Глава 4. Трубный глас. III-VI

      

- III -

      Хейан лежал на траве, глядя в небо-карту. И дрожал от холода. Восстанавливающие плетения, заклинания огня — ничего не помогало. Хорошо хоть, рядом с источниками наконец стало спокойно. Море прекратило реветь и бросаться на разбитое окно, хотя оттуда ещё просачивались мелкие клочки дыма.       Сидевшая рядом Лилиан срывала полевые ромашки, заплетая их в растрепанный венок, и виновато молчала. Ведь все началось после ее рассказа про ключи и старые повреждения. «Это давно с тобой, просто сейчас проявилось». Вот тогда Хейана и накрыло.       Пружина, толкающая его к исполнению цели, исчезла, и сосредоточенное напряжение уступило место холоду и тоске. Отдельным потоком хлынули воспоминания. Разумеется, о Матиссе. Все, связанное с внутренней стороной, принадлежало ему безраздельно. Хейан думал, что покончил с этим, когда месяц назад зашёл на изнанку из карадильских пещер. Выдержал холодный изменившийся мир, справился с пронзительной тревогой и давящей печалью. Перестал скучать по крепкому рукопожатию, которым они с Матиссом обменивались, прежде чем начать решать очередную загадку или преодолевать препятствие. Как выяснилось — не перестал.       Ещё и этот обморок. Хейан ненавидел терять сознание: будто ты на несколько секунд умер. Но эта напасть, которая прощалась хрупким девушкам, а никак не будущим мужчинам, преследовала его большую часть детства.       — Как ты себя чувствуешь? — спросила Лилиан.       — Холодно. С-сердце ноет, — у него стучали зубы. — Ощущение, б-будто от меня кусок отгрызли. Но ведь я с этим с-сто лет живу. С-справлюсь, не переживай.       Хейан решительно повернулся на бок, а потом встал. Здесь, на изнанке, он кожей чувствовал постепенное восстановление контакта с порфирой. Вот уж что поможет согреться. Вторая трансформация была легче, но не такой приятной, как первая. Зато, когда Хейана снова окружила стена огня, его перестало колотить. Он посмотрел на изысканное великолепие ключа вопроса, который удобства ради вытащил наружу. И повернулся к Лилиан:       — Дай руку.       — Тебе нужна помощь? — она с готовностью протянула ладонь.       — Мне нужно знать, что я с этим не один.       Ее рукопожатие оказалось неожиданно крепким, хотя маленькие нежные пальцы отличались от сильной ладони Матисса.       — Понимаю, — Лилиан улыбнулась.       Хейан двинулся к роскошному колоколу плетений. Шаги эти были нетвердые, но с каждым мигом уверенность возрастала. Набрав из порфиры простых плетений, он принялся медленно разворачивать архитектуру ключа. Порой внутри подрывалось паническое чувство бессилия, но Хейан стискивал зубы и продолжал кусок за куском изучать плетение. Отвлек его возглас Лилиан:       — Что это? Смотри!       Закрепив нужный участок, Хейан развернулся. В воздухе над скалами клубился изумрудный туман, а посреди зависла фигура женщины в синем. Лора?! Угольно-черные пряди метались у ее лица, увлекаемые беспорядочными порывами ветра, отчего сестра помолодела на десяток лет.       — Хейан, убери печати с грота, — зазвучал ее низкий голос.       — Никогда! — выкрикнул он прежде, чем попытался осознать, что происходит.       Лора подняла в воздух обе руки. С каждой свисала массивная цепь, с правой — белая, с левой — черная. Магические нити, из которых они были сплетены, впивались в запястья, прорезая кожу до кровавой росы. Лора рванулась, руки ее дрожали. Изумрудный туман становился все темнее, наполняясь красно-оранжевым. Позади Лоры вспыхнуло пламя. Она бросилась в сторону, беспомощно пытаясь выдернуть запястья из цепей. С них сыпались облака искр, от чего огонь вспыхивал ярче, выпуская клубы густого дыма.       — Хейан! — пронзительно закричала сестра. — Хейан, помоги!       Его обожгло ее болью, будто он сам стоял сейчас в огне. В этом потонуло и раздражение, и недоделанный колокол, и здравый смысл.       — Ненавижу, — прошипел Хейан. И бросился к ней.       Руки работали яростно и бездумно: несколько изолирующих щитов, которые странный огонь сожрал за минуту, ещё щиты. И сразу гроздь боевых заклинаний, чтоб перерубить проклятые цепи. Черная развалилась мгновенно, подогретая пламенем, а вот нити белой слились в плотную массу. Хейан торопливо разбирал ее, разрывал, кромсая атакующими плетениями. Ставил новые щиты, задыхался в дыму, шарахался огненных языков, гася норовившую вспыхнуть одежду, ругался от боли. А перед глазами стояли искаженное лицо Лоры и ее изуродованная рука, окутанная массой нитей. Это был безумный горячечный танец с непонятной магией.       И вот наконец Хейан рассек последний узел. Отпрыгнул в сторону, тяжело дыша и готовясь высказать сестре все, что о ней думает. Но перед ним стояла не Лора.       Огонь с дымом исчезли, и теперь морской ветер раздувал узорчатые полы ее платья. Волосы, казалось, вобрали в себя все краски закатов и темноту ночи. Одни пряди были голубыми, другие — нежно-розовыми, третьи — огненными, четвертые — глубокими синими, от которых отливало звездным блеском. Глаза женщины, как и глаза духа грота, не имели зрачков. Но они смотрели на мир не белизной, а ярко-оранжевым огнем.       — Ты не Лорелай, — выдохнула Лилиан.       — Лишь осколок ее души, вплетенный в ткань внутренней стороны. Мое имя Фионрай, я голос грота и проводник его воли. Так вышло, что я заняла место, предназначенное императору Матиссу. Вместо меня должен был говорить он, но разрушения, причиненные его душе, оказались слишком велики. Сотню лет я провела взаперти и вот могу выйти к людям, чтоб объявить им волю грота.       Хейан почувствовал, как к горлу поднимается тошнотворная досада. И ради этого — рисковать, стараться, тратить запасы порфиры?       — Это подло — так обманывать, — выпалил он.       — Обмана нет, — качнула головой Фионрай. — Лорелай как раз хотела от тебя помощи.       — Я идиот, — Хейан яростно стиснул кулаки, но даже не почувствовал боли. — Ненавижу ее. И грот. Себя ненавижу ещё больше.       Откуда-то из воздуха Фионрай достала музыкальную трубу, поднесла ее к губам, и одновременно с тонким чистым звуком из раструба вырвались потоки тусклых медно-рыжих плетений. Они сложились в длинную лестницу к окну шкатулки. Фионрай двинулась по пружинящим ступеням, пока Хейан пытался справиться с новым приступом ноющей боли в груди. Сколько-то времени прошло в этом тягучем бессилии, пока позади не послышались мягкие шаги Лилиан.       — Эта Фионрай — часть грота, — прозвучал за плечом тихий голос. — Я посмотрела в телескоп: раньше на каждой свече были печати, теперь одна без печатей и горит целым столбом пламени. Она хотела вырваться и вырвалась, но остальные две ещё там. Ничего не потеряно.       — Ты права, — Хейан глубоко выдохнул и несколькими движениями отпустил истощенную порфиру. — Сам грот не имеет серьезной силы, чего уж говорить об одной трети. Но обидно, что я все потратил, чтоб эту дуру выпустить. Думал, что… Неважно.       — Ты хотел спасти сестру, это очень благородно, — так же тихо, но уверенно проговорила Лилиан. — Мы ещё вернемся сюда, чтоб всё доделать. А пока лучше уходить.       Фионрай исчезла в проеме разбитого окна, но лестница, жирно выделяющаяся среди слабых потоков энергии от источников к Гафельду, оставалась. По ступеням стелилась серо-сиреневая ткань, бесконечный шлейф платья Фионрай.       — Я не понял, о чем она говорила, — Хейан оглянулся на Накопитель, растерянно морща лоб. — На месте Матисса? Осколки души?       — Видимо, Матисс должен был стать ближайшим помощником грота, его частью. Он бы хотел этого? — Хейан медленно кивнул. — Ну вот, а из-за взрыва не вышло. И тогда на это место потянуло вас с Лорой. Три части, три свечи. Сам грот, осколок души Лоры и… твой. Этим, наверное, можно объяснить столетний сон, вы для внутренней стороны были не просто гостями.       — Этим можно объяснить ощущение, что от меня откромсали кусок, — Хейан дернул углом рта. — Впрочем, раз он захотел к гроту, не лучший кусок был явно. Так странно все это… А печати?       — Потому ты их и не узнал. Их делали вы и не вы. Как части грота, с помощью внутренней стороны. Зачем — не знаю, видимо, грот тоже сильно повредило, и это мера защиты.       — Ладно, — выдохнул Хейан. — Больше я себя одурачить не позволю и остальные печати не сниму. Никому не рассказывай о том, что здесь было, хорошо? Пойдем, надо понять, что она будет делать снаружи.       В последние минуты на изнанке Хейан бросил взгляд вниз, на некогда ревущее море. Оно ласкало берег, мирное и спокойное, темно-бирюзовое. Вместо разорванных кусков волны выбрасывали на гальку огромные призрачные стебли и растрепанные цветы ромашек. Хейан смотрел на них, ощущая смешанные чувства, но знал, что не станет говорить Лилиан об этом.       

