Глава 5. Царское величие. IV

      

- IV -

      К башне Лайна пришла раньше Хэна. Постояла, задумчиво глядя на силуэт развалившейся стены, которая помнила и первое явление грота, и взрыв, и удивительную магию пробуждения. Порой казалось, что внутри снова горит свет и слышится зов. Хэн был прав, предложив идти на изнанку именно здесь. Провал в земле исчез на следующий же день, к вратам не стоило подходить из-за призраков, поэтому они выбрали место, значимое для обоих. В руках Лайна сжимала стебли гиацинтов и глицинии и красно-коричневые листья гейхер. Сомнения снова подступали к горлу тяжелым комом. Она напоминала себе, что надо выполнить просьбу изнанки, но от этой мысли становилось тошно и ещё меньше хотелось что-то делать.       — Доброй ночи, — прозвучал позади голос Хэна, и пространство перед башней осветилось его «лучиной».       — Доброй ночи, — кивнула Лайна. — Я хотела спросить, а в твоём состоянии не опасно проходить испытание? Понятно, что после него твоим повреждениям станет получше, но до?..       — Им и не станет получше, — пожал плечами Хейан. — Конкордат — встраивание человека во внутреннюю сторону, качественный процесс, а не количественный. Я уже прошел и его, и обретение порфиры. Поэтому для меня все это неопасно.       — Правда? Тогда, может, мне стоит идти одной?       — Одной? С ума сошла? А повреждение?       — А твое? Хэн, прости, но я не могу.       — «Прости, но» — это не объяснение, — он устало вздохнул. — Я-то нас защищу порфирой, если понадобится. А ты что сделаешь?       — Что-нибудь сделаю. Видишь ли, я читала о конкордате, который проходят совместно. Это красиво, но требует многого от человека… от обоих.       — Я такая плохая кандидатура?       — Нет-нет, дело не в тебе, — поспешно заверила его Лайна. — Во мне. У нас слишком разные жизни. Я вернусь в орден, и возникшая связь будет только мешать. И ещё… Что-то неуловимое, непонятное… связанное, видимо, с ночью гибели императрицы, о чем я забыла. Не могу подобрать слова, но мысль, что я свяжу нас двоих конкордатом, пугает меня неимоверно. Больше, чем возможность оказаться один на один с внутренней стороной.       — Подожди, а чего тут опасного?       — Хэн, когда я смотрела в телескоп на то чудовище, я думала, что никогда в жизни не прикоснусь к внутренней стороне. Но сейчас я готова выдержать испытание, а вот пройти его вместе с тобой — нет.       — Чудовище. Телескоп. Стоять, — Хэн прищелкнул пальцами, поймав нужную мысль. — Ты говорила про конкордат, а когда я спросил — перевела тему. Почему?       — Я не помню, — беспомощно развела руками Лайна. — Мне больно об этом думать.       — Не можешь ты — вспомню я, — в его глазах мелькнуло хорошо знакомое упрямство. — Дай-ка минутку… Точно! Разорвать конкордат. Чудовище собиралось разорвать конкордат — вот что ты сказала. Неужели императрица Франгальт проходила обряд?       Приступ страха навалился неожиданно, стискивая грудь и горло, и Лилиан уцепилась пальцами за руку Хэна. Кое-как кивнула.       — Вместе с Роджером? Проклятье, как я не додумался с самого начала! Ведь говорили же, что их убила изнанка. Но, чтоб преодолеть защиту конкордата, даже рисдрену с порфирой надо очень сильно постараться. Целью была Франгальт. А Роджер? Роджер погиб из-за того, что они были связаны?       — Хэн, — прошептала Лилиан, — мне страшно. Очень. Я не вынесу, если по моей вине что-то случится с тобой. Я не вынесу этой связи. Пожалуйста.       — Подожди, — одна его рука, теплая и сильная, аккуратно сжала ее пальцы, вторая — легла на плечо. — Ты что, ещё не поняла, что в этой связи беды и сложности будут только за мой счет? И я справлюсь.       — Нет! — вскрикнула она, вырываясь и отскакивая в сторону. — Если что-то случится, пусть… пусть уничтожит одну меня, я это заслужила. Не могу… Принимать твою помощь — повиснуть на тебе камнем, ничего не давая взамен. Я пустая. У меня есть сила рода, в которой никаких моих заслуг, вычурный ум, усложняющий жизнь, да дикая мешанина умений, не приносящих ничего, кроме чужого раздражения. Я дрянное существо, Хэн, бессильное и бессмысленное. Во мне никогда не было силы духа, как в тебе, в Гисе, в генерале Эрраго. Сегодня благодаря тебе что-то получится, но наступит день, когда я не справлюсь. Пусть этот день уничтожит только меня, хорошо?       — Да что ты такое говоришь? — лицо Хейана было совершенно растерянным. — Очнись, Лилиан, прошу тебя. Ты удивительный человек, каких я не встречал. Тебе не хватает только твердости, впрочем, возможно, тебе она и не нужна. Остального у тебя с избытком, и я не раз восхищался тобой.       — Ну вот, опять, — ее губы задрожали, и Лайна продолжила медленно пятиться от него, идущего навстречу. — Все хотят знать только «удивительного человека». Оболочку. А мне — каждый раз ее натягивать, сжимаясь от страха, что кто-то увидит, что под ней. Там ничего нет, и я ни во что не верю. Но стоит это показать — и все отвернутся, поэтому нужно играть, играть без конца и надеяться, что когда-нибудь я не упаду без сил прямо на сцене. Я невыносимая лгунья, Хэн, но я больше не могу. Тебе — не могу больше лгать.       Она не выдержала и зарыдала в голос. Все огромное напряжение, скопившееся на плечах, хлынуло этим потоком. Лайне было невыносимо стыдно — и очень странно, потому что в следующее мгновение Хэн очутился рядом, очень аккуратно взял ее руку и несколько раз погладил по голове.       — Ничего страшного. Правда. Теперь я вижу, что значит повреждение, дошедшее до души. Но это ничего не говорит о тебе как о человеке. Ты можешь мне верить, я никогда не лгу друзьям.       — Это не из-за повреждения, так было всегда, — выговорила Лайна сквозь слезы. — Просто ты не видел. А конкордат — куда ж ближе, на такой дистанции я не смогу притворяться ни перед тобой, ни перед собой. И ты тоже разочаруешься.       — Тоже? — Хейан поднял брови, и лицо его стало злым. — Был кто-то, кто заставил тебя почувствовать себя вот так?       — Был. И не было. Никто не говорил мне жестоких слов, но я видела, что заслуживаю их.       — А может, стоило спросить? — он прищурился. — Ты сама пытаешься сгладить правду — это да, но не считай других такими же. Если я решу, что ты трусишь, — скажу это в лицо. Потом мы поругаемся, и я успокоюсь. Терпеть не могу льстить, и когда я говорю, что ты удивительный человек, то это так и есть.       — Спасибо, — тихо сказала Лайна. — Это очень ценно. Но именно поэтому мне страшно, ведь от тебя я услышу то, что другие постарались бы скрыть.       — Отлично, услышишь, а потом, как обычно, дашь рассудительный ответ, — с уверенностью заявил Хейан. — Чего в тебе такого страшного, чтобы я совсем разочаровался? У меня было много поводов сделать это раньше.       — Я слабая, — она опустила взгляд. — Когда дойдет до чего-то по-настоящему сложного, требующего от меня мужества, стойкости, воли, — я сломаюсь и побегу. Я человек, на которого нельзя надеяться.       — Да кто ж подставит женщину под такие дела без поддержки? — возмутился Хейан. — Если это, конечно, не эрцгерцогиня. Да и в нашем путешествии ты вела себя очень здраво, постоянно помогала мне понять, что происходит. И это — на изнанке-то, куда люди не суются. Да, я вижу, что ты не станешь жилы рвать ради правого дела, и это мне не нравится. Но что тут изменишь? А сила — мужское дело.       — Силу Киневардов пол не интересует, — пробормотала Лайна.       — Подожди-ка, — он шагнул ближе. — Скажи, в ту ночь, когда чудовище напало на императрицу, — тебе казалось, что ты должна что-то сделать с ним? Что его победа в том числе и твоя вина? Да, да? — голос Хэна нарастал.       Лайна смогла только кивнуть в ответ.       — Ох-х-х, катись оно все в бездну, — выдохнул он с горечью — и злость в глазах засверкала снова. — Ты же была девчонкой, которой дали поиграться с полотном! Ты не доросла ни умением, ни силой, ни опытом. А изнанка хороша: потребовать помощи у Киневарда! Да как у нее ума хватило на такую ерунду?       Почему-то в этот момент невыносимая тяжесть рухнула с плеч, и одновременно накатила слабость. Лайна сделала нетвердый шаг вбок и, опираясь рукой о холодную стену башни, медленно опустилась на влажную траву. Притянула к себе колени, обхватила их руками. Хейан, присев рядом, положил свои ладони поверх ее.       — Пойми, пожалуйста, — в этот момент у него были удивительные глаза, смотрящие и с заботой, и с пронзительной грустью, и с глубокой силой. — В этом нет твоей вины. И никогда не было. Внутренняя сторона оказалась так же беспомощна и напугана, как ты, и это она не смогла справиться с тем, что в ней происходило. Ей было так больно, что она протянула руки к тебе. И её тяжесть легла на тебя тоже. Она не твоя. Отпусти этот груз, и пусть он не отравляет тебе жизнь.       — Я… не знаю, — прошептала Лайна. Внутри уже не было страха, лишь ровная пустота. — Я боюсь тебе поверить. А вдруг окажется, что я и впрямь такое бессильное существо? Лучше уж знать заранее…       — Нет, это ложь, — покачал головой Хэн. Голос его был тихий и мягкий, но звучал с прежней уверенностью. — Постарайся меня услышать и поверить мне. Никто не имел права выбирать тебя защитницей изнанки. Кажется, в своем сне я видел эту маленькую девочку, очень испуганную и мечтающую, чтобы все закончилось. И здорово разозлился, но не смог высказать претензии изнанке и слова поддержки девочке. Поэтому я делаю это сейчас. Ты не заслужила никакой жестокости, никаких обвинений. Ты не справилась с тем, с чем не справился бы никто.       Беззвучные слезы катились по щекам Лайны. Она даже не всхлипывала, только смотрела в одну точку и чувствовала, как по телу одновременно пробегают ядовитый холод и волны непривычного жара.       — Ты веришь мне? — Хейан улыбнулся так по-доброму и тепло, что стена между ними наконец дрогнула и раскололась.       — Верю, — ответила она.       Его горячие ладони по-прежнему лежали поверх ее пальцев. Холод упорно цеплялся за позиции, сжимая ледяные объятия у самого сердца, и все равно огня было больше, и лед таял, выливаясь хрустальной капелью слез. Некоторое время царило молчание.       — А веришь, что это закончилось и осталось в прошлом? — спросил Хэн. — Что ты теперь другой человек, умелый и очень умный, способный на многое?       Внутри снова сжалась пружина.       — Не надо, — попросила Лайна. — Это только внешнее. Я трачу столько сил, чтоб создать эту видимость, что ни на что настоящее меня просто не хватает.       — А зачем тратить силы для ненастоящего? — он недоуменно моргнул. — Тебя кто-то заставляет, что ли?       Она беспомощно пожала плечами.       — Я не знаю, как по-другому. Все, что ты находил удивительным… Пустое оно. Когда я очутилась в пансионе, шарахаясь от собственной магии, мне нужно было доказать, что я хоть как-то заслуживаю право учиться там. Про Аргастов рассказывали самые невероятные слухи, мое зачисление обсуждали насмешливым шепотком. И на этом фундаменте мне нужно было создать новую жизнь. Получилась лишь видимость. Сестра Лайна, которая много знает и умеет, справляется с чем угодно, кроме магии. Всем понравилось, и я смогла вздохнуть с облегчением.       — И до сих пор хочешь каждому угодить. Но если это нужно было только тогда, зачем продолжать сейчас?       — А что у меня есть, кроме этого? — всплеснула руками Лайна.       — Весь мир. И ты сама, — с лёгкостью откликнулся он. — Помнишь, ты привыкла видеть в магии безумную стихию, а потом выяснилось, что она может подчиняться и быть с тобой единым целым? У тебя все впереди. Можно спокойно узнавать себя и мир такими, какими видишь их ты.       — Я попробую, — выдохнула Лайна. — Не сразу, но попробую. И все же — почему ты помогаешь мне? Это какая-то ошибка, зачем оберегать человека, которого едва знаешь и который не хочет разделять твои идеалы? Знаешь, во что я не верю? Что это реально. И что тебе настолько есть дело до меня.       — А вот тут я должен оскорбиться, — хмыкнул Хэн — Очень раздражает, когда меня считают неискренним. Но что поделать, если тебя окружали люди, которые сплошь фальшивили?       — Тогда и я потребую объяснений. Почему я стала для тебя так важна? Ссора с императором, обряд конкордата для залечивания небольшого повреждения, теперь столько поддержки — почему? Никто не говорил со мной так, никто… Только для того, чтоб я тебе помогла с источниками?       — Ерунда, — Хэн взмахнул ладонью. — Это тоже ложь: стараться, чтоб тебе оказали в ответ услугу. Если хочется сделки, можно сразу заключить сделку. Ненавижу, когда за что-то платят видимостью чувств. Этого ты от меня не дождешься.       — Так почему же? — воскликнула Лайна.       — А мне не нужны причины, — он просто улыбнулся. — Я говорил, что ты удивительный человек? Ну вот. Этого достаточно.       — Так, подожди, — она предупредительно подняла ладонь. — Ты что, в меня влюбился?       — Звучит так, будто это что-то плохое, — ухмыльнулся Хейан.       — Скорее непонятное. Я к таким вещам не привыкла, знаешь ли. И разве есть за что меня любить?       — Не привыкла — значит, привыкнешь. Искать в человеке что-то, достойное любви, все равно что прицениваться к товару и искать выгоду. Это не имеет никакого отношения к чувствам. И, ради всех богов, в которых ты веришь, не рвись изображать из себя нечто, чем не являешься. Я ведь от тебя добивался прямо противоположного. Хотел узнать, что ты прячешь под своим желанием угодить и теплу, и холоду. Мне это важно: понять человека, увидеть его суть. В тебе нет той гнили, какую люди нередко прячут за красивым фасадом.       — Кажется, к такому я готова ещё меньше, чем к конкордату, — упавшим голосом проговорила Лайна.       Хэн несколько раз моргнул, выражая полное непонимание.       — Ты что, расстроена? — его голос снова стал мягким. — Думаешь, мои чувства навешивают на тебя ещё больше, чем конкордат? Ошибаешься. Если кто-то по-настоящему в тебя верит, если ты стала для кого-то светом, это вовсе не тяжесть, — Хэн лёгким движением встал на ноги и протянул ей ладонь. — Это крылья. Веришь?       — Верю, — Лайна вложила пальцы в его, и, увлекаемая сильной рукой, тоже поднялась навстречу звёздам и вечерней прохладе. И наконец улыбнулась, вытирая слезы. — Я не сплю?       Хэн качнул головой.       — Ты проснулась.       