Глава 5. Царское величие. I-III

      И луна к нему склонилась

      В царской огненной порфире,

      О спасении молил он,

      Справедливости и мире.

      Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      - I -

      Лайна лежала в материнской кровати, ощущая послевкусие запутанных тревожных видений. Вчера она заснула тут, наплакавшись вволю из-за нахлынувших воспоминаний. А сейчас начинался новый день, обещавший быть не проще предыдущего.       Вчера, вернувшись после разговора с Гисом в поместье, Лайна обнаружила гостей. Она знала, что комнаты на первом этаже займут какие-то военные, но не думала, что увидит Раймонда Эрраго. Тот вышел поприветствовать хозяйку и если и удивился, узнав в ней внезапную гостью малого совета, то виду не подал. Его сопровождал суетливый адъютант. Разглядев теперь, что молодой генерал неестественно держит правую руку и прихрамывает, Лайна подивилась тому, как он решился драться мечом с порфирой.       Эрраго оказался довольно приятным человеком, но, как она поняла, подчинялся гроту. Все равно как угодить между двумя вражескими батареями: одной был Хэн, другой — Гис. Лайна осознала, что симпатизирует слишком многим враждующим сторонам, и подумала, что пора бы возвращаться в орден.       После нескольких вежливых фраз она ушла наверх — отдохнуть и поразмышлять. Встреча напомнила о сцене в ночном парке и испытанном страхе. Да, появление Эрраго ее здорово успокоило, но потом был меч, вонзившийся в ногу, и разговор о повреждении. Это пугало, требуя немедленно решить проблему. Лайна не хотела помощи Гиса: он был великолепным аналитиком и мастером синтеза, но не лекарем. Выходило, что лучше возвращаться в орден, и как можно скорее. Да, она обещала Хэну вместе открыть Накопитель, но не верила в это. Такая задачка далась бы разве что Гису, и то если забыть про печати.       Определившись, Лайна без сил упала на кровать и превратилась в девятилетнюю девочку, пришедшую в гости к матери. Это было как-то по-особенному тепло и пронзительно больно. Плакала она долго, пока не уснула.       Сейчас с крыши срывались, отстукивая неведомый счёт, дождевые капли, но небо уже прояснилось. Лайна поднялась, чувствуя себя страшно голодной. По счастью, Эрраго встал рано, и, хоть он успел уйти, кухарка уже приготовила завтрак и с готовностью накрыла стол для хозяйки. Пока Лайна уплетала большой кусок пирога, наскоро запивая его чаем, горничная поднесла ей почту. Толстый конверт от дядюшки лег подальше, зато вот записка с сильно наклоненным почерком Хэна привлекла внимание сразу. Он предлагал встретиться в девять на том же месте.       Позавчерашняя ситуация повторялась один в один. Лайна шла по нежно любимому парку и чувствовала неудобство и злость от необходимости все же объяснить Хейану Камту, что он в ней ошибается. Только в этот раз он знал, с какой стороны ее ждать, и помахал издали рукой.       — Как ты себя чувствуешь? — спросили они в один голос, приблизившись. И почти одновременно ответили: — Да хорошо все.       Лайна улыбнулась. Хэн оставался серьезным:       — Ты тоже пострадала от меча.       — Лишь раз, и он не торчал у меня из груди.       — Моим повреждениям изнанка сто лет колыбельные пела, а тебе попало только что.       — Не знаю, — Лайна вздохнула. — В Лилейнике не изучают внутреннюю сторону. Поэтому я плохо понимаю, чего ждать от полученных на ней повреждений.       — Ага, в этом мире существует что-то, чего ты не знаешь, — Хэн задорно ухмыльнулся. — Зато я заглянул вчера в библиотеку магической лиги. Картина путаная. Когда пишут о видах повреждений, ощущение, будто каждый их понимает по-своему. Как я понял, может страдать либо тело, либо возможность пользоваться магией, либо душа, либо туника. Не знаю, как у вас, а у нас так называли кусок мирового полотна, выделенный человеку.       Лилиан кивнула. Термина она не слышала, однако знала, что полотно не только отделяет внутреннюю сторону от внешней, но и покрывает любое сложно устроенное живое существо. Это защищало его при контакте с явлениями изнанки. Это же отличало живых от мертвых и призраков: у тех оставались лишь обрывки ветхого полотна, которые кто-то метко окрестил саваном.       — Так вот, повреждения тела и баланса дают явные симптомы, похожие на болезнь, с душой все проявляется тоньше и серьезнее. Разрывы туники причиняют проблемы лишь при близком контакте с изнанкой.       — То есть, что бы ни произошло, я бы почувствовала. Хотя… Таргисс сказал, все мои силы уходят на фоновый процесс, и догадался о повреждении. Проблема есть, но пока что она прикрыта. Компенсирована.       — Таргисс? — Хэн подозрительно прищурился. — О чем вы говорили?       — Мы с ним знакомы дольше, чем с тобой, — двинула бровями Лайна. — Успокойся, я ничего не рассказала.       — Да неважно, сколько знакомы. Я не понял, ты на моей стороне или на его?       — Знать бы ещё, в чем заключается каждая сторона, — фыркнула она. — На своей, наверное. Мы говорили о смерти Франгальт, и без Таргисса я б не узнала о повреждении. Ты лучше рассказывай дальше.       — Нечего рассказывать, — Хэн развел руками. — Мне нужно понять, насколько глубока твоя рана.       Лайна приподняла брови.       — Ты специалист по аналитике?       — Нет, но изучал целительскую магию. А ещё я умею чувствовать и слышать. Да и ты сама, наверное, можешь лучше понять свое состояние, если прислушаешься не отвлекаясь.       Он шагнул ближе и застыл, приподняв ладонь. Прошло несколько минут тишины, и Лайна почувствовала себя очень неловко.       — Попробуй сосредоточиться на том, что ощушаешь, — сказал Хэн полушепотом. — Особенно когда думаешь о внутренней стороне.       В полной тишине, среди которой звуки внешнего мира стали очень далёкими, внутри вспыхнул звенящий огонь страха. Лайна отшатнулась, делая два шага назад.       — Нет-нет-нет, — вырвалось у нее. — С этим надо что-то делать! Магистр Мадлен… Проклятие, до ордена слишком долго ехать. Да и у нас не работают с изнанкой…       — Если ехать долго, я всегда могу сделать портал, — Хэн успокаивающе поднял ладони.       — Давай угадаю, у тебя в запасе всего один дальний портал на крайний случай, а новый надо делать две недели? — она грустно усмехнулась. — Кажется, только у Гиса нет сложностей с такими плетениями, да и то ему наверняка помогает коридор.       — Сейчас и есть крайний случай, — голос Хэна был строгим. — Но ваши действительно не привыкли к таким ранам.       — Никто не привык, — голова ее бессильно поникла. — Никто не ходит на изнанку и не хватает непонятные мечи. Что теперь делать?       — По моим ощущениям, повреждение небольшое. Предполагаю, что порвана туника и душу слегка зацепило. Это несмертельно, от меня вот, предположительно, кусок отгрызло, а я жив.       — Да, но пришлось сто лет проспать, — Лайна с досадой замолчала, переводя взгляд на темные облака, снова наполняющие небо. Глубоко вздохнула. — У тебя есть идеи?       — Поддержка изнанки. Рецепта два: порфира либо совместный со мной конкордат, — охотно ответил Хэн. Он, конечно, думал, что Лайна беспокоится, как пройдет следующий визит на внутреннюю сторону. А ей было страшно даже думать о ране, хотя та ничем не проявлялась.       — Порфира мне не светит, а коронационный обряд тем более.       — Не совсем коронационный. Матисс прошел его, будучи принцем, и тоже ради устойчивости на изнанке. А многим императорам хватало ритуала в коронационном храме вместо полноценного конкордата. Эти понятия не равны.       — Если кто-то узнает, подумают, что равны. Особенно после твоих слов Дориану.       — Лора говорила то же самое, — Хэн усмехнулся. — А Матисс ответил, мол, просто нужно, чтоб не узнали.       — Он был принцем, — Лайна сделала паузу и почувствовала, как кровь приливает к лицу. Но все же сказала: — А я не имею и не должна иметь никакого отношения к престолу.       На время воцарилось молчание.       — Хэн, я три раза писала тебе, что признаю Дориана императором, — уже совсем сдавленно договорила она. — Это была не уловка.       Его глаза расширились, приобретя беспомощное выражение.       — Вот же… — выдохнул Хэн. — Но ты же не можешь… В бездну, в бездну, в бездну! — он саданул ладонью по ноге. — Ты вела себя так, будто все по-прежнему!       — После того, как честно высказала свое мнение.       — И после того, как я не поверил, — запальчиво возразил Хэн. — Ты же отлично знала, что я думаю.       — А ты не догадался спросить, что думаю я? — Лайну жгло одновременно стыдом и обидой.       — А может, надо было спросить, почему тебя отпустили в столицу тогда, когда император решил со мной договориться? — Она вспыхнула, опустив взгляд. — Так кого из нас ты обманывала, меня или Дориана?       — Я не хотела никого обманывать, просто не стала сразу говорить категорично.       — То есть обоих, — утвердительно отозвался Хэн. — А иначе почему ты не прояснила это вместе с орденскими разногласиями?       — Да не думала я, что мы мигом полезем спасать источники или свергать императора, — она прикусила губу. — Ты бы обиделся — и все. Думаешь, просто решиться на слова, которые ставят между нами стену?       — Когда мне в лицо говорят одно, а подразумевают другое, я обижаюсь куда больше. И почему честность должна поставить между нами стену?       — А зачем тебе иметь со мной дело теперь? Да и я готова была сказать… Но увидела тебя возле кенотафа, — тихо проговорила Лайна. — И подумала, что не могу вот так взять и лишить тебя главной идеи. Одного из важнейших смыслов в чужой эпохе.       Хэн смутился и ненадолго замолчал.       — Не стоило. У меня есть много что, кроме этого. Если бы ты сказала сразу, мы бы никуда не пошли, а теперь я вижу: без тебя не обойтись. Дело ведь не только в моей нелюбви к Камтам. Возвращение источников — процесс крайне непростой. Страна сто лет жила без магии, ей придется заново привыкать, а на изнанке накопилось дряни, вроде тех же призраков. Дориан и Лора прошли конкордат и должны сглаживать все это. Но они ничего не могут, не желают слышать и понимать внутреннюю сторону. А ты даже без обрядов так легко с ней обращаешься. Да, ты не хочешь об этом знать, но буря в шкатулке улеглась тоже из-за тебя, я видел. Ты моя надежда, надежда Гафельда, надежда внутренней стороны. Ты просто не можешь от этого отказаться!       — Если у Дориана уже был конкордат, я тем более не хочу вмешиваться, — Лайна мотнула головой. — Вдруг это все поломает? Хэн, я видела переворот, мне не нужна нестабильность в стране.       — И будет нестабильность, только магическая. Не знаю, что страшнее, ведь призраки, которых выпустили вчера, — только начало. Проклятие, я даже не могу это никому доказать!       — Я не слышала, чтоб кто-то боялся возвращения источников, но тебе верю, — Лайна вздохнула. — Просто я ничем не помогу. Прости. Я уеду завтра в орден, и мы с магистром как-нибудь разберемся.       Они замолчали. Хэн шел размашистым стремительным шагом, даже не смотря в ее сторону, и на его лице отпечаталась маска напряженной злости. Дорожка вела мимо зарослей шиповника к той самой беседке. Лайне не хотелось туда идти, но она не смела остановить спутника. И решилась, только увидев вдалеке знакомый темно-красный силуэт:       — Может, свернем?       — Ну уж нет, — выпалил Хэн. — Надо поприветствовать твоего давнего друга, верно?       — Ну вот, ты злишься ещё и на него, — с досадой воскликнула Лайна. — Разве кто-то виноват, что я оказалась между хорошими людьми, которые враждуют? Я просила себя сталкивать в огонь этой вражды? Я хотела рождаться талантливым наследником Киневардов? Почему я вообще должна соответствовать задачам, которые валятся мне на голову?       — Ты можешь быть каким угодно человеком, — Хэн все же повернулся к ней; в голосе его звучали нотки металла. — Судьбе плевать, как и богине. Справедливости в этом мире не существует — только твоя воля и поступки. Видишь ли, есть вещи, которые никто, кроме нас, не сделает.       Он решительно зашагал к Таргиссу и эрцгерцогине, которые изучали выписанные узорами ворота. Те были закрыты, но меж створками виднелась тонкая полоска фиолетового полотна, словно шлейф платья зажало дверью. Поверх ворот выделялись совсем иные узоры: Лайна узнала засов, который накладывал Эрраго под руководством грота. Багровое плетение шевелилось и переливалось, словно только что созданное. Показалось, что из-за створок пробиваются лучи желтоватого света и вдалеке слышится странная, ни на что не похожая музыка. И глухой зов, совсем как в детстве возле одинокой башни, проник в глубину души.       — Ukris, опять прорываются, — воскликнул Таргисс. — Лора, конкордат ведь должен работать на призраков, сделай что-нибудь!       — Не могу, они не слушаются, — с отчаянием отозвалась та.       Появилось необъяснимое ощущение, словно странный зов хочет достучаться до эрцгерцогини и сказать ей, что с призраками ничего не сделаешь снаружи: надо идти и менять корень проблемы на изнанке. Но его не слышали, и он, устав, бессильно обратился к Лайне. Ей стало беспокойно и стыдно, как рядом с больным, которому никто не может принести ни воды, ни лечебной тинктуры.       В следующий момент часть нитей засова порвалась. Он с глухим стуком откинулся в сторону, и из распахнутых ворот хлынула призрачная волна.       - II -       Хейана трясло от бессильной злости. Он шел сюда, полный надежд, улыбался, видя Лилиан, и надеялся уговорить ее на конкордат, чтоб помочь и ей, и внутренней стороне. Чтоб наконец утихомирить напряжение скрытой тревоги, преследовавшей его с первых дней в новой эпохе. И — что правды таить — чтоб избавиться от старого конкордата, запомнившегося в основном изматывающими снами и непонятными сигналами опасности от изнанки.       