- IV -

      Шагнув в проем разбитого окна, Лайна увидела перед собой кованые ворота из темно-зеленого металла. Фиолетовый шлейф от платья Фионрай проходил между ними и вился дальше по земле. Засов на створках был почему-то снаружи, а не изнутри и вообще не вписывался в общий орнамент, вдобавок отливая темно-багровым. Лайна просунула руку сквозь закрученные узоры, почувствовав теплоту металла, отодвинула засов и толкнула створку. За воротами наконец-то оказался родной парк. Было уже утро, и солнце успело высоко подняться над горизонтом. Она удивилась тому, как много прошло времени в мире людей, а потом увидела поломанные кусты и лужи крови на месте ночного боя и тихо охнула. Меньше всего Лайне хотелось, чтобы такое происходило в ее волшебном месте.       Фиолетовый шлейф вел в портал, огромный и не намеренный исчезать сразу же после создания. Его мутный проем окружали плетения с широкими петлями и простыми узлами, выглядящие довольно грубо.       — На берет из источников ещё больше магии, чем я, — Хейан вышел следом. — Такие штуки делали сотню лет назад, когда можно было не экономить. Он долго провисит, так что и мы проскочим.       — А может, не стоит?       — Не бойся. Иди первой, если он начнет сбоить, я прикрою.       Лайна вздохнула и, шагнув в портал, очутилась посреди богатой комнаты с длинным столом посередине. Вокруг собрались люди: она узнала Таргисса Альнина рядом с настоящей Лорелай и Раймонда Эрраго. А во главе стола… светлые волосы, бледное сосредоточенное лицо, сапфиры на звезде Лунного ордена, который вручался только членам императорской фамилии. Его Величество?       — Гаравис Эсет заслужил смерть тем, что убил Франгальт Камт и Роджера Альнина, — объявила Фионрай, не обращая внимания на новых гостей. — Раймонд Эрраго совершил не убийство, а казнь по приказу луны. Вина с него снимается, и это лишь первый шаг в установлении справедливости. Объявите народу, что завтра на площади у храма я выслушаю их просьбы о защите и беспристрастном суде.       Она снова поднесла к губам трубу, издала насыщенную трель и исчезла.       — Приветствую уважаемый совет, — появившийся рядом с Лайной Хейан Камт витиевато поклонился, изображая какую-то галантную манеру из своего века. — Эта навязчивая дама вам помешала? Прошу прощения, я выпустил ее случайно и постараюсь вернуть на законное место.       — В этом нет никакой нужды, — только и смог выговорить император. — Голос грота мы чтим и уважаем, как и сам лунный грот.       — Очень жаль, они оба этого не заслуживают. Но чего ожидать от потомков Райнсворта Камта?       — А Киневарды сильно лучше? — поинтересовался Таргисс.       — Киневарды и их наследники куда ближе к изнанке, поэтому из них выходят отличные правители Гафельда. Всего доброго, господа.       Хейан Камт щелчком вытащил заготовленный кратчайший портал и взял Лайну за руку, но та легким движением вывернула запястье. И пронаблюдала, как он с удивленным видом исчезает из зала.       — Господа, прошу вас разойтись, — ледяным голосом произнес император. — Обо всем, что касается случившегося сегодня, вам будет дополнительно сообщено. Генерал Эрраго, вы свободны. Лорд Дан, я не желаю выслушивать ваши протесты. Лилиан Аргаст, Таргисс Альнин, останьтесь.       Отойдя в сторону, чтоб пропустить уходящих, Лайна присела в глубоком поклоне. А когда выпрямилась, Дориан стоял прямо перед ней, скривив губы в выражении усталой злости.       — Почему ты не выполнила приказ магистра? Ты приехала сюда лишь с одной целью: убедить Хейана Камта, что его затея — вздор. Так почему он намекает, что Аргасты уместнее Камтов?       — Ваше Величество, я не говорила, что поддерживаю его планы…       — Тогда почему он не знает, что ты их порицаешь?       — Разве об этом стоит говорить на первой встрече?       — А о чем стоит? — раздраженно поинтересовался император. — О погоде, моде и новостях?       — Ваше Величество, я трижды писала об этом, и ни разу он не поверил. Да и мое мнение не играет роли. Хейан хочет из принципа уничтожить дело рук своего отца.       — А об этом не тебе думать. Твое дело: доказать, что идея с династией Аргастов не работает. Зачем ты пошла у него на поводу и показала, что что-то можешь?       — Я ничего не могу, — мотнула головой Лайна. — Только иногда слышу внутреннюю сторону.       — Если ничего не можешь и верна своему императору, то постарайся, чтоб он это понял. Все, можешь идти.       Таргисс нагнал Лайну в коридоре. Приблизился, как обычно, бесшумно, и она не испугалась только потому, что помнила его манеры и знала, что он пойдет следом.       — Итак, Хейан Камт обнаружил грот, — объявил тайный советник по магическим делам. Они знали друг друга шесть лет, поэтому Лайна позволяла себе называть его сокращением — Гис.       — А вы и впрямь знаете все, — она усмехнулась.       — Не все, но многое.       Гис носил темно-красное. Длинные одежды, обычные для магов, и придворные камзолы, один из которых он сегодня надел, были в одной гамме. Тонкие перчатки скрывали обезображенность рук: его кожа плохо переносила магию. Несмотря на молодость, Гис выглядел соответственно рангу действительного тайного советника. Разговаривал тихо, но многозначительно, одевался роскошно и со вкусом, подчёркивая свою состоятельность. Поговаривали, что он богаче императора, да и любого в стране.       — Мы гуляли в парке. Там провалилась земля, — объяснила Лилиан. — Открылся ход в подземелья, и Хейан через них провел меня к гроту.       — И что было внутри?       — Там горела свеча, потом появился дух грота, случилась схватка, и он проиграл. Хейан открыл шкатулку, велел мне ждать, а сам прыгнул туда и исчез. В шкатулке было много голубого дыма, что-то клубилось и искрило. Потом он вернулся, и мы вместе вышли из подземелий.       — И за это время в гроте ничего не происходило? — спросил Гис. Лайна покачала головой. — Слушай, прилично врать ты так и не научилась.       Она усмехнулась, вспоминая их знакомство. Гис приезжал в орденский пансион давать уроки способным сестрам. То была инициатива министерства, намеренного подготовить группу магов высшего класса. По слухам, за инициативой стоял сам Таргисс. По другим слухам, оплачивать уроки пришлось вовсе не министерству, а орденам, причем по весьма недурной цене. Лайна в списке способных не была, но Гис беседовал с ней о родителях, а заодно спросил, каково ей здесь. Получив дежурный ответ, хмыкнул: «Научилась бы врать сначала, у вас, кажется, это первый по значимости предмет».       Глядя на недоуменную девочку, он перестал скрывать раздражение от уровня образования в орденах. «Да что со всеми вами не так? И у карадильцев сплошь казарма, и здесь, только чисто выметенная и надушенная. Знаний прорва, понимания — две крупицы, самостоятельности вообще не завезли. Зато — манеры, дисциплина, великолепная картинка. А мне магов толковых откуда брать-то? Из этих кукол или оловянных солдатиков?»       