Что-то лёгкое и теплое, окутавшее ее, сорвалось с губ мотивом старой песенки. Лайна подхватила брошенные на землю цветы. Продолжая напевать себе под нос, разложила их у порога башни. А затем аккуратно надавила на ручку — и дверь распахнулась, выпуская изнутри свет.       — Прошу, — Лайна взмахнула ладонью. И, как обычно, первой нырнула в ход на внутреннюю сторону.       Они вышли к длинной стене, посередине которой по огромным каменным ступеням с шумом стекала река. Сбоку виднелся круглый проем, который вместо дверей тоже закрывала завеса льющейся воды.       — Нам туда, — объявила Лайна.       — Это тебе туда, — вдруг сказал Хэн. — Ты права. Ты можешь пройти ритуал сама, и это сейчас важно. Разделить конкордат значит разделить силу, а для Гафельда будет лучше, если вся она достанется тебе. А я останусь верен старой связи с Матиссом.       — Но ты ведь хочешь разделить обряд со мной, верно? — Лайна посерьезнела.       — Я хочу, чтоб наши пути объединились, когда этого захочешь ты сама, — твердо ответил Хэн.       Она напоследок крепко сжала его руку, шепнула: «Спасибо», — и нырнула в стену теплой воды. Стало темно, тихо и невесомо.       Очнулась Лайна, стоя на коленях на полу. От неудобной позы ныли кости, а холод каменных плит проникал сквозь кожу и медленно просачивался выше и внутрь, превращая ее в согбенную статую, приковывая к месту. А она только смотрела на темные разводы камня и платье, рваное и перепачканное грязью.       Тени выходили из полумрака пещеры, собираясь в плотное кольцо и источая немой укор. Лайна прикусила губу и медленно распрямилась. У дымчатых теней проступали лица. Вот дядюшка шепчет: «Как ты могла предать идеалы наших семей? В кого ты превратилась, в верного прислужника Камтов? Забыла, что они сделали с Аргастами и Сегардами? А ведь я так верил в тебя, девочка». Вот Дориан: «Не твое дело — судить, что, как и зачем. Думать она решила, оспаривать мои решения. И как наглости-то хватило? Ничего в тебе нет, кроме старой фамилии, да и ту использовать не сумела. Ты чем заслужила свое выдающееся мнение иметь?». А вот хмурится Хейан: «Ты лживое и двуличное существо, не знаю, Лайной тебя называть или Лилиан. А я так надеялся, что мы сможем сделать много прекрасного. Помнишь полет над морем, помнишь, как я хотел вложить в тебя все лучшее, и чем ты мне ответила? Ты ни на что не способна из-за своей трусости. Ты разочаровала меня и как маг, и как человек». А вот Таргисс усмехается с пренебрежением: «Деточка, ты совсем запуталась и завралась. Всюду проиграла. Глупо, Лилиан, глупо. А ведь у тебя полно талантов: и ум, и магия. Только вот не дотягиваешь ни там, ни там, а ведь могла бы. Зря я выделял тебя из прочих».       Вот магистр Магда неодобрительно качает головой. Смеются, показывая на нее пальцами, девочки из пансиона. И одноклассницы, наконец-то увидевшие падение излишне зазнавшейся товарки, и младшие, которые слышали про нее удивительные вещи, а теперь видят, насколько это не соответствует действительности. А вот — Ее Величество Франгальт, поддерживаемая под руку Роджером Альнином, и их слов не слышно, но оба смотрят с укором и обвинением. Вот отец и мать, не знающие, куда себя девать от тревоги: «Ах, если б ты не зачастила во дворец к императрице, никто не подумал бы привлечь к делу Аргастов. Мы были бы живы, мы все были бы вместе».       А над всем этим висело огромное туманное облако, напоминая о чем-то непонятном и невыносимом. Чувство стыда накрыло Лайну с головы до ног, прожигая дыры, пригибая плечи к полу, делая невозможным ее существование. А слова летели, сливались в сплошной гул: «Почему ты такая, Лилиан Аргаст? Почему у тебя не получилось быть другой?».       