Глава 6. Память и причины. I-III

      Пронесут сказанье люди

      Сквозь года и сквозь столетья,

      Не сотрется, не избудет

      Память дней священных этих.

      

Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

- I -

      В ночном парке было прохладно. Сидя на старой каменной кладке, Таргисс смотрел в звёздное небо. Это был тот момент одиночества, когда бесконечный ворох проблем становится далёким и непритязательным и только взгляд бродит по знакомым с детства созвездиям. Охотничий Рог, Всадник, Журавль… У деда был большой тефалийский телескоп, а в их поместье — удобная башенка. Отец не понимал его увлечения небесными светилами, морщил лоб и отпускал грубые шутки про астрологов. Советовал сыну общаться больше с людьми, чем с книгами и звёздами. Тот лишь отвечал, что в обществе людей глупеешь куда быстрее. Прошло пятнадцать лет, и у Таргисса не было времени и сил, чтоб вернуться в ту башенку. Он настолько устал, что даже не хотел спать. А надо было решать так много всего. Задачка печатей, ключ ответа, открытие и настройка источников, способ борьбы с призраками, наконец.       Коридор подтвердил, что Фионрай — неотъемлемая часть грота, а значит, не могла выйти с изнанки, не оставив постоянной связи. Все сходилось к узорчатым воротам и тонкой полосе фиолетовой ткани, застрявшей меж створок. Чтобы навеки закрыть их и слить с полотном, нужна была сила не одного Гарависа, а всех трёх корлентских лордов, и вдобавок — согласие грота. О последнем, разумеется, речи не шло.       Засов, сплетенный на крови, может, и работал бы, но не рядом с такой сильной связью и с таким массивом призраков, искаженных ядовитым дымом. Таргисс знал: новые прорывы неизбежны, пока Фионрай здесь, а грот там. Коридор был неумолим: сначала — источники, потом — все остальное. Судьба людей в Роденкриде его не интересовала. Зато император требовал обеспечить безопасность просителей, прибывающих к луне, и как можно быстрее разобраться с призраками.       Заявив Дориану, что корень проблемы все равно в его любимом божестве, и перекинув эту задачку на остальных магов, Таргисс устремил все умственные усилия на источники. Найти рисунок контроля у ключа вопроса оказался непросто, но вполне осуществимо. Но с ответом ещё предстояло разбираться, и даже коридор не знал, как много времени это займет. А чтоб скинуть завесу с внутреннего проема и там, на границе с городом, создавать второй ключ, надо было сначала разделаться с печатями.       Коридор предположил, что их цель — консолидировать расколовшийся грот, но за сто лет он не сросся. Теперь внутренняя сторона училась жить в изменившихся условиях. Адаптация была вторым ее именем, но очень медленная — видимо, поэтому так странно сложилось и с печатями. Чтоб они раскрывались постепенно, а изнанка изучала, что будет дальше. Что ж, она владела бесконечным количеством времени. В отличие от людей. Сначала печати, потом ключ, идущие не по правилам процессы и нерешаемые задачи, и всюду спешить, спешить, спешить — как же ему это надоело. Таргисс был известен своим умением затягивать принятие решений, но сам считал, что принимает их вовремя. Просто его «вовремя» отличалось от выдвинутых другими сроков.       Вот отец всегда торопился. Уходил на службу в пять утра, награждая едкими замечаниями сына, который спал до полудня. Роджер Альнин был небольшого роста, но крепко сложен, с быстрыми уверенными движениями. Вопреки царившей тогда моде, он отпускал окладистую бороду, в которой посреди темных волос серебрилась седина. Появляясь в комнате, Роджер занимал собою все пространство; его голос, смех и размашистые движения притягивали внимание. Ему не было знакомо чувство неловкости, и любую ситуацию, которая вгоняла других в краску, он обращал шуткой. Императрице это нравилось, она смеялась громче других. Впрочем, Роджер умел быть не только весёлым, но и строгим. Не раз этот громкий голос крайне грубо отчитывал подчинённых, переходя на ругательства. Утихомиривать его получалось только у Франгальт, а переубеждать — ни у кого.       Ещё совсем глупым юнцом Таргисс заявил отцу, что тот слишком редко бывает у них с матерью и не уделяет им времени. Роджер Альнин сменил его суровым взглядом.       — Посмотри на себя, — отрывисто проговорил он. — Ты одеваешься в лучшую одежду, имеешь лучших учителей, занимаешься магией, которая мало кому позволена. Потому что ты мой сын, и я в ответе за тебя перед луной и своей совестью. Но я не должен тебе никаких визитов и времени, которое принадлежит Её Величеству и империи. То же самое касается твоей матери. Если она в чем-то нуждается, пусть пишет, я даже готов похлопотать за ее многочисленных родственников. Но не отвлекайте меня от моих дел, ясно?       Генерал-фельдмаршал Роджер Альнин служил своей императрице до последнего вздоха. В последние годы их отношения разладились: она приблизила к себе молоденького графа, а отец ходил мрачный, как туча, и срывал гнев на всех подряд. Но перед Франгальт был все тем же верным слугой. Таргисс смотрел на это, чувствуя куда больше злорадства, чем страха за судьбу семьи в случае царственной немилости. Ведь все эти годы Роджер предавал их, выставляя напоказ запретные чувства.       В двадцать Таргисс был неимоверно наивно на него обижен. И за это, и за то, что он умер, защищая предавшую его Франгальт, а жену и сына оставил барахтаться при дворе, где всех перекашивало от одного звучания их фамилии. Пришлось отращивать зубы. Со временем Таргисс смог выйти из тени Роджера и оставить ее в прошлом, хотя неприязнь к армии и военным сохранил на всю жизнь. Прошло время, и осуждающие шепотки начали сравнивать отца и сына не в пользу последнего. Таргисс прослыл гордецом, корыстолюбцем и средоточием зла. Ходили слухи об требуемых им удивительного размера взятках — даже жалко, что это не было правдой. Сам он любил говорить: «Я все равно поступаю так, как считаю нужным, но если мне за это хотят дать денег, то кто я такой, чтоб отказываться?» Императору нравилось, когда все хорошее в управлении страной приписывали ему, а все плохое — советнику по магическим делам. Советник не возражал.       А сейчас он устало и безнадежно злился на Дориана с его излишней самостоятельностью, на дурака-генерала с его верой, на мальчишку-эрцгерцога с его упрямством. Злость зажглась ярче при виде широкой щели, отворившейся в воздухе. Оттуда вышла Лилиан Аргаст, которая что-то радостно говорила Хейану Камту.       — Доброй ночи, — обычным насмешливым тоном произнес Таргисс. Ему доставило некоторое удовольствие то, как она вздрогнула и с растерянностью на него посмотрела. Ещё одна дурочка, позволившая втянуть себя в эту историю. — Можно вас поздравить с успешной коронацией, ой, прошу прощения, конкордатом?       — Откуда ты знаешь? — пролепетала Лилиан.       — Не ты ли говорила, что я знаю все? Так зачем скрываться?       — А я и не скрываюсь, — она покраснела. — Я сразу тебе скажу, Гис: это была не коронация. Я верна присяге и никогда не стану императрицей, могу поклясться на чем угодно.       — А что думает прекрасный рыцарь, разделивший обряд с дамой? — поинтересовался Таргисс, заметив, как тот поморщился при ее словах.       — Во-первых, она прошла конкордат одна, — отчеканил Хейан. — Во-вторых, это выбор Лилиан, но она куда больше заслуживает занять трон.       — Вот как? — Таргисс дёрнул углом рта. — Жаль, я не смогу обнадежить Его Величество. Он очень расстроился, узнав, что прадед не видит в нем императора. А учитывая особенности восхождения на трон, Дориан крайне нервно относится к посягательствам на свою власть. Боюсь, эрцгерцог, вам этого не простят.       — Сначала угрозы грота, теперь ваши — и что изменилось? Вам меня не одолеть.       — Изменилось то, что Дориан решил помириться со мной, — Таргисс улыбнулся — тем же первобытным оскалом, как у Лоры. Вот только он не был вежливым хищником. — Что же до силы… Когда вы будете метаться из одного места в другое, нигде не чувствуя себя в безопасности, вечно ожидать удара и засыпать, ощущая над головой нависший клинок, когда поймёте, что такое быть загнанным зверем, — вы увидите, что сила вам не поможет. Впрочем, этого вам испытать не придется. Просто потому, что я расправлюсь с вами раньше. Хорошей ночи, господа.       