Таргисс говорил мрачно, словно обращаясь к самому себе. Видимо, привык, что в стенах пансиона его не хотят слышать. Но Лайна, которая попала сюда в позднем возрасте и знала, что такое хорошее домашнее образование, горячо поддержала его мысли. И вывалила свое мнение про все, что ее возмущало в пансионе: про бестолковую зубрежку вместо понимания, постановочные экзамены, слепую и бессмысленную дисциплину, бесконечную однообразность, которая уже действовала на нервы. А главное — про орденскую библиотеку, куда девочек попросту не допускали, мол, не доросли ещё.       Таргисс тогда посмотрел на собеседницу с удивлением — наверное, ожидал, что она обидится на его слова о пансионе. Потом вздохнул и попросил рассказать подробнее. Уехал он с обещанием сделать что-то получше из этого «вахтпарада». А спустя время в пансионе появилось несколько действительно хороших учителей, изменилась часть глупых правил, а главное — библиотека наконец оказалась в распоряжении Лайны. С Таргиссом у них завязалась дружба, хотя учил он других и иронично жалел, что хорошие мозги плохо сочетаются с хорошим даром.       — Хейан сказал, что у него не получилось подчинить Накопитель, — Лайна упорно следовала выбранной линии. — И что он освободил Голос, приняв ее за сестру. Больше я ничего не знаю.       — А кто знает? — фыркнул Гис. — Сиятельный эрцгерцог? Боюсь, и он без понятия, раз помог гроту. А ты в это время ничего не видишь.       Миновав дворцовые коридоры, они по мраморным ступеням парадной лестницы спустились к дверям — на улицу, в дышащий свежестью парк.       — Может, и вижу. Как что-то происходит в чуждом тебе мире, а ты ничего не понимаешь и не можешь на это повлиять. Не хочу участвовать в таком. Спуститься в подземелье и увидеть грот было интересно, но со внутренней стороной разбирайтесь сами.       — Значит, ты предпочла закрыть глаза и отдалиться. Твоя воля. Я не удивлен.       Его резкие, но выразительные черты лица снова выражали усталость и скуку. Обычно Гис смотрел на мир свысока, словно сожалея, что он не так интересен и хорош, как казался. Создавалось ощущение, что этот человек и впрямь знает все, но сам он даже после многих встреч оставался загадкой и никого к себе не подпускал. Его магия, наоборот, поначалу не производила впечатления. Внешне простая, без изысков, но неизменно эффективная, она таила в себе мастерство избегать излишков.       — Я возвращаюсь в орден, — сказала Лайна. — Разубедить Хейана мне не удастся, а помогать никому из вас я не хочу.       — Скажи, — подозрительно тихо и деликатно начал Гис, — когда ты видела что-то, подобное сегодняшнему, во сне?       — Незадолго до ареста родителей, — ответила Лайна шепотом.       — И ни слова о том, что арест случился в прямой связи со смертью императрицы.       — Ты все-таки думаешь, что я там была? — Гис просто кивнул. — Ну нет. Не надо. Я хочу, чтобы это был просто сон, злой сон, и все.       — Мне тоже, — хмыкнул он. — А как бы этого хотелось моему отцу и императрице — не передать.       Лайна некоторое время помедлила, затем спросила:       — А что произошло в ту ночь?       — Мы уже обсуждали, разве нет? — изогнул брови Гис.       — То, что связано с моими родителями. Ни про Корлент, ни про собственный опыт ты почти не говорил.       — А что тебя интересует из моего опыта? — на его губах возникла кривая усмешка, какую Гис обычно изображал, когда речь шла о крайне серьезных вещах. — Мои чувства, когда я обнаружил свою невесту над телом Франгальт?       — Кошмар какой, — выдохнула Лайна.       — Скорее поучительная история. Вся эта ночь — свидетельство того, как опасна любовь. Начиная от чувств императрицы к моему отцу, продолжая моими — к Эмиленсе Сегард, заканчивая ее же безоговорочной преданностью женоубийце Сэмерсу. Ну а он любил только власть и деньги, но и это оказалось не взаимным.       — Здесь виновата не любовь, — возразила Лайна. — Насколько мне помнится, Франгальт и твой отец были удивительной парой. Да, странно так говорить про внебрачную связь, но если сравнивать твоего отца с Сэмерсом…       — О, наивное благовоспитанное дитя, — Гис рассмеялся. — Ты все еще веришь в святость брака? Особенно заключённого по договору, чисто на материальной основе? Разумеется, Роджер Альнин куда достойнее Сэмерса, особенно для императрицы. Но если б она осталась верна мужу — не зашла бы так далеко на внутреннюю сторону. Мой отец был талантливый маг — лишь талантливый, хорошим он так и не стал. А вот честолюбия у него хватило бы на пятерых. Один Альнин пытался остановить Матисса Киневарда, а его внук решил, что в состоянии распутать завязанные тогда узлы. Это сейчас у нас есть две эрцгерцогские персоны, а также ваш покорный слуга, заключивший договор с коридором. У Роджера был только его талант и твое умение проходить сквозь полотно.       — Так, подожди, — Лайна вскинула ладонь. — От меня это требовали ещё тогда?       — Неплохо у тебя память отшибло, — Гис смотрел на нее с исследовательским интересом. — То ли кто-то специально поработал, то ли шутки внутрянки. В пансионе Лилейника ты отлично помнила, зачем понадобилась императрице и почему Сэмерс в первую очередь вспомнил про Аргастов.       — Ага, — сказала Лайна, чувствуя, как внутри разливается неприятный холод. — То есть это я виновата, что родители сначала попали под подозрение, а затем в ссылку, где погибли?       — Будь последовательна, виноват Сэмерс. Но если мы говорим об этом «сне»… Только ты можешь знать, почему там оказалась, хотя должна была мирно спать в своей постели. Роджер устроил так, чтоб созданный тобой проход работал сутки, правда, из-за этого он стал заметен издалека. Например, если заходить на изнанку из Корлента.       — Ничего такого не помню. Только стук четок и это крылатое чудовище — обрывками кошмара, — Лайна вздохнула. — Подожди, ты знал про Корлент ещё тогда?       — Разумеется, просто у нас не было голосов древних духов. Да даже они ничего не докажут корлентскому суду. Куда проще оказалось обвинить одного Сэмерса, ведь именно на него вышли корленты, зная, как супругу императрицы хочется стать настоящим императором. Он был отличной кандидатурой.       — Для заговора?       — Именно, — Гис мягко взял ее за локоть, сворачивая в маленькую аллею. Лилиан догадалась, что прежний маршрут вел в сторону злополучной беседки. — Планировалось выставить все несчастным случаем из-за внутрянки. Никто не мог подумать, что я вернусь в столицу на два дня раньше и в столь поздний час помчусь во дворец, чтобы увидеть невесту. Ее не было в дамском крыле, так что я поднялся в покои императрицы. Ну и увидел. Над телами Ее Величества и моего отца. Эмили была очень испугана, все бормотала про несчастный случай. Но я нашел следы другого мага… и попытки моей невесты их уничтожить. Я не верил в ее вину, к слову. Но она была настолько потрясена моим появлением, что не выдержала чувства вины и призналась следствию, что это и впрямь было убийство.       — А от Сегардов потянулась ниточка к Аргастам, — с грустью констатировала Лайна. — Благо все помнят восстание молодого Аргаста против Райнсворта Камта. Мой дядюшка ещё верит, что Эмиленса участвовала в заговоре из вековой преданности Сегардов нашей фамилии. А Сэмерс, мол, ее обманул и сам захватил власть.       — Видишь, причина не в тебе одной. Император был настолько уверен в своем плане, что не заготовил запасных версий, вот и придумывал на ходу. Он понял, что Эмили — слабое звено и под давлением вины может рассказать слишком много. Ее сразу приговорили к королевской казни. А я ж, говорю, не верил, что моя невеста виновна, и рванул в коридор, чтоб ее спасти.       — Так, подожди, — Лайна нахмурилась. — Про коридор. Разве это не позже было?       — Я убедительно попросил Дориана изобрести красивую небылицу, объясняющую, как я стал Магом Коридора. Реальность слишком театральна. Про «королевскую казнь» обычно говорят, что осужденных засовывают в жуткое место, выпивающее из них жизнь. На самом деле это поглощение человека духом коридора. Сильных магов, особенно рисдренов, выгодно отправлять туда. Полученную силу и плетения порфиры внутрянка как-то использует, с подробностями — к теоретикам или к коридору, но он никогда не скажет больше, чем ему выгодно. И у «королевской казни» есть особенность. Если кто-то добровольно пойдет на нее, чтобы защитить приговоренного, то коридор примет эту жертву. В общем, я решил умереть вместо Эмили. Но опоздал. Зато встретился с духом коридора и узнал, что моя невеста не невинный ангел, а настоящий соучастник убийства. Можешь представить, насколько мне это не понравилось.       — Не могу, — честно сказала Лайна. — Это как если б весь мир перевернулся. Особенно когда ты решил пожертвовать жизнью ради нее.       — Это в двадцать лет перевернутый мир — страшно, — Гис усмехнулся. — К тридцати-сорока привыкаешь, что он крутится, как мясо на вертеле. В общем, коридор решил, что сыт и одним сумасшедшим магом. И предложил сотрудничество: я выполняю его приказы, а за это получаю силу и знания. Так и пошло. Его руководство мне здорово помогло при свержении Сэмерса. Сам-то я был не в состоянии принимать жёсткие и быстрые решения.       Лайне вспомнился бледный молодой человек на пороге дома Аргастов. Сколько ему тогда было? Не сильно больше, чем ей сейчас.       — Вот и все, что я могу рассказать о гибели Франгальт и Роджера, — заключил Гис. — Коридор, конечно, знает больше, но без цели или выгоды рассказывать не будет. Можно расспросить ещё Лору и Дориана, хотя они оба вспоминать не любят. Мне кажется, тебе от этого не будет пользы. Гаравис уличен в своем преступлении и уже мертв, сколько бы проблем это ни принесло Гафельду. Проще оставить все в глубинах памяти, раз оно не хочет выходить.       — Пожалуй, — эхом откликнулась Лайна.       — Лучше подумай о другом, — лицо Гиса сделалось очень серьезным. — Путешествие на внутрянку тебя затронуло. Я ощущаю, что значительная часть твоей силы уходит на восстановление какого-то повреждения. Может, события девятилетней давности и не нужны, но о произошедшем в гроте лучше бы вспомнить. У эрцгерцога память получше, расспроси его. А если вдвоем не справитесь, приходи, будем решать.       От этих слов Лайне стало жутко и захотелось куда-то спрятаться.       — Я скоро уеду, — пообещала она. — Магистр Мадлен отлично лечит. Но спасибо.       Гис ответил ей печальной усмешкой.       

- V -

      Чтоб добраться до Накопителя, они двинулись дорогой королевской казни, прямо сквозь коридор. Для Таргисса это был не самый приятный, но все же знакомый маршрут, а вот Лора проходила им лишь единожды. Начинался он в миловидной боскетной императорского дворца в Кане, за одной из фресок с уходящей вдаль парковой дорожкой. Чтоб добраться до столицы, пришлось потратить ближний портал, впрочем, Таргисс, в отличие от доброй половины магической братии, мог без особых проблем сделать десяток новых и даже парочку дальних.       Вопреки мрачному ореолу, созданному легендами о королевской казни, коридор выглядел вполне мило. Свет лился с обеих сторон из окон, выполненных витражами, яркие пятна танцевали на стенах и даже в воздухе. Остановившись на минуту, можно было увидеть, как в стеклах меняются узор и цвет.       Таргисс и Лора медленно шли по полу, вымощенному небольшими плитами алого цвета, выпуклыми и гладкими. Несмотря на их каменную твердость, шаги по ним не давали ни звука, и ноги каждый раз утопали в тишине. Шорох одежды, тихий стук свечей в мешочке на поясе — поглощалось все. Зато вокруг, среди танца бликов, то и дело раздавался звенящий смех, не радостный, а скорее пугающий. Порой он сменялся шумом, как от ветра, или протяжными завываниями. Насыщенные цвета витражей перетекали в тусклые или темные. Тогда в коридоре скапливался сумрак. Иногда окна становились практически черными, при этом воздух ощущался разреженным, как в горах, заставляя часто и глубоко дышать, а где-то рядом слышался отчетливый рык. А потом все становилось как прежде.       Коридор был зеркалом людских чувств. Он собирал всю их великолепную мешанину, затягивал в себя и уносил в глубины изнанки. На гостей алый пол смотрел с хищным подозрением, впитывая издаваемые ими звуки и надеясь на большее. Но сегодня ему не суждено было получить добычу.       — Иногда мне казалось, что мы оттуда не выберемся, — тихо сказала Лора, когда они вышли из коридора в длинную сеть подземелий, ведущих к гроту. Здесь человеческие голоса наконец могли прозвучать в полную силу. — Не представляю, каково людям, которых вели на казнь.       — Куда страшнее то, во что люди в итоге превращаются, — усмехнулся Таргисс. — Остаётся только оболочка. Как от мертвой мухи, давно валяющейся на подоконнике.       Лора передернула плечами.       — Люди любят говорить, что я всех врагов отправляю в коридор, — продолжил он. — Забавно. Но ты, думаю, понимаешь, почему я сказал Дориану, что за время моего службы у нас не будет ни одной такой казни.       Лора кивнула и оставшуюся часть пути до Накопителя провела в молчании. Таргисс смотрел на нее и раздумывал, пытаясь сличить то, что знал об этой женщине много лет и что увидел сегодня. Мало вещей в её жизни и характере не удостаивались хоть раз его язвительной насмешки. Лора относилась к числу людей, которых ценят за верность, а не за ум. Это было хорошо и для императора, и для Таргисса — в конце концов, одного слишком умного двору хватало за глаза, — но имело последствия.       Если какие-то решения, принятые императором, Лоре не нравились, она считала их исключительно результатом пагубного влияния людей, которых не любила. В такие моменты эрцгерцогиня превращалась в наседку, без конца машущую крыльями вокруг Дориана. И требовала от него немедленно избавиться от этих негодяев. Наблюдая за ней, Таргисс не раз задумывался, что Лоре стоило бы завести семью и настойчиво хлопотать там, а не в окружении императора. К тому же на детей она всегда смотрела с особенной нежностью. Когда оторопь, настигшая его от предательства Эмили, наконец прошла, Таргисс поймал себя на мысли, что он не прочь разделить с эрцгерцогиней не только дела, но и постель. Но она принципиально хранила в новом времени обет целомудрия, и довольно быстро эти мысли сошли на нет.       