ней было столько мощи, что он с легкостью вскочил на ноги, сжимая рукоять меча. Камень в ней полыхал алым светом. Никакого больше безмолвия, никакого больше растерянного молчания в ответ на насмешливые слова, никакого бессилия перед подлостью.       Раймонд наносил по исполину новые и новые удары. Такие быстрые, что, казалось, сражался не он сам. Такие расчетливые и точные, словно он предвидел любое движение врага. Лезвие кромсало пепельные нити, врезалось в багряные клубы плетений, отхватывало куски крыльев. Те с шипением распадались на искры, дым и медленно исчезающие в воздухе глаза.       Разгоряченный боем Раймонд забыл, что вторая фигура тоже участвует в бою и своими клинками рубит исполина с другой стороны. Он понял это, только когда очередным ударом пробил насквозь бок исполина и меч прошелся по плечу неудачно подвернувшегося союзника. Раздался пронзительный, закладывающий уши звук, от лезвия во все стороны разошлись алые лучи. Земля затряслась. Раймонд неловко отскочил в сторону и почувствовал, как налились усталостью руки, а ноги подрагивают и едва его держат. С низким, как у огромного колокола, гулом исполин окончательно развалился на части, а следом рассыпалась и огненная фигура. Остался лишь Гаравис, который, наклонившись, тяжело дышал. Раймонда трясло, словно в ознобе. Рука окаменела и с трудом смогла опустить меч.       — Так вы говорите, дух слишком слаб? — хрипло выдохнул он. — Вы говорите, я ничего не могу сделать?       — Вы как ничего не понимали, так и не понимаете, — со злобой отозвался Гаравис. — Думаете, вы одержали победу? Это заслуга чужой порфиры и чужой ненависти.       — Довольно, — раскатистый голос грота вырвался наружу, не оставаясь лишь в голове Раймонда — судя по тому, как Гаравис повернул голову на звук. — Пришло время закончить начатое. Во имя правды, справедливости и мира Гафельда. Лорд Эсет, за твои преступления ты заслужил смерть, и пусть она искупит содеянное тобой.       — Уверены, что Гафельду нужна такая справедливость? — губы Гарависа кривились в усмешке. Он боялся, это было видно.       — Не тебе решать, — прогрохотал грот. — Лорд Эрраго, твой долг покарать преступника и притворить его кровью распахнутые им врата.       — Но тогда переговоры с Корлентом рухнут, — воскликнул Раймонд. Рукоять меча в его ладони теплела, гнев подкатывал к горлу очередной неудержимой волной, и больше не было ни дрожи, ни усталости. Ему и впрямь хотелось нанести последний удар. Вот только голос разума отчаянно протестовал и цеплялся за последние доводы. — Разве луна не намеревалась остановить войну?       — Войны не будет, — возвестил грот. — Но кровь императрицы Франгальт и ее советника требует отмщения. Лорд Эсет, ты одиннадцать лет прикрывал самой мерзкой ложью сотворенное тобой убийство. Позор Корлентскому королевству, если оно не возрадуется открывшейся правде и справедливому воздаянию. Лорд Эрраго, хватит медлить.       На мгновение Раймонда охватила растерянность: после длинных речей Гарависа обвинение его в смерти императрицы звучало оглушительным ударом. Но затем ярость вспыхнула с новой силой. Опять ложь — столько лжи, перепутанных нитей и человеческой мерзости. Настало время разрубить хотя бы один из узлов.       Легким привычным движением, словно бы он делал это много раз, Раймонд Эрраго взмахнул мечом и вонзил его в грудь Гаравису по самую рукоять.