Падать с высоты надежд оказалось больно. Одна из самых противных вещей в обмороке: наивное удивление меркнущего сознания, почему пол вдруг так сильно тебя ударил. Хейану хотелось накричать на Лилиан, но он понимал, что ничего этим не сделает. Вообще ничего. Знание и бессилие — обычный кошмар, к которому никогда не привыкнуть.       Перед глазами стоял, как приклеенный, мертвый город. Холод и темнота просачивались из него, наполняя реальность, и все это спазмами отдавалось внутри. Хейан прибавлял шагу, а чувства становились только сильнее. Он до сих пор плохо умел справляться с подобными состояниями, когда неслучившаяся беда подступала со всех сторон и затапливала мир паникой. В детстве Хейан прибегал к сестре или отцу, сбивчиво вываливая им свои переживания. А они будто не хотели слышать, просили успокоиться, обнадеживали, гладили по голове. «Все хорошо, ничего страшного пока не произошло». Хейан не понимал, как можно так говорить, если страшное обхватывает тебя за плечи, отравляет своим ядом, требует немедленно что-то сделать. «Не придумывай лишнего, у тебя слишком беспокойная фантазия». Да какое «не придумывай», если оно уже здесь?       Вытаскивать его из таких состояний научился только Матисс. Ловил нервно расхаживающего по комнате друга, садился рядом и начинал говорить. Расспрашивал, с привычной четкостью объясняя и с привычным упорством доказывая, что со всем можно справиться, обещал поддержку, развеивал беспочвенные опасения. Не отрицая реальности этого страха, сам входил в него и, взяв Хейана за руку, осторожно выводил оттуда. И небо наконец светлело от туч, вокруг переставал греметь гром, и мир становился прежним. Но после смерти Матисса пришлось учиться выбираться самому. И сейчас это не получалось.       Когда разорвался наложенный Раймондом засов, Хейан почти не удивился. Он стоял и смотрел, как из сплошной призрачной массы поднимаются уродливые фигуры и трепещет фиолетовая ткань, оставленная Фионрай, как Лора отскакивает к беседке, а Таргисс выстраивает вокруг них щиты. Только потом Хейан запоздало дернулся прикрыть себя и Лилиан. И заметил, что серо-желтая дымящаяся река течет вбок, в низину, избегая расположенной на возвышенности беседки. Лилиан потихоньку отходила к ней, решив, видимо, что защищаться удобнее всем вместе.       — Я говорила, не надо было брать меч, — воскликнула Лора. Хейан опустил взгляд и присвистнул: давний знакомец с красным камнем лежал на траве, оставленный там Таргиссом.       — Лучше знать сразу, если врата нестабильны, — возразил тот. — Да и в мече ли причина?       — Лучше знать сразу? — Хейан дернул щекой. — Раз так — закройте их и уберите призраков.       — Спасибо, я этим занимался всю прошлую ночь. Не у всех такие большие запасы, эрцгерцог.       — Не надо было к Накопителю лезть, — съязвил Хейан. Ему было не по себе. Полотном всегда занимался Матисс, с духами они сражались вместе. Теперь он остался один, недостаточно талантливый маг, особенно по сравнению с Таргиссом. Может, и впрямь все бессмысленно? Может, бросить затею с источниками, перестать кидаться грудью на стену? Он никогда не догонит Матисса и не повернет время вспять.       При мыслях об этом Хейан ощутил резкую боль в груди и едва сдержался, чтоб не застонать. «Можешь сдаться, — произнес в памяти голос Матисса. — Всегда найдется тот, кто покорит оставленную тобой вершину и убьет упущенного тобой зверя. Но стоит раз поддаться малодушию — и ты уничтожишь себя и свое будущее. У тебя есть выбор: все же найти внутри силу или совершить почетное самоубийство». Хейан вспомнил этот разговор. Накануне на неудачной охоте он чуть не пострадал от волчьих зубов и заявил Матиссу, что больше не хочет его сопровождать. Принц промолчал, а через неделю выехал с ним на прогулку в лес. Потом вручил ружье и нож, предложив убить испугавшего его зверя.       «Я вижу, что в тебе говорит даже не страх, а стыд. Тебе хочется забыть вчерашнее и больше к нему не прикасаться. Но в этом нет ничего достойного. Если ты проиграл — сделай это уроком, чтоб стать ещё сильнее, оттолкнись от дна, чтоб всплыть. Помнишь, как мы с тобой когда-то обещали друг другу? Никогда не останавливаться, никогда не сдаваться. И, надеюсь, ты понимаешь, — сказал напоследок Матисс. — Я ценю нашу дружбу, но малодушному человеку никогда не смогу довериться». Хейан помнил смесь обиды и стыда, которую испытал поначалу, но следом пришла злость на себя. И он нашел силы, чтобы согласиться, а Матисс, просияв, крепко пожал другу руку. Волка они убили вместе.       При воспоминании об этом знакомый жар затопил грудь. Снова Хейан отталкивался от презрения к своим провалам, снова опирался на руку Матисса — пусть его не было рядом, но он остался в памяти и сердце. «Я всегда тебе помогу». И никто не требовал догонять друга — лишь помочь ему завершить начатое.       Хейан полоснул рукой по воздуху, призывая порфиру. И, превратившись, рванул мимо серо-желтой волны к бестолково болтающемуся засову. Запасов плетений было мало, но в его руках билась колоссальная энергия. Ее Хейан и влил в ослабевшее плетение, а потом подхватил свободный край и крепко прижал к полотну. Было жарко, больно и безумно прекрасно. Когда он убрал руки, засов держался.       Хейан мыслил быстро и интуитивно. Он знал, что основной закон внутренней стороны — притяжение, все движется в сторону большего сосредоточения, а снаружи — ровно наоборот. Поэтому, коснувшись мира людей с его законами, призраки прекращали концентрироваться у источников и растекались по наружной стороне. А сейчас, когда его порфира, маленький участок изнанки, вобрала в себя такое количество магии, призраки зашевелились и потянулись к ней. Вдох. Выдох. На мгновение ему стало страшно и непонятно. «Но малодушному человеку я никогда не смогу довериться», — снова зазвучал голос Матисса. Хейан стиснул зубы, сделал глубокий вдох, сопровождающийся пронзительной болью, и злость захлестнула его с новой силой. Энергия струилась по телу — больше, ещё больше, столько ее видел разве что Аттебаут. Воздух вибрировал от силы заряда, и над парком разливалась непривычная человеческому уху музыка.       Призраки ползли, тянулись, летели, как мотыльки на свет. Когда они собрались вокруг Хейана безликой массой, он рванул на себя засов и швырнул в отверстие всю собранную магию. Это ощущалось, словно его переехал тяжело нагруженный экипаж, и вдобавок горящий. Из последних сил Хейан снова прижал засов к створкам и держал его, пока не почувствовал треск ускользающей порфиры. И только тогда отошел в сторону, хватаясь рукой за перила беседки. Рядом прозвучало несколько хлопков — уважительные аплодисменты от Таргисса. Голос Лилиан звенел вопросами. Что-то защекотало губы, и Хейан с удивлением обнаружил, что с подбородка на грудь падают алые капли. Закашлялся — ладонь тоже окрасилась в алый. Последним, что он запомнил, было наивное удивление, отчего земля так больно бьётся.       