В Лоре была сила, которой не хватало ему. Энергия, напор, упрямство. Там, где Таргисс останавливался, кривя губы в очередном скептическом прогнозе, она продолжала идти вперед, кое-как, но делать и достигать цели. Однако неизменно держалась своей роли подчиненной — перед императором, перед луной. Вера в луну, впрочем, не раз их ссорила. Таргисс посмеивался над вычурностью религиозных традиций, над буквальным пониманием заветов, в конце концов, над тем, как Лора после особенно проникновенных молитв избегала людей, говоря, что боится расплескать полученные светлые чувства и вернуться в полную грязи жизнь. Таргисс этой жизнью жил всегда и любил возвращать людей туда же. Но после одного случая во многом переменил свое отношение.       В тот день он зашел к Лоре в момент особенно сильного мигренозного приступа. Она сидела в кресле, неловко ссутулившись, и придерживала ладонями голову. Глаза были закрыты, лицо выделялось резкой бледностью, а губы шевелились в едва слышном шепоте: «Прошу тебя, луна, дай мне сил. Дай мне терпения. Помоги с этим справиться. Я больше уже не могу, надеюсь только на тебя». Таргисс собрал ей плетение глубокого сна — как выяснилось, обычные обезболивающие заклинания на ее мигрень уже не работали, — а потом долго сидел и смотрел на спящую Лору. В самом деле, а на кого ей было надеяться? На столь любимый им здравый смысл, на хаос событий мира, на царственного правнука, которому своих забот хватало?       Так что Таргисс мог сколько угодно шутить, что «молитвы эрцгерцогини — столп, на котором держится империя», но, пока на этом столпе держалась сама Лора, ироничные слова таили в себе уважение. И Таргисс избегал неприятных ей тем, даже забросил браниться грязными словами, перейдя на древнегафельдские ругательства. Он признал, что нет смысла переделывать Лору и ждать от нее чего-то большего. Но вчерашняя сцена и появление Фионрай показали, что большее уже есть. Яркое, мощное и блистающее. Если б только она перестала этому сопротивляться.       В гроте Таргисс долго стоял над тремя свечами, из которых одна, без подсвечника, била в потолок фиолетовым пламенем, а две другие горели едва заметным холодным огнем. И все три порой испускали дым, от которого хотелось откашляться или прикрыть лицо рукой. Но Таргисс стоял, вытянув руки без перчаток, закрыв глаза и отстранившись от окружающего мира. По кончикам его пальцев бегали мурашки, а Лора наверняка видела там багряные искорки. Коридор через канал со своим слугой изучал изменения в гроте, куда самому ему хода не было. Наконец покалывание в пальцах исчезло, а в мыслях зазвучал привычный голос:       — Печати наложены Хейаном и Лорелай Камтами, а нужные им условия: жертва и смерть. Для нас хороший расклад. Главная часть грота прикрыта самыми надёжными печатями. Они слиты и сцеплены настолько, что потребуются очень мощные условия, чтобы их расплавить. А пока из всего грота может действовать только одна часть. Но магии источников она берет больше, чем ты, будь к этому готов.       — Что-нибудь понятно насчёт расщепления?       — Ничего определенного.       Все эти странности Таргисс обдумывал, открывая шкатулку и шагая внутрь нее, глядя на призрачное море и поднимаясь по хрустящим от кристаллизованной магии скалам. Запечатанный грот его только обрадовал, а вот источники… Брать контроль-то надо было над ними. Справишься — никакой древний дух тебе не указ, кроме того, с которым сотрудничаешь одиннадцать лет.       — Не хватало мне только бегать за твоим братом и уговаривать его снять печати, — Таргисс окинул скептическим взглядом двух птиц, сидящих на гнездах.       — Так странно. Это не наша магия, — заметила Лора, приглядываясь к узорам плетений в гнездах.       — Замечательно, но часть грота свободна, а по миру гуляет Фионрай. То есть волшебным образом ты и Хейан сняли по печати. Две… из восьми, если считать шесть в гроте и две здесь. Занимательная арифметика, да и только. Осталось понять, как вы это сделали. Ты видела, что на совете у тебя потемнели волосы?       — Они были темными, — вдруг сказала Лорелай. — Сто лет назад, пока я не уснула.       — Да? — Таргисс приподнял бровь. — Жаль, что посветлели, так тебе шло больше.       — Мне вообще жаль, что все это случилось, — бесстрастным голосом ответила она.       — Не уходи от темы. Так постоянно делает коридор, и меня это раздражает. Что ты чувствовала? Это похоже на то, что было при взрыве?       — Вот именно, что не похоже. Сначала — бессилие. А потом нечто отвратительное. Я хотела власти — любой ценой, чтоб подчинить либо уничтожить всех, кто смеет чинить мне преграды. Я знала, что такие, как они, недостойны существования. Я была уверена, что мои желания и цели — главное, на что стоит ориентироваться миру.       — Кхм, вполне очаровательно, — заметил Таргисс. — Если эти чувства сочетаются с умом и выдержкой, то на выходе обычно получаются великие люди.       — Слишком мерзко. Это опровергает все, чему меня учили и чем я руководствуюсь в жизни.       Он повторил с птицами то же, что с подсвечниками в гроте, поинтересовался насчёт «не совсем нашей магии» и выслушал неторопливый ответ коридора.       — Ты права, тут есть доля изнанки. Паттерны, не характерные для человеческих плетений.       Лора передернула плечами.       — Каждый раз, когда ты проводишь эту границу между человеческим и нечеловеческим… Я все думаю: каково это, когда твоими руками и разумом руководит нечто чуждое?       — Я бы назвал это не чуждым, а слишком насыщенным человеческим. Помнишь меч? В основе его лежит ненависть, которая присуща большинству людей, но собрана в одно место и обладает большой силой. Внутренняя сторона выкристаллизовывает отдельные проявления личности. Настолько, что они уже не похожи на человека, который обладает куда большей многогранностью.       — Если меч — это ненависть, то что легло в основу печатей?       — Жертва и смерть. На центральной части они переплетены настолько, что слились в одно.       Лицо Лоры напряглось.       — Это не назовешь проявлениями личности. Ладно жертвенность, но смерть?       — Если бы изнанка считывала лишь отдельные чувства или черты, было бы слишком просто, — протянул Таргисс. — Особенно для печатей, ограничивших грот и Накопитель. Против таких мощных сущностей требовалось что-то действительно сильное. Заметь, перед выходом Фионрай грот потребовал от своего слуги сначала смерти Гарависа, затем некоторой жертвы своей репутацией, и без того пошатнувшейся. Если приговор и убийство я могу объяснить, то не вижу другой причины, по которой Раймонд Эрраго отказывался говорить об этом. Ему мог только запретить грот. До тех пор, пока сам не пройдет сквозь полотно. Но зачем? Корленты не поверят, но император и ты — вполне.       — А ты знал и так?       — А мое мнение Дориан сейчас не ценит, — ушел от ответа и ее укоряющего взгляда Таргисс, но Лоре все было ясно.       — Значит, для Накопителя нужна жертва и смерть? И тоже с участием генерала Эрраго? — она говорила ровно, но смотрела с неодобрением. Таргисс не ошибся, Лора и впрямь симпатизировала молодому генералу, ставшему слугой грота.       — Сложно сказать. Все действует в комплексе. Он, ты, Хейан, жертва, смерть, и чтоб все было тесно связано с изнанкой. Замечательная выходит мешанина, и, честно, я без понятия, какие в ней надо соблюсти пропорции, чтоб распечатать Накопитель, а не очередной кусок грота. Возможно, мы бы лучше это контролировали, если б ты могла влиять на Фионрай.       