Закрыть глаза, исчезнуть. Может, будет не так больно. Голоса говорили и говорили, готовые целую вечность неумолимо напоминать Лайне о ее ничтожестве.       — Да нет же, все вы путаете, — это было едва слышное бормотание. — Лилиан Аргаст больше нет, слышите? Только сестра Лайна из ордена Лилейника, и у нее все по-другому. Она замечательно справляется, делает во всем успехи, радует других. Не смотрите на меня, смотрите на нее.       Но гул не утихал. В пещере было холодно и одновременно душно; по спине текли струи пота, сердце билось, как сумасшедшая птица. Время шло. Ничего не менялось. Не выдержав, Лайна заплакала.       — Да, я всем лгала, да, я такая, ни на что не способна и несу только горе, — то кричала, то шептала она в перерывах между всхлипами. Горячие слезы текли сквозь пальцы, падали на каменный пол и превращались в кусочки льда. — Клянусь, я хотела быть лучше! Я заслужила любое наказание, но, пожалуйста, дайте мне шанс! Вдруг что-то получится?       Ничего не менялось. Голова Лайны пылала жаром, колени сковывали холод и боль. Она не знала, сколько продолжались рыдания, пока от них не осталась ломота в висках и чувство бесконечной пустоты внутри. Губы окаменели, сил едва хватало на вдохи. Лайна медленно завалилась на правый бок, повернув голову вверх и молча глядя в потолок. Время шло под непрекращающийся аккомпанемент кольца теней. Казалось, все длится уже много часов. Может, это проверка на прочность, и нужно просто дотерпеть?       Ничего не менялось. Перед глазами пролетали сцены событий, за которые Лайне было неловко. Казалось, весь мир хотел не оставить на ней живого места, очернить каждый момент ее жизни. Боли было настолько много, что новых ее порций Лайна не ощущала: бесчувственная и холодная, полумертвая, она лежала на каменных плитах и знала, что не может ни вытерпеть это, ни прекратить.       Силы возвращались постепенно. Шевельнуть рукой, затем — ногой, а потом и приподняться, опираясь на локоть. В голове звучала прозрачная пустота, лицо оставалось застывшей маской. Никаких чувств, только холодная тяжесть, но с ней можно было жить. Лайна даже села. Голоса не менялись; кажется, они звучали несколько дней без перерыва, и отстраненная, словно сквозь сон, боль, которую они причиняли, сделалась привычной и почти незаметной.       Лайна тряхнула головой, не понимая, почему эти люди тратят время, лишь бы побольнее ее уязвить, вместо того, чтоб заниматься своей жизнью. Таргисс говорил, что нельзя опираться на чужие взгляды, надо сформировать свои и пусть весь мир с ним мирится. И, мол, лучше не обращать внимания на все попытки тебя пристыдить. Легко сказать! Таргисс привык купаться в чужой ненависти, его это даже вдохновляло, но Дай была другим человеком.       — Шли бы отсюда куда-нибудь, — со злобой пробормотала она — Ненавижу. Вас. И себя. — Вспомнилось, что так же говорил Хэн, выпустив Фионрай. — Ага, — сказала Лайна со злорадством, — да вы на себя посмотрите. Вы тоже ошибаетесь. Да вы не лучше меня, даже во много раз хуже, слышите? Мне со стольким пришлось столкнуться, а я справилась. И вовсе меня не интересует, что вы обо мне думаете. Мне наплевать, слышите? Наплевать! — выкрикнула она пронзительно и снова разразилась рыданиями.       