Очнулся Хейан от тихой мелодии, не похожей на пронзительную вибрацию его магии. Он лежал на кровати в просторной комнате, а рядом сидела Лилиан и напевала себе под нос.       — И сколько времени уже прошло? — хрипло спросил Хейан.       Она вздрогнула.       — Только два часа. Лекарь сказал, энергетическое истощение. Нужен покой и осторожное обращение с магией.       — Последнего обещать не могу, — Хейан ухмыльнулся.       — Ты должен себя поберечь, — ее глаза смотрели с тревогой. — Это был большой риск.       — Это было потрясающе, и я б мечтал, чтоб вся жизнь состояла из таких моментов.       — Можно слишком быстро сгореть.       — Зато горишь, а не тлеешь.       На время наступила тишина. Потом Лилиан заговорила:       — Послушай… А откуда ты знал, что действуешь правильно? Не боялся ошибиться, когда управлял таким количеством магии?       — Чаще всего отлично знаешь, что и как делать, а страх путает все карты. От ошибок он не спасает, кстати. Только от действий. В любом случае что-то будет неправильно.       — И ты так просто это принимаешь? Не пытаясь предупредить или смягчить вредные последствия?       — Конечно, — Хейан приподнялся, подаваясь ближе к ней. — Пусть последствия обрушатся на тебя полной тяжестью, но все равно ты сделаешь то, что считаешь нужным. Послушай, ты много говоришь об этом: беречься, предупредить, избежать, защититься. Так не бывает. И в магии, и тем более с людьми.       Она слегка покраснела.       — Послушай, Хэн, когда изнанка ненадолго открылась, я почувствовала, как она тянется к эрцгерцогине и не получает ответа. Если посмотреть чисто на факты, то, возможно, я хорошая кандидатура. Твоим предчувствиям я тоже верю. И тогда конкордат — это правильное решение. Но императрицей я не стану ни за что, и обряда отречения от престола у Дориана не будет. Нас ждут два конкордата одновременно.       — Мы живем так девять лет, и ничего не разрушилось. Да, конкордаты будут спорить друг с другом, но твой выиграет, ведь даже я со своим бессильным обрывком здорово мешал Дориану. А после полноценного ритуала изнанка тебя поддержит, ведь она обращалась именно к тебе.       — Пожалуй, именно из-за ее просьбы я и передумала. Выходит, что я должна помочь… но не знаю, а вдруг не получится?       — Изнанке лучше знать, у кого получится, а у кого — нет.       Лилиан глубоко вздохнула.       — Если два конкордата столкнутся, обо всем точно узнают. Гис, Дориан, в ордене. Никто ведь не поверит, что я ничего плохого не хотела, а тебя вообще посчитают угрозой государству.       — Таргисс тебя знает, и вот ему — поверят. Ты в самом деле не претендуешь на престол, а в ритуале нет преступления. Конечно, он никому не понравится, но не более того. Хотя, кажется, ты чужого неудовлетворения боишься больше, чем непонятной магии и опасных ситуаций.       — Да, мне страшно. Я хочу вылечиться и помочь внутренней стороне, но ради этого портить отношения со столькими людьми? Выбирая пути, в которых не уверена? Я не привыкла. А ты предлагаешь рубить наотмашь и не думать о других.       — Думай о других не больше, чем они заслуживают. Пусть вред обрушится не только на тебя, — с мрачной торжественностью объявил Хейан. — Такова жизнь: люди всегда отличаются и всегда сталкиваются друг с другом. Ты будешь причинять боль себе, тем, кто с тобой не согласен и кто в тебе разочаруется. Где-то полностью провалишься. Новые проблемы и страдания, необходимость непрерывной работы никуда не денется. Но это жизнь, а не задача с образцом ответа. Такая, как ее живёшь именно ты.       Она нахмурилась.       — Я так не могу.       — Все ещё хочешь угодить всем сразу?       — А если и хочу? — со злостью воскликнула Лилиан.       Они замолчали, глядя друг на друга. Краем сердца Хейан ее понимал. Было время, когда и он замирал с осторожностью, гадая, чего от него ждут и как следовало бы себя повести. Угадывал плохо. И раз за разом получал тяжелые взгляды отца и Лоры, их каменные слова. Взбалмошность, несдержанность, грубость, неуважение — эти слова, казалось, срослись с тем, чем он был и что хотел высказать. Вот и приходилось, пробираясь с завязанными глазами, нащупывать нужные слова и поступки, чтоб соблюсти чуждые ему правила. Хейан не понимал, почему нормально улыбаться, рассыпаться в вежливых словах и благодарностях, принимать подарки и деньги, а за спиной презирать человека. Почему нельзя сказать прямо о том, что думаешь и ощущаешь, а правду считают оскорблением. Почему надо постоянно сверяться с мнением и поведением большинства, почему «так не делают» — это достаточное обоснование чего угодно. Он требовал объяснений, пытался сам объяснить свои слова и поступки. Но стоило отцу снова обронить: «Сколько ещё ты будешь меня позорить?», — и этого хватало, чтобы улететь в ледяную пропасть.       Долгое время казалось, что все проблемы от его скверного характера, и только Матисс дал понять, что дело в гнилом людском лицемерии. «Неважно, что скажут и подумают, — твердил он. — Важно, что ты сам считаешь истинным. Богиня говорит с тобой через твое сердце, а не через чье-то разочарование». Рядом с Матиссом Хейан изумленно наблюдал один за другим примеры яростной требовательности, резкой правды, упорного стремления до этой правды дойти — любой ценой. Не лукавить, не обманывать, не сглаживать углы. Говорить о своих и чужих недостатках, не боясь чьего-то неудовольствия, пытаться исправлять их, как бы ни было сложно. «Только так, и никак иначе», — этими словами дышало, ревело и полыхало все вокруг Матисса, вздымаясь в неумолимой битве, смягчить которую могла разве что его мать.       Но если Хейан всегда чувствовал отторжение от лицемерия, то Лилиан, кажется, неплохо усвоила его правила. От трепета ли перед чужими тяжелыми взглядами, от желания ли возвыситься в глазах людей — это следовало остановить, пока оно не зашло слишком далеко.       — Разве ты не чувствовала, как оно душит?       — Что душит?       — Страх, — он понизил голос. — Ожидание последствий. Ситуация, которая непонятно чем обернется. Улыбка, когда ты не хочешь говорить всей правды. Сначала это давит на плечи, — Хейан передернул плечами, будто на них и впрямь что-то давило, — а потом ползет к горлу. — Его рука скользнула к воротнику, тонкая и бледная, со своими бесконечными нитями узоров кажущаяся чем-то чуждым. Пальцы стиснули плотную ткань. — Сжимает и не дает дышать, — от голоса остался только шепот. — Придавливает к земле. Уговаривает, мол, так и надо, потерпи, потом привыкнешь, это для твоего же блага.       В наступившей тишине было слышно громкое дыхание их обоих. Лилиан нервно крутила пуговицу на рукаве.       — И ты привыкаешь, пока в твоих легких заканчивается воздух и ты медленно умираешь. Скажешь, я драматизирую? Не скажешь. Ты ведь чувствовала то же самое у себя на горле.       Она молчала, прикусив губу, и в глазах была только горечь.       — Я не просто так кричу, как сумасшедший, требуя у мира признать себя вот таким, — голос Хейана сделался жестким и бесстрастным, но в нем постепенно проступала печаль. — Я это испытал слишком много раз. Думал, так и должно быть. А когда понял, что задыхаюсь, закричал и вырвался на свободу. Знаешь, как было больно и мучительно? Каждый раз.       Он медленно засучил правый рукав, демонстрируя длинные беловатые полосы рубцов.       — Это сделал мой отец, в наказание за очередной проступок. И таких шрамов у меня полно, в основном на спине. Когда-то я думал, что заслужил каждый удар, но Матисс дал мне понять, что это несправедливо. Правда, они с Ее Величеством все твердили, что мне стоит простить отца. А я не мог перестать злиться, не понимал: почему? За что? Пока Анджер Альнин не сказал мне одну вещь. Почему-то каждый из людей создан со своей правдой и несёт ее, словно знамя, и из-за этого вечно сталкивается с чужими. Так было и будет. Кого-то ты соберёшь под свое знамя, а с остальными придется сражаться.       Хейан хорошо помнил ту беседу. Он тогда уже перестал обижаться на учителя за то, что тот не вмешался, даже ни разу не возмутился, хотя знал, что отец делает с сыном. И все же с горькой злостью, требующей ответа разве что у неба, спросил у Анджера: «Почему люди бывают так жестоки к близким?» Прозвучавшее объяснение, казалось, говорило вообще о другом, но, чем больше Хейан задумывался, тем больше ему верил. У отца и отчасти у Лоры была какая-то своя правда, у них с Матиссом — своя. И это бесконечно сталкивалось, один поединок следовал за другим, и никто по-настоящему не выходил из них победителем. «И все же. Зачем нужна такая жестокая война?» — спросил он у Анджера. «Чтобы понять, за что ты готов сражаться до конца. А в остальном здесь, как и во всем мире: слабые сдадутся, сильные продолжат. Кем стать — выбираешь ты».       — И вот тогда я понял, что это была не бессмысленная унизительная боль, — продолжал Хейан, глядя Лилиан в глаза. — Это были сражения, в которых я отстаивал себя. И хотя знал, что все снова закончится болью, но продолжал поступать не так, как от меня хотели. Конечно, мальчишкой я думал совсем иначе, но теперь мне кажется, что в глубине я понимал: либо вытерплю это, либо меня как такового больше не будет.       — То, что делал с тобой отец, ужасно, — тихо сказала Лилиан. — Сколько же надо сил, чтоб пройти сквозь это…       — Ему самому было невыносимо больно, — губы Хейана искривились в усмешке. — Я ведь рушил все его надежды. И надежды Лоры тоже. Они не понимали, почему я просто не могу быть другим. Я разочаровывал их раз за разом, возможно, это было ещё хуже, чем физическая боль. Но иначе нельзя, понимаешь? — он выпрямился; голос его набирал силу. — Потому что я существую. Я причиняю этим боль себе и людям вокруг, увеличиваю количество проблем, обостряю противоречия, нарушаю спокойствие. Рядом со мной мир становится огнем. Те, кто не выдерживает этого пламени, становятся моими врагами или забывают обо мне, что тоже сложно пережить. Но я не могу иначе. И я продолжаю, зная, что справлюсь с последствиями. Это лучше, чем перестать существовать.       Лилиан смотрела на него странным взглядом.       — Я всегда думала, что так нельзя, что к интересам других нужно прислушиваться в первую очередь. И это мудрость, но в разумных пределах. А дальше, где страх, стыд, невозможность, — ведь так тоже нельзя… Не знаю. Мне сложно это принять.       — Но ты готова пройти конкордат со мной?       Она молча кивнула.       

- III -

      Арочный мост радуги протянулся от лесистой части парка к дворцовой крыше. Небо сегодня то брызгало дождем, то радовало солнцем, и вот к обеду решило совместить то и другое. Легкие капли разбились о мостовую и людские плечи, очередное темное облако отхлынуло. Теперь многоцветные лучи выстроились над плацем, где происходило самое удивительное событие в истории Гафельда.       Император согласился, что здесь удобно разместить просителей и зевак. Это было простое решение, но Раймонду нравилось связывать его с ночным благословением. С раннего утра любопытные рассредотачивались по плацу, глазея на построение гвардейцев. Просители, которых было куда меньше, вытягивались цепочкой, по одному приближаясь к статуе луны. Под ней стояла фигура в причудливом темно-синем платье, сшитом на старинный манер. Разноцветные волосы скрывал капюшон. Голос грота выслушивала каждого, кого-то — терпеливо, кого-то прерывала, не желая вникать в многословную речь. Но всем был дан ответ. Четырежды мерцающая холодным светом рука взметнулась вверх со словами: «Прочь, лжец и лицемер!». И, помимо злополучного просителя, несколько людей из цепочки начинали пробиваться к выходу.       Была полусумасшедшая старуха, не способная ничего объяснить. Голос обращалась с ней ласково и, наказав родственникам лучше приглядывать за ней, отпустила. Кого-то уличала в предвзятости или мнительности. Кому-то выносила решения, которые неприятно удивляли человека. Но чаще проситель отходил с выражением радости или успокоения, а несколько чиновников записывали решение Голоса в специальную книгу. За всем этим Раймонд наблюдал с крыльца путевого дворца. Вспоминая свой гнев во время разговора с Гарависом, он думал, что когда-нибудь подойдёт к этой статуе снова. И потребует открыто восстановить испятнанную отступлением репутацию, чтобы все доносчики признали свою неправоту.       К обеду толпа стала больше, а цепочка — совсем тонкой. Хотя в столице ещё вчера объявили о суде луны, но не все услышали, не все поверили, не все успели добраться. Ничего, скоро слухи должны были разнестись по дальним уголкам страны. Раймонд смотрел на многолюдный плац и впервые за долгое время ощущал успокоение. Даже привычная боль в челюстях отступила.       Вчерашним разговором Хейан умудрился попасть ему прямо в больную точку. Раймонд никогда никого не боялся, но теперь его пугали люди. До глупости противные дрязги между генералитетом разрастались в смутную угрозу, чиновничьи непонятные маневры заставляли ощутить себя в вечном окружении. А самое главное — Его Величество так и не сказал, что не винит генерала Эрраго в отступлении и смерти Интоли. Все это угнетало его даже после побед и наград, но теперь, глядя на воплощение настоящей справедливости, Раймонд чувствовал, что страхи и разочарования в самом деле позади.       — Доброе предзнаменование? — Рэниро Анкиль, комендант Каны и его старый знакомый, указал взглядом на радугу. — Хотя я мало верил, что луна хочет что-то поменять в империи. И это мероприятие мне казалось странным.       Генерал Анкиль, золотоволосый и синеглазый, с утонченными чертами лица, обладал привлекательной для дам внешностью. Но на первое место ставил службу и умел сочетать изящные манеры царедворца с холодной деловитостью военного. Спустя восемь лет брака столичные сплетники смогли поживиться лишь тремя его романами, что для человека с такой внешностью можно было назвать подвигом.       — Хороший знак, — согласился Раймонд. — Хотя впереди так много работы. Я надеялся, что не увижу здесь солдат, но увы.       — О, я неплохо знаю, на что жалуются жители столицы. Как и Его Величество, к которому бросаются примерно такими же толпами с жалобой на очередного несправедливого судью. Вас спасал слишком низкий чин.       — В моем полку, а затем и дивизии ко мне можно было обратиться точно так же, — пожал плечами Раймонд.       — Да, только для этого вам надо почаще бывать среди солдат, а не запираться в главной квартире, — хохотнул Анкиль.       — Я постоянно объезжаю полки и узнаю, как с ними обращаются, хорошо ли кормят, есть ли все необходимое. Да, после Рамбспада я… порой этого не делал. Но мы оба знаем, по какой причине.       — Объезжать — дело хорошее, да и вы всегда относились к делу ответственно. Но если вспомнить старого Трамена или несчастного Интоли — эти сами садились к котлу, шутили с солдатами, слушали их песни и знали все, чем они дышат и живут.       — Ну уж увольте, — Раймонд поджал губы. — При всем уважении к фельдмаршалу Трамену, некоторых черт его характера я понять не могу. Уважать и беречь солдата следует, но развлекать его и брататься с ним? Каждому свое. Мое дело — проследить, все ли в порядке, дел в штабе и без того много, чтоб тратить время на разговоры. А песни? Я понимаю — походные марши, музыка полковых оркестров, я и сам благодаря Цоресу немного владею флейтой. Но эти песни — разве вы не слышали, какие разухабистые, почти неприличные они порой? Нет в них ничего, что поддерживало бы в солдатах мужество и твердое намерение сделать все для своей родины.       Анкиль неопределенно усмехнулся, и в его глазах Раймонд прочитал крайне неприятную мысль. Она преследовала его два месяца, не давала спать и въедалась в уши. «А будь на месте генерала Эрраго фельдмаршал Интоли или Трамен, кто-то сомневался бы в правильности их действий?»       Но Анкиль произнес вслух только:       — Как бы то ни было, я боялся, что на суд принесут одни бабьи обиды и луна нас не выдержит.       — Много придется постараться, чтоб в стране остались только бабьи обиды, — задумчиво отозвался Раймонд. — А какова была та несчастная женщина, у которой обманом отобрали поместье и заморили мужа постоянными судами? Боюсь, с каждым днем мы будем больше ужасаться, сколько неправды царит в империи. И больше радоваться, что есть кому защитить обездоленных.       — Ужаснемся, когда жаловаться придут на нас, — губы Анкиля скривились в усмешке. — И выяснится, что не такие мы верные слуги Гафельда, как казалось.       — Если в чем виноват — отвечу, — отрезал Раймонд. — Все лучше, чем когда тебя судят в каждой подворотне.       — Да бросьте, недовольные будут всегда, и чем громче звание — тем их больше. На отступление роптали, а стоило дать армии хорошую победу — и проблема решена.       — Позвольте не согласиться. Победы мало. Ее с удовольствием приписали бы Шенстокену и Сейнериру, а меня обвинили бы в попытке избавиться от Интоли. Нет, я ничуть не лучше всех этих несчастных, которым вмешательство луны подарило надежду. Вы не первый, кому хочется доказать, что я прекрасно справился бы сам. Но это не так.       Анкиль пожал плечами.       — Что поделать, я никогда не относился с особым благоговением к высшим силам. Превратности судьбы нападают на нас вне зависимости от веры, и если выдерживать их с должным мужеством и усердием, то рано или поздно они сменятся милостью.       — Вечером накануне Дерсы я в это не верил, — медленно произнес Эрраго. — Хотя не сомневался, что мы разобьем корлентов, вышвырнем их за границу и перейдем в наступление. Но мне в нем не было места. Я бы не смог смотреть своим офицерам в глаза, зная, что случись что — и все повторится заново. Называйте это трусостью, усталостью, чем хотите. Я бы не смог.       — А куда ж тогда идти? — искренне удивился Анкиль. — На пенсию, командовать крестьянами и женой? Разве вы что-то умеете, кроме службы государевой? Взяли бы по болезни отпуск на несколько месяцев, обиды ваши прошли — вернулись бы лучше прежнего.       — Да нет же, — возразил Раймонд с досадой. — Вы не понимаете. После такой чудовищной несправедливости, которую все восприняли как должную, никогда не избавиться от ощущения, что завтра произойдет то же самое.       — Вы смотрите на мир в черном цвете, — заметил Рэниро Анкиль. У него была привлекательная внешность, знатный отец и два крупных поместья. — Стоит показать себя в деле, получить чины да титулы, произвести благоприятное впечатление на императора — и будет защита от многих бед.       — Чины? Титулы? — зазвучал сбоку тонкий, но сильный голосок. — Нет в них никакой силы, а вот чужой зависти предостаточно. Да и милость Его Величества бывает переменчива.       Раймонд с удивлением повернул голову, чтоб увидеть незаметно подошедшую к ним девушку, очень худую, в нежно-розовое платье с оранжевым оттенком. Материя, впрочем, была потрепана и запачкана дорожной пылью. Бледное лицо с заострёнными чертами казалось крайне болезненным, но взгляд голубых глаз горел смелостью и упорством.       — А вот бессилие поселяется в груди надолго, — продолжала девушка, ничуть не смущенная тем, что вмешалась в беседу двух генералов. — И отбрасывает тень на всю твою жизнь. И ты рад бы верить, что ничего не повторится, но слишком хорошо помнишь. Как все молчат, смеются или отворачиваются, когда ты просишь о помощи.       Раймонду вдруг вспомнились мучительно вязкие сны, преследовавшие его во время отступления. В них плескалась, выливаясь через край, беспредельная тревога, сотканная из неизвестности, а вокруг лишь смеялись лица-маски. И можно было сколько угодно кричать, просить, искать помощи — его никто не слышал. Необычный взгляд этой незнакомки, требовательный и одухотворенный, казалось, проникал в самую глубину мыслей, вытаскивая оттуда сомнения, напряжённость, гнев, замершие под ворохом хороших слов и надежд. Это одновременно будоражило и успокаивало: наконец-то кто-то по-настоящему понимал, почему Раймонду не хватило всех триумфов, восхвалений и наград.       — Благодарю вас, вы образно выразили то, что я не мог объяснить генералу Анкилю, — он учтиво наклонил голову.       — Прошу прощения за бесцеремонность, — девушка присела, опустив глаза — лишь дань этикету, она почти сразу же подняла взгляд, все такой же прожигающий, не стеснённый скромностью. — Рада, что не ошиблась и вижу перед собой коменданта Каны. Я задержу вас на пару минут. Хотела к началу очереди, но запуталась и вышла с другой стороны. И подумала, что найду здесь Циприана Лемерда или его семью, — она взглядом указала на группки придворных и военных, наблюдавшие за судом с широкого крыльца.       — Увы, генерал Лемерд увез семью в поместье перед дерсской баталией, — Анкиль выразительно глянул на Раймонда, намекая, кто выгнал самых осторожных из столицы. — Они ещё не вернулись.       — В самом деле? — девушка смутилась. — Как же быть… В их особняке мне сказали, что они уехали, и я подумала, что сюда. Что ж, прошу прощения.       — А для чего вы искали генерала Лемерда? — поинтересовался Раймонд.       — Он друг нашей семьи, и я думала остановиться у него на время пребывания в Кане.       — Вы приехали одна? — удивился Анкиль.       — Мой отец погиб из-за трусливого мерзавца, который настолько хорошо устроился, что избежал наказания. Моя мать считает, что такова воля луны и не нужно бунтовать и настраивать сильных мира сего против себя. А моему брату девять лет. Одна я была готова добиваться справедливости.       — Если вам негде приклонить голову на ночь, то в особняке герцогини Аргаст должно быть место. Или мой друг занял под свою персону весь первый этаж? — Анкиль усмехнулся.       — Возможно, проще будет найти другой вариант, но несколько комнат свободно, — церемонно произнес Раймонд.       — Благодарю вас. Я постараюсь найти кого-то из друзей, а если не получится, воспользуюсь вашим предложением.       Она несколько раз глубоко вдохнула, пытаясь, видимо, справиться с подступающим волнением. Потом стремительным шагом отошла от них, спустилась по ступенькам и растворилась в толпе.       — Какая интересная особа, — заметил Анкиль.       — А мы даже не узнали, как ее зовут, — с досадой осознал Раймонд.       — Ещё увидимся. Она собралась просить луну, а Голос требует назваться. Циприан Лемерд — хороший друг семьи? Даже не знаю. Траура нет, значит, история с отцом произошла более года назад. Кого-то мне это личико напоминает, не могу понять кого.       Все продолжалось своим чередом, только радуга исчезла. Раймонд переговаривался с Анкилем и посматривал в сторону очереди, наблюдая за их новой знакомой. Издалека было видно, как она волнуется: теребит одной рукой другую и то сжимается, то расправляет плечи. Наконец девушка подошла к Голосу.       — Я пришла просить возмездия у божественной луны, — голос ее слегка срывался, но звучал отчетливо. — Мой отец погиб из-за трусливого и подлого подчиненного, который его предал. Этот мерзавец слишком известен, и никто не посмел его тронуть.       — Назови себя, своего отца и своего обидчика, — провозгласила Голос. — И объясни обстоятельства дела.       — Мое имя Гесмерс Интоли.       Раймонд потрясенно замер.       — Так вот кого она мне напоминает, — совершенно некстати пробормотал Анкиль.       — Мой отец — генерал-фельдмаршал Интоли, — продолжила Гесмерс, — а виновник его гибели — генерал Эрраго.       Раймонд услышал за спиной шепотки и смех. Придворные собрались здесь поискать пищу для сплетен — вот и нашли.       — Это случилось месяц назад, — продолжала Гесмерс. — Генерал Эрраго командовал отдельным корпусом под началом моего отца и получил приказ идти на помощь основным частям. Если бы приказ был выполнен, то армия не попала бы в окружение. Фельдмаршал Интоли руководил сражением, которое вынужден был дать на невыгодных условиях. Он погиб. А виновник его смерти, который то ли струсил, то ли изменил, то ли хотел избавиться от своего командующего, объявлен героем и победителем. Он не ответил ни за нарушение приказа, ни за смерть моего отца и солдат.       Пока Гесмерс говорила, Раймонд спустился по ступенькам с крыльца, чтоб дальше пробираться сквозь толпу к статуе. Чувствовал он себя на редкость глупо. С другой стороны, раз остались ещё сомневающиеся, не пора ли положить этому конец? «Если ты честен перед собой и небесами, ты получишь, что хочешь». Он получил, а значит, был честен.       — Мне жаль, что вы не поговорили со мной до того, как выносить обвинение, — начал Раймонд, очутившись возле Гесмерс, и увидел, как меняется ее лицо. Гордое одухотворенное выражение стало совершенно по-детски недоуменным. Она прикусила губу и дернула головой, лишь отчасти возвращая уверенность. — Если бы я знал, кто вы и зачем пришли, я бы объяснил, что победа под Дерсой дарована мне силой луны именно потому, что я не трус и не изменник. Все это было клеветой, и, когда она меня вконец измучила, я, стоя прямо здесь, попросил у луны справедливости. И мне явилось знамение. А на следующий день мы победили.       Гесмерс слушала, хмуря брови, в ее лице мешались возмущение и растерянность.       — Он прав, — подтвердила Голос. — В его сердце не было ни трусости, ни измены, ни гнусных намерений по отношению к твоему отцу. Но права и ты. Он по своей воле нарушил приказ и не явился на помощь фельдмаршалу.       — Потому что выполнить приказ значило бы уничтожить мой корпус и оставить столицу беззащитной, — возразил Эрраго и открыл было рот, чтобы продолжить объяснения, но его остановил холодный тон Голоса.       — Это бессмысленные оправдания. Настоящий воин знает, как выполнить волю своего полководца. Но в твоих действиях не было злого намерения, и ты не заслуживаешь серьезного наказания. Итак, поскольку ты ослушался фельдмаршала Интоли и косвенно поспособствовал его смерти, то ты не имеешь права в будущем иметь одно с ним звание и титул, а также обеспечишь все необходимое для будущего дочери, оставшейся без отца. Границы этого определит она сама в рамках своей и твоей чести и разума. Идите.       Раймонд отвернулся и зашагал вбок, к храмовому крыльцу, не желая разговаривать с кем-либо из знакомых. Конечно, можно было радоваться, что генерал Эрраго все ещё не трус, не изменник и не подлец. Это Голос подтвердила. Да и запрет на звание фельдмаршала и титул графа тоже несложно пережить. Но его только что в лицо назвали дрянным генералом, не сумевшим выполнить приказ. И обвинили в смерти Интоли, хоть и косвенно. А отступление превращалось из трусости и предательства в глупость и робость.       В конце концов, откуда Голосу понимать военное искусство? И как она могла решать, способен Эрраго помочь Интоли или нет? При расплывчатых данных разведки, в общей неразберихе — может, богиня и разобралась бы, но чего требовать от него?       Внезапная оскорбительная мысль пронзила голову: а что, если и в других сферах, по которым Голос выносила решение, она разбиралась лишь поверхностно? Нет же, это воля всезнающей богини, но… Неужели и впрямь отступление было ошибкой? В это Раймонд поверить не мог. Может, его наказали не за невыполненный приказ, а за то, что он даже не попытался?       Краем взгляда заметив фигуру в нежно-розовом, Раймонд повернулся и увидел рядом Гесмерс Интоли.       — Что вас интересует? — холодно поинтересовался он. — Мне кажется, вы уже получили удовлетворение.       — Мне кажется, его не получил никто из нас, — отозвалась Гесмерс. — Но луне было угодно сделать вас моим покровителем.       — И чего вы от меня хотите?       — Чтобы вы помогли мне найти Лемерда, Экави или хотя бы Цангальдта.       — Цангальдт погиб при выходе из окружения, Экави ранен у Дерсы, его увезли в родное имение. О Лемердах мы уже говорили.       Она шумно выдохнула.       — Тогда меня интересует вариант с особняком Аргастов.       — И вам нужен личный квартирмейстер? Герцогиня приехала, можете договориться с ней лично. Только зачем вам оставаться в Роденкриде, если проще уехать в Кану?       — Я хочу увидеть, что и как делает луна, — ответила Гесмерс с непонятным выражением лица. — И понять, верю я ей и вам или нет.       — Есть ли ещё кто-то, готовый вверить свою тяжкую ношу божественной справедливости? — послышался выкрик из центра плаца. Видимо, поток просителей наконец иссяк.       К статуе протолкнулся человек в черном плаще.       — Есть! — прозвучал громкий голос Хейана Камта.       — Против кого ты свидетельствуешь? — спросила Голос.       — Я пришел свидетельствовать против духа лунного грота и, возможно, самой божественной луны, — отчётливо заявил Хейан. — Я обвиняю их в том, что на протяжении ста лет Гафельдская империя несет на себе тяжкое бремя потерянной магии. Не знаю, кто принял это решение — Матисс Киневард, грот или сама луна, здесь вы меня можете просветить, — но решение абсолютно несправедливое. Не дело всей стране расплачиваться за грехи горстки людей, прогневавших божество. Отправьте виновных в коридор, передайте магию тем, кого считаете достойными, заставьте императора возвести ещё тысячу храмов, но сделайте то, что действительно исправляет проблему, в конце концов!       Толпа зашумела, причем среди слабых выкриков слышалось вполне одобрительное настроение. Раймонду захотелось выругаться. Он до последнего надеялся, что его друг примирится с луной.       — Я не договорил, — голос Хейана стал громче. — Даже если страна несет бремя вины, хотя она ни разу не выбирала себе правителей и магов, то почему границы наказания никак не определены? Почему люди должны, как слепые котята, тыкаться куда-то в указанном направлении и чудесным образом догадываться, чего от них требует луна? В то время как бедственное положение толкает элиту на все более отчаянные шаги. Круг замыкается. Вам не кажется, что это совершенно несправедливо? И наконец, я свидетельствую против своего отца, Райнсворта Камта, который занял престол, не имея на то никаких прав, кроме права силы. На этом все, — он коротко поклонился и выпрямился в ожидании ответа: ещё одна гордая статуя посреди площади.       — Я начну с последнего вопроса, — Голос говорила все так же величественно. — После смерти Матисса Киневарда наследников не осталось. Теренс Аргаст отрекся за себя и своих потомков. Дейвар Аргаст, его сын, отрекся повторно, когда отказался бунтовать против нового императора. Можно спорить, что в завещании есть указание на отречение только в пользу Киневардов, но это пустое сотрясение воздуха. Райнсворт Камт имел не больше, но и не меньше прав, чем другие. Хотя грот, безусловно, оценит, насколько Дориан Камт соответствует своему званию.       Лицо Хейана на мгновение искривилось в выражении ярости, но он промолчал.       — Что же касается наказания, наложенного на Гафельдскую империю, — продолжала Голос, — то сотворил его император Матисс. Луна даровала роду Киневардов право судить своих подданных, а потому не вмешивалась. Полагаю, император знал, каких подданных хочет наказать и за что, знал и условия, по которым вернул бы магию. Однако злая воля не дала свершиться его справедливости. Новый император не был настолько искусен, чтобы снова открыть источники, а потому сделал то, что мог. Призвал всю страну молить луну о милости. И луна услышала. Сначала она послала стране часть энергии через Таргисса Альнина, затем — через Лорелай Камт и вас, и скоро наказание будет снято окончательно. Как только луна убедится, что энергия перейдет и впрямь достойным. Этих ответов достаточно для твоих вопросов?       — Полагаю, да, — упрямая уверенность с лица Хейана никуда не делась. — Однако позвольте спросить, что мешало луне разобраться с этим вопросом в предыдущие сто лет?       Синяя фигура взмыла вверх с тихим глубоким гулом, от которого задрожала земля.       — А вот об этом не тебе судить, — звучание Голоса било по ушам. — Вопрос в другом: почему луна должна исправлять за людей их ошибки? И какое право ты имеешь того от нее требовать? В тебе нет стремления к правде. Я вижу твое сердце, давно умерщвленное, выжженное огнем неверия и гордыни. Ещё немного, и все хорошее в тебе окончательно омертвеет, и твоя жизнь не будет нести никакой пользы для людей.       — Просто прекрасно, — глаза Хейана сверкали, словно он был только рад услышать это. — Вы не представляете, сколько людей такого же мнения. Но что могут слова? Вы, как я вижу, не имеете никакой силы, кроме удивительной способности определять судьбу людей. А я, к сожалению, хороший маг, которому сама луна дала необыкновенную силу. К тому же, если вы меня убьете, вы поднимете руку на законного, по вашему мнению, правителя Гафельда, с которым мы прошли ритуал обмена жизнью. Я пришел сюда за ответом, и я его получил. Луна не поможет людям исправить их ошибки. Что ж, значит, мы будем делать это сами, неважно, по вашему благословению или же по проклятию.       Хейан Камт развернулся и, громко отбивая каблуками каждый шаг по брусчатке, двинулся в сторону дворца. Гвардейцы и толпа безмолвно расступались перед ним. Раймонд смотрел на это с тоской и не понимал, где и почему все свернуло не так. Ему болезненно хотелось отмотать время назад, поставить Хейана и Голос рядом друг с другом и объяснить, что все они могли бы вместе добиваться высоких целей. Это было глупо, но происходящее на плацу было в разы глупее и страшнее.       — Не думай, что твоя сила с тобой надолго, — неслись вслед Хейану слова Голоса. — Скоро никакая магия не защитит тебя.       Он остановился. Развернулся одним стремительным движением, как солдат на параде.       — Моя сила позволила вам, уважаемая, выйти в мир. Без нее вы остались бы только голосом в голове Раймонда Эрраго и смутной рукой провидения в победах, одержанных мужеством нашей армии. Впрочем, смешно ждать благодарности от таких, как вы. Я просто советую вам не недооценивать мою силу.       — Глупец, — Голос с тихим гулом, пронизывающим пространство, опустилась на прежнее место. — Ты только что подтвердил, что и ты водим рукой божественной луны. Ничто не мешает ей и дальше делать тебя орудием своей воли.       Хейан картинно развел руками:       — В таком случае моя невежливость тоже продукт ее воли. А вы меня обвиняете и убивать хотите. Вот это справедливость! Ещё увидимся, — он таким же легким движением развернулся и покинул плац.       — Вы все видели, — провозгласила Голос, — что бывает, когда свободная воля человека обращается ему во зло и луне приходится вмешиваться, чтобы создать из нее добро. Впрочем, этому недолго длиться. Скоро нечестивые будут посрамлены. Возвращайтесь по своим домам и ожидайте. Сегодняшний суд лишь первое из деяний луны. Настали новые времена! — с этими словами синяя фигура растаяла в облаке дыма.