Лора ответила ему удивлённым взглядом и приподнятыми бровями.       — Хватит притворяться. Коридор чувствует в ней твою силу. Хорошая складывается картинка: есть две лишние части грота и двое людей с доступом к Накопителю. Один этим активно пользуется, а другая — нет. Очевидно, Хейан куда ближе к «своей» части грота, а у тебя получилось только сегодня.       Он не сказал ещё пару догадок. Во-первых, раз Лора была близка к Фионрай, то немудрено, что именно в ее присутствии грот ответил Раймонду Эрраго. Во-вторых, сама Фионрай хотела вырваться наружу, и это ее уверенность в собственной власти и правоте Таргисс увидел в Лоре на совете.       — Хейан никогда не будет близок к гроту, — опять этот ледяной тон под названием «зачем на свете существует мой брат». — Как и я не смогу вернуться в эту мерзость.       — Возможно, стоит использовать меч, — заметил Таргисс.       Лицо Лоры резко побледнело.       — Ну уж нет. К этому чудовищу я не прикоснусь.       — А как же чувство долга?       — Иди договаривайся с моим братом, взывай к каким угодно его чувствам, и пусть он выдает такие мерзкие вещи, — отрезала она.       — Ты понимаешь, что руководствуешься не рассудком, а как раз тем, что тебе не нравится в Хейане?       — А тебе хотелось, чтоб я была как он, — Лора с досадой вздохнула. — Что означает и капризы, и неумение договориться, и много чего ещё.       Таргисс с некоторым сожалением посмотрел на нее, затем — на пол. Обе печати гнездились на своих местах, и плевать им было на людские сложности.       — Ukris siverent, — пробормотал он ругательство на древнем языке, — проще взломать древнейшую магию, чем добиться от Камтов того, что мне надо.       — Я всегда делала то, что тебе надо, — Лорелай была уязвлена ещё больше. — Но одного раза тебе хватило, чтоб разочароваться.       — Все правильно, я неблагодарная сволочь, — Таргисс пожал плечами. — Таким и останусь. Можешь меня возненавидеть и захотеть опрокинуть мою власть. Ради источников Гафельда я готов даже на такие жертвы.       — Если б ты умел жертвовать, — она скривила губы. — Но сейчас для тебя ничего ценного и нет. И не смей подстраивать ситуацию, чтоб я снова выступила в защиту генерала Эрраго. С тебя станется разыграть спектакль и вынудить меня чувствовать то, что я не хочу.       — Ну ладно, не буду, — обиженно протянул Таргисс. — Только с чего ты так им увлеклась?       — Я не им увлеклась, меня от тебя и тебе подобных тошнит. И, видя честного человека, я считаю своим долгом защитить его от ваших сетей.       — Смотри, как бы не разочароваться. Без этой истории с несправедливостью ты б на него и не взглянула. Обычный добросовестный солдат, крайне скучная личность, живущая в полном соответствии с уставом. Не уверен, что у него хватит ума разобраться с тем, что несёт стране грот. Если смотреть на наш генералитет, я б выбрал Шенстокена, у него больше шансов стать неординарным полководцем.       — Избавь меня от своих советов и оскорбительных характеристик, — холодно отозвалась Лора. — И только попробуй его тронуть. Я тебя предупредила.       Он неопределенно хмыкнул и, расчехлив десяток взятых с собой свечей, подошел ближе к сияющей замочной скважине.       — Что ж, наверное, мне стоило идти сюда одному, — произнес Таргисс, ощущая на затылке взгляд Лоры. — Жаль, я оторвал тебя от других дел, а это действительно надолго, даже не представляю, сколько времени пройдет снаружи.       — Нет, не жаль. Я… Я хочу стоять на том же месте, где стояла, когда Матисс работал с Накопителем. Будто всего этого не было. Ни взрыва, ни меча, ни целой сотни лет.       Услышав непривычный тон ее голоса, Таргисс все же обернулся. В глазах эрцгерцогини Лорелай блестели слезы.       

- VI -

      Хейан видел, как поднимается по лестнице в небо, а под его ногами расстилаются улицы Каны. Сумрачные, затаившиеся в оцепенении страха, погребённые под удушливым туманом. Мертвый город. Жизнь едва теплилась в дальних его уголках, тусклая и отчаявшаяся. А в небе медленно билось огромное чёрное сердце. От него к ветхим зданиям расползались многочисленные жилы, которые тянули из города все сильное, яркое и теплое. За его пределами расстилались мертвые сухие леса, пожелтевшие поля и пространства пустой глинистой земли.       По улицам шагали люди, не подозревая, что они почти умерли. А Хейан отлично все видел и понимал, но его искалеченного обрывка конкордата хватало лишь на это. Силы, чтоб исправить положение, он не имел.       На балконе императорского дворца стояли две светловолосые фигуры. Дориан и Лора взирали на измученную Кану с холодным спокойствием, хотя могли бы протянуть руки к изнанке, взять ее силу и предотвратить катастрофу. Они не двигались.       — Да сколько можно? — заорал Хейан. — Делайте же что-нибудь!       Он знал, что его не услышат. И знал, что произойдет дальше: огромное сердце взорвется, а черно-фиолетовый туман поглотит Кану окончательно, оставляя только каменные развалины, сгнившее дерево и гулкую тишину.       Но в этот раз Хейан увидел, что на лестнице стоит Лилиан Аргаст и держит в руках цветы, сплетая растрепанный венок. Лепестки летели с него вниз маленькими искорками света. Там, где они падали, туман расступался, черные жилы боязливо отползали в сторону, а люди поднимали голову и смотрели в небо. Хейан, крайне удивленный, почувствовал странное успокоение. В следующее мгновение он проснулся.       За девять лет этот сон повторялся часто и кончался одинаково. Каждый раз, кроме сегодняшнего. Хейан вспомнил картину призрачного моря, выбрасывающего на берег ромашки. Так нелепо и так поразительно. Кто мог подумать, что Лилиан настолько боится своей силы? В самом деле, девушка, которая здраво мыслила, собирала непротиворечивую картину из страшного сумбура грота и источников, — и вдруг резкое отстранение от магии. Изнанка слышала любые просьбы Лилиан, а та молчала. За болезненной реакцией точно стояло что-то ещё. И нужно было понять это прежде, чем источники вернутся.       С неохотой поднявшись, Хейан сел за стол и вытащил из дорожной сумки несколько крючков и челнок для плетения. Последний и впрямь напоминал две лодки, соединенные по центру дырчатой перекладиной. Сделав глубокий вдох и сосредоточившись, Хейан ощутил на кончиках пальцев знакомое тепло. Воздух в них сгущался и наливался слабым светом, превращаясь в тонкую нить, которую руки ловко подхватывали и наматывали на челнок. Когда ее набиралось достаточно, Хейан принялся завязывать узлы и петли, фиксируя созданное кружево на столе крючками. А иначе отдельные части имели отвратительное свойство действовать друг на друга по своему хотению: притягиваться, отталкиваться или сворачиваться в немыслимые узлы. Для работы заклинания, помимо самого узора и взаимовлияния его частей, имели значение более яркие вкрапления магии, «акценты», которыми он усиливал отдельные места. Это немного напоминало блестящие бусины, разбросанные по кружеву.       