Прошел и этот приступ плача, и приступ слабости после него. Ничего не менялось. Лайна села, осознавая, что должна что-то сделать, по-новому ответить на обвинения. Но не могла. Сколько прошло времени — часы, дни, недели? Может, она уже успокоилась? Но нет — в груди заныла тяжесть. Да сколько можно, а? Вдруг вспомнились слова Хейана: «Потому что я существую. Я причиняю этим боль себе и людям вокруг, увеличиваю количество проблем, обостряю противоречия, нарушаю спокойствие. Но я не могу иначе, и я продолжаю. Так лучше, чем перестать существовать». Может, стыд и впрямь не кончится, просто она поймет, что так можно жить?       Оглянувшись, Лайна поняла, что круг поредел. Она не видела ни Хэна, ни магистра, ни половины девочек из пансиона. Большинство осталось, как и нависшее туманное облако над головой. Она немного подождала. Обретенное успокоение вдруг разлетелось в куски. Щеки снова вспыхнули. Было слишком тяжело; перед невыносимой массой страха, вины и боли таяли светлые моменты жизни, и они, бледные и никчёмные, уже не стоили того, чтоб хоть что-то продолжать.       — Ну и ладно, останусь здесь навсегда, — обиженно пробормотала Лайна. — Все правильно, я не прохожу испытания, ведь оно отбирает лучших. Я все поняла, довольны? Должны быть довольны, вы выполнили, что требовалось, можете хоть теперь уйти? Обещаю, я не вернусь.       Но ничего не менялось. Вообще ничего. И вот тогда Лайна с необычным холодным спокойствием поняла, что от нее ничего и не зависит. Захочет ли кто-то обвинить ее или разочароваться — это вообще не связано с тем, правильно она поступает или нет. Лайна медленно поднялась, расправляя затёкшие, будто скованные ранее плечи. И посмотрела на пустых теней с какой-то жалостью:       — Оказывается, мои старания ничего не дают. Оказывается, я и не должна к вам прислушиваться.       Сумрачный холодный зал превратился в бескрайнее поле, над которым ласково мерцали звёзды. Лайна глубоко вдохнула свежий запах травы и наконец ощутила спокойствие. Стыд не ушел навсегда, сидя где-то внутри, но она понимала, что его можно пережить. Тем временем мир продолжал меняться: звёзды становились ярче, образуя в небе причудливые рисунки, а все остальное бледнело и таяло. Перед Лайной возник новый круглый проем, за которым виднелась зелень тропического леса. Она прошла через порог, ощутив, как на плечи опускается тепло, и шагнула туда, в звенящий шум, липкую влажность и полный сладковатых запахов воздух. Прошла совсем немного по мягкой почве, задевая руками огромные мокрые листья, — и снова увидела посреди леса круглый проем, прикрытый завесой струй воды.       Вересковые пустоши сменялись снежными равнинами, песчаные барханы — городскими улочками, горные тропы — пыльными степями. И дверь за дверью опускала на Лайну вместе со светом и водой цепочки плетений, собирающихся в тонкий плащ с перламутровым блеском. Наконец за очередным круглым проёмом она увидела огромный дворцовый зал и Хэна, который приветливо ей улыбался. Вместо неприметного дорожного костюма на нем был сияющий белизной мундир, явно не гафельдского образца.       — Ну наконец-то, — воскликнул Хэн. — Я уже начал переживать.       — Мне кажется, я провела там месяца два, — отозвалась Лайна.       — По моим ощущениям — не больше двух часов. Тяжело было?       — Терпимо. Зато как красиво потом, когда я шла через разные миры.       — Ты тоже очень красивая сейчас, — сказал Хэн с восхищением.       Лайна опустила взгляд: оказывается, на ней был не только перламутровый плащ, но и светло-бирюзовое платье из какой-то необычной материи. Она растерянно провела рукой по волосам, сложившимся в пышную прическу.       — В последнем зале конкордата нужно выглядеть в соответствии с торжественностью церемонии, — пояснил Хэн. — Поскольку на испытании случается всякое, то эту заботу изнанка взяла на себя. А мой конкордат разрушен не до конца, и, как видишь, я успешно делаю вид, что твой праздник и мой тоже.       — Он в первую очередь твой, — возразила Лайна. — А вот это, — она коснулась невесомой ткани плаща, — и есть та самая мантия конкордата, которая делает человека частью внутренней стороны?       — Да. Если б я захотел, мою тоже можно было бы увидеть, но она черная и сильно истрепалась. Как ты себя чувствуешь?       — Другим человеком. В хорошем смысле, — Лайна улыбнулась увереннее. — И, кажется, я должна что-то сделать прямо сейчас.       — Имя, — подсказал Хэн. — Ты должна оставить его на мантии, чтоб окончательно закрепить конкордат подписью. Когда-то у императоров была традиция называться новым именем на коронации, изнанка это запомнила.       — Вот как? Но у меня, в конце концов, не коронация.       — Не обидишься, если я дам тебе совет? — Хэн шагнул ближе, беря ее за руку. — Пусть это будет имя Лилиан. Мне кажется, оно достойно того, чтоб прозвучать на всю внутреннюю сторону. Я знаю, — его голос стал мягче, — ты постаралась забыть тяжёлые вещи, связанные с ним. Но, поверь, хороших будет куда больше.       Лайна сделала медленный глубокий вдох.       — Предлагаешь вернуться туда, откуда я так старалась убежать? Думаю, ты прав. Но сестра Лайна тоже никуда не делась. Им с Лилиан Аргаст придется как-нибудь договариваться.       Она усмехнулась своим мыслям и, подхватив из края плаща крупную торчащую нить, вывела ею в воздухе светящиеся буквы: «Лилиан». Они несколько раз моргнули, кувыркнулись, уменьшаясь в размере, и исчезли в складках плаща. Хэн широко улыбнулся, а затем в несколько приемов сложил причудливое плетение материализации. Теперь у него в руках лежал венок, сплетённый из маленьких хрупких лилий.       — Никаких императорских корон, как и договаривались. Но подарок в честь конкордата ты от меня примешь?       — Приму, — она покраснела и чуть склонила голову, позволяя ему надеть венок.       Внутри поднималась волна тепла. Лилиан выпрямилась и взмахнула рукой, словно отдергивая с окружающего мира занавес. Теперь они стояли на вершине горы, а внизу открывались бескрайние пространства изнанки. И огромной выжженной полосой среди них выделялся след, оставленный энергией Хэна, когда он собрал призраков возле ворот. Лилиан чувствовала здесь боль и волнение. Она повернула голову: рядом стояли два светлых прозрачных силуэта, в которых угадывались император и эрцгерцогиня.       — Всего лишь тени, — бросил Хэн. — Они оба не любят изнанку, опасаются ее и предпочитают держать в узде, а не менять по-настоящему.       В подтверждение его слов оба силуэта шевельнулись, и из их рук на выжженную полосу заскользил огромный темно-серый полог. Земля под ним вздрогнула, замерла, задыхаясь и по-прежнему прося о помощи. Лилиан глубоко вздохнула, а потом сделала несколько шагов к теням прежнего конкордата. Под бешеный бой сердца рванула край полога из их рук, откидывая в сторону. Он отлетел, переворачиваясь и становясь меньше полотенца. Она протянула руки к пульсирующему ожогу и, напевая негромкий старый мотив, представила, как туда плывут облака с целительным дождем. И, сама не понимая, как это все сработало, увидела, как искореженное чёрное пространство медленно затягивается зелёным и голубым.       — Я могу не так много, как хотелось бы, — сказала Лилиан Аргаст своей давней знакомой, внутренней стороне мира. — Но сделаю все, что в моих силах, чтобы дать тебе покой. Обещаю.