С уже подготовленными плетениями Хейан умел разобраться на ходу, переворачивая их, доплетая прямо в воздухе или закрепляя предназначенными для этого заклинаниями-«булавками». Но большинство требовало вот такой предварительной монотонной работы руками — к счастью, привычной и нетрудной. И все же воспоминание о том, как много ценных запасов он потратил впустую, загоралось внутри очередным комком злости, которую Хейан выплескивал в более энергичную работу над узором. Готовые сложные куски он аккуратно растворял в новых татуировках на запястье, в столь плотном орнаменте, что за ним едва проглядывали свободные участки кожи. Это были «наручи», место соединения с порфирой.       Когда делать основу для серьезных заклинаний надоело, Хейан занялся базовым набором для татуировок на руках. Сюда входили все плетения, способные уберечь от внезапной опасности, а также главные атакующие приемы и наиболее часто используемые базисы. Тут уже не требовалось аккуратности кружевницы. Крупный масштаб узлов и нитей, сопоставимый скорее с рыболовной сетью, магические «булавки», заменяющие крючки и челнок, само плетение, подчиняющееся не только пальцам, но и ходу мыслей. Весь основной набор отправлялся в узоры на ладонях в готовом виде. Кроме базиса восстановления: увы, его вариантов существовало очень много, ведь человеческое тело было слишком сложно. Приходилось оставлять отдельные куски и уже для определенного случая создавать из них целое.       За этой работой, не требующей усилий ума, Хейан вспоминал сегодняшнюю встречу с Раймондом. Они долго обсуждали случившееся на изнанке и в парке, пока не выплеснулись последние запасы напряжения и возмущения. Потом дошло и до весенней кампании.       — Рад, что эта мерзость закончилась, — выдохнул Хейан, обозвав нелицеприятными словами всех штабных интриганов. — Я за тебя переживал.       — Слава богине, это и впрямь закончилось, — отозвался Раймонд ровным голосом.       — И побереги себя сейчас. Тебе надо восстановиться, ты как будто окаменевший.       — Что? — он смотрел с растерянностью. — Нет, наоборот, все хорошо. Все налаживается.       — Ты можешь обмануть себя, но не меня, — покачал головой Хейан. — Это отступление из тебя всю душу выпило. Ты где-то потерял фирменную ухмылку и перестал шутить неуместные шутки. Где твои фразочки вроде «имейте уважение к тому, что пытается вас убить»?       Последняя фраза была их давней забавой. Хейану не раз приходилось видеть, как Раймонд отчитывает новобранцев, норовящих прилечь под обстрелом. Разумеется, вчерашние крестьяне не привыкли спокойно стоять в строю, пока впереди, позади и над головой свистят железные болванки, от которых ни укрыться, ни сбежать. Особенно когда это продолжалось несколько часов подряд. У Раймонда хватало присутствия духа, чтобы даже не провожать взглядом снаряды, ударившие в землю возле его ног, и он старался внушить то же солдатам. И однажды выдал: «Будь я ядром, мне и то было бы неловко видеть, как вы каждому выстрелу кланяетесь. Имейте уважение к тому, что пытается вас убить, в конце концов. Все равно вы не остановите полет снаряда». Хейана подобное построение нравоучений привело в восторг, и он регулярно его другу припоминал.       — Видимо, так и превращаются в почтенных генералов? — Раймонд попытался улыбнуться, но вышло совсем беспомощно и неловко. Он все ещё находился в тончайшей липкой паутине страха, которую никто не смог бы заметить в этом внешне непоколебимом человеке.       — Скорее в живых статуй имени самого себя, — отрезал Хейан. — Только попробуй сделать так же, не прощу.       Раймонд перевел разговор на тему луны, Голоса и прекрасного будущего, но заметил скептичное выражение собеседника и слегка смутился. Граница, которую прокладывала между ними вера и его отношение к гроту, становилась все отчетливее. Видеть это было больно. Поэтому Хейан аккуратно свернул разговор, сославшись на дела, и вернулся к себе отдыхать. Если перед этой встречей он надеялся, что между ними все останется как раньше, но теперь надежда угасла. Злости на Раймонда не было никакой: он едва ли понимал, что делал, и ухватился за помощь «богини», как за соломинку. Тем больше гнева вызывал грот, который так цепко привязал к себе человека неправильными надеждами, устроил невообразимые проблемы, а под конец решился на убийство, которое подрывало взаимоотношения стран. А ведь Хейан своими руками выпустил в мир часть этой мерзости. С другой стороны, без Фионрай кто бы помог Раймонду, запутавшемуся в сплетенной чужими руками паутине? От всех этих мыслей хотелось заорать.       В дверь постучали. Хейан растерянно закинул остаток недоделанного узора в порфиру, ожидая увидеть кого-то из слуг трактира, где остановился.       — Войдите.       — Рад видеть Ваше Сиятельство в добром здравии, — на пороге стоял советник Таргисс. — Прошу прощения за вторжение. В столь быстро меняющемся мире у меня мало времени, а вопрос, который я хотел с вами обсудить, крайне важен.       — И как меня собираются обмануть на этот раз? — хмыкнул Хейан.       — Вы не поверите, но я собираюсь предложить вам честный поединок.       Он присвистнул.       — Кажется, я оскорблял императора и луну, но не вас. С чего нам сходиться в дуэли, тем более что они среди магов запрещены, и, по слухам, именно из-за вас?       — Это не обычная дуэль. Я предлагаю вам подобрать ключ вопроса.       — Вот как? А зачем мне это делать в рамках поединка?       — Наверное, затем, что я уже перевел его под свой контроль? — Таргисс изогнул бровь.       Хейан замер, ясно вспоминая ощущение жара, изумления и бессильной зависти при виде ключа.       — Если бы тот рисдрен не вынудил меня вмешаться, я бы нашел рисунок контроля, — выпалил он.       — Не сомневаюсь в вашей решимости. Проверим? Подберёте ключ — вся магия ваша, а я уйму свое коварство, договорюсь с Лорой и не буду мешать вам разбираться с печатями и ключом ответа. Не сможете — выполните все мои указания в деле раскрытия источников и бросите мысль о правах Аргастов на трон.       — Все равно не понимаю, почему я не могу заняться всем этим вне поединка.       — Я могу попросить коридор изменить ключ, что сильно затруднит задачу. К тому же вторую печать должна снять Лора, которая ваши идеи не поддержит. Мне кажется, это честно. Тот из нас, кто действительно хорош в магическом искусстве, получит власть над источниками.       — А если я подберу ключ, то вы смиритесь с Лилиан Аргаст на троне?       — А у меня останется выбор? — сладким голосом поинтересовался Таргисс.       — Судя по тому, что вы не вынесли этот пункт в наш договор, — да.       — О, выбирать будет сама Лилиан. Зная ее характер, я удивлен уже тем, что она довела вас до грота. К слову, с вашей стороны опрометчиво подвергать столь юную девушку тяготам внутренней стороны.       — Во-первых, она сама захотела. Во-вторых, Лорелай начинала путешествовать в том же возрасте.       — Вряд ли эрцгерцогиня сразу получала удары, повреждающие ее изнутри. А что? — он усмехнулся, видя непонимание Хейана. — Вы не заметили, что Лилиан получила на внутрянке рану и теперь ее состояние нестабильно? Что ж, понимаю, вы были слишком заняты собственным повреждением.       Трижды болван! Это кем надо быть, чтоб смотреть только на себя?       — Насколько все серьезно?       — Не опасно для жизни, но на изнанку ей лучше не попадать. Ничего, в ордене Лилейника хорошо развито искусство врачевания, они смогут с этим справиться.       Матиссу тоже советовали не иметь дела со внутренней стороной. Но это не решало проблему. А у Хейана как раз был для неё метод. Все складывалось: измененный сон, необходимость помочь Лилиан и грядущее раскрытие источников.       — Вы говорите, что играете честно, но я вам не верю, — твердо сказал Хейан. — Вы не стали бы предлагать что-то, если б это не гарантировало вам выгоду. Поэтому я отказываюсь.       — Вы же понимаете, что я все равно добьюсь того, что мне надо?       — Тогда вы должны понимать, что я тоже добиваюсь всего, что мне надо, — в тон ему заявил Хейан. — Поединок между нами неизбежен, вот только не по вашим правилам. А что из этого получится — увидим.       — Увидим, — невозмутимо отозвался Таргисс и удалился, оставляя Хейана размышлять, было ли правильным решение.       Он охотно согласился бы на поединок с кем угодно, но не с советником по магическим делам, который никогда не играл честно. Тем более сейчас, когда стоящий за его спиной коридор мог использовать все козырные карты для раскрытия источников.       Было время, когда Хейан уважал Таргисса. Да, в первые годы после пробуждения у них вышло лишь отдаленное настороженное знакомство, и этот человек остался совершенно непонятным. Тогда в его глазах было что-то не то от заядлого интригана, не то от древнего духа, не то от битой собаки. Но они сошлись ближе, когда Хейану исполнилось восемнадцать. Он ещё выбирал между орденом и армией. А тут появился третий вариант. Таргисс создавал магическую лигу из гафельдских умельцев, и человек с такими запасами энергии был для нее ценной находкой. Сам Хейан получал возможности общения и глубокого изучения серьезных плетений наравне с более опытными магами. На первых порах ему это очень нравилось, и с Таргиссом они сошлись, несмотря на сложные характеры обоих. Маг Коридора сильно отличался и от своего прадеда Анджера, и от Матисса, но его манера создавать заклинания восхищала. В них невозможно было найти лишнего элемента. Хейану хотелось научиться так же: выражать суть плетения в самых простых узорах, которые отлично друг с другом соединяются и работают на одну цель.       Все время, проведенное в лиге, он не переставал сравнивать Матисса и Таргисса. Порывистый огонь и неостановимый напор — с вежливо обжигающим льдом и изящным маневрированием, простоту внешнего вида и изысканность плетений — с подчёркнуто роскошными костюмами и кажущейся безыскусностью мастерства. Когда Таргисс присутствовал на заседаниях лиги, любая деталь подчеркивала его значительность. Кресло в углу — такое же, как и у остальных, но его никогда не занимал никто другой; опоздание на несколько минут — все приходили вовремя, а он появлялся последним, и ждали только его. Мягкая походка, отточенные жесты, учтивое выражение лица, пока говорят другие, а затем загадочная непроницаемость, когда начинал рассказывать сам Таргисс. Его выступлений ждали, зная, что это будет что-то особенное. Он поднимался со своего места изящным движением, не меняя тона и темпа речи. Скользил в центр зала, одновременно создавая в воздухе эффектное плетение. Плавный танец, который чертили его руки, в сочетании с глубоким голосом и тщательно продуманной речью оказывал на многих гипнотическое воздействие. Хейан скорее оценивал эти выступления как прекрасный спектакль одного актера, на который можно было любоваться бесконечно.       Но вот красота сцены уходила. Оставался насмешливый холодный человек, которому нравилось ощущать себя выше остальных. И если его мастерство все больше завораживало, то личность — все больше отталкивала. Разумеется, свою роль сыграла и привычка Хейана волновать и вспенивать любое окружающее пространство. Он не раз становился инициатором горячих обсуждений и ловил на себе раздраженный взгляд Таргисса. Обычно за этим следовали намеки, что эрцгерцог зря пытается привлечь внимание и завоевать влияние внутри лиги. Хейан от такого страшно злился. Он просто хотел получить ответы на свои вопросы, и какая разница, в каком тоне они заданы. Дело шло к крупному скандалу, и скандал, разумеется, случился.       Речь шла о сложной магической ситуации, в которую лига не вмешалась, хотя по всем законам совести и здравого смысла следовало бы. Попытки обсудить это наедине натыкались на каменную стену, и поэтому Хейан высказался во всеуслышание, поначалу даже пытаясь соблюдать вежливость. Но хватило его ненадолго. При виде того, как Таргисс с прежней надменной усмешкой жонглирует красивыми словами и выскальзывает из любых попыток вывести его на прямой диалог, Хейан мог только повышать тон и эмоциональное давление. Таргисс при этом смотрел победителем и делал намеки на то, что нарастающий гнев его оппонента делает беспомощными и нелепыми подкрепляемые им аргументы. Из плоскости реальной проблемы диалог сползал в обсуждение их личностей, и это ещё больше злило. Накал спора нарастал. Лицо Таргисса потеряло царственную невозмутимость: он силился делать вид, что его вообще не задевает происходящее, но, кажется, готов был сорваться. С безрассудным остервенением они кидали друг в друга плохо связанные комки слов, и ни один не мог остановиться, как будто это был бой насмерть. Истина потерялась далеко в глубине наброшенной на нее грязи. Уже никто не думал наклониться и попытаться достать ее из этих пучин; каждый мечтал лишь унизить, передавить оппонента.       Растащить их удалось только Гвальберту. Он авторитетно заявил, что нет смысла гонять по третьему кругу одни и те же аргументы, только приправленные новыми оскорблениями. С того дня Хейан на заседаниях лиги не появлялся. И все последующие встречи с Таргиссом почти всегда происходили в атмосфере презрительной враждебности, поджатых губ и холодных насмешек.       Конечно, их мастерство сравнивали, и не в пользу Хейана. Его это уязвляло, особенно учитывая, что Таргисс смог бы гораздо меньше без энергии, которая через «обмен жизнью» передавалась Дориану, а от него — советнику по магическим делам. Да и коридор оказывал ему значительную помощь. Хейан твердил себе, что однажды сумеет обогнать Таргисса, так что внезапный проигрыш в подборе ключа ударил по больному месту. Но это ничего не значило. Ключ ответа представлял куда большую сложность, а там уже связь с Накопителем должна была помочь.       Нет, Хейан не собирался играть по чужим правилам. Но он чувствовал благодарность за то, что Таргисс сумел заметить повреждение, нанесенное Лилиан. И вот этим стоило заняться в первую очередь. Хейан решительно поднялся, вытаскивая из запасов узор ближнего портала — более сложного, чем потраченный сегодня кратчайший, не такого ценного, как дальний, но все же непростого. Надо было навестить библиотеку магической лиги и обновить знания о ранах, нанесенных изнанкой. Поединок как с Таргиссом, так и со всем старым миром только начинался.