- II -

      Гесмерс Интоли можно было бы назвать красивой, если б не болезненная худоба. Заострённые скулы, впалые щеки и скрытый блеск в выразительных голубых глазах создавали впечатление лихорадочной, которая одной ногой уже не здесь. За обеденным столом она едва прикоснулась к еде, вызывая ужас у Доува. Пока Раймонд беседовал с хозяйкой дома об армии в целом и последних войнах в частности, Гесмерс слушала внимательно, но, кажется, с трудом вникала в заумную речь Лилиан Аргаст. И немудрено: та выражалась не хуже книжных теоретиков, видимо, читала их слишком много. Впрочем, Раймонд не мог не чувствовать уважения к девушке, разбирающейся в подобной теме.       — Безусловно, армия — отдельная часть самоощущения страны, которая дает простому человеку разделить военную славу империи, — говорила Лилиан. — Ну или просто умереть на поле боя, а не от голода в деревне. Но я говорила о справедливости конкретной войны и о том, что генералам приходится нести на себе бремя чужих решений. Чаще всего принятых из соображений выгоды. Для примера можно взять хоть первую корлентскую, хоть вторую, но первая нагляднее. Казалось бы, Корлент и захвативший власть прим-лорд угрожают спокойствию континента, пора это остановить, вернуть королевскую династию, ну и так далее. Но можно взять карандаш и посчитать, сколько раз за шесть лет менялся состав сторон. И сколько раз заключались союзы с недавними врагами. Потому что стало выгодно, и вот уже риторика правительства меняется, а бывшие друзья виноваты во всех грехах. Во второй войне так делала только Себеана, заключив на год договор с Корлентом. Интересно, каково при этом армии?       — Я воевал вместе с себеанцами, — неторопливо отвечал Раймонд. — Их больше всего интересует безопасность их герцогства, а не победа над общим врагом.       — Их сложно в этом винить, ведь вопрос об общем враге спорный. Корлент после смерти прим-лорда и реставрации короля выглядит уже не столь кровожадным, а Гафельд не самый благополучный сосед. Особенно когда проигрывает.       Действительно, до Аттебаута все думали, что победа будет за Корлентом. Поэтому Себеана смирилась, заключив под давлением договор о взаимоподдержке, который расторгла только к третьему году войны. И сразу получила полноценную кампанию на своей территории.       — Политика далека от справедливости, но это имеет малое отношение непосредственно к армии, — заметил Раймонд. — К счастью, теперь, когда луна повелевает Гафельдом, можно не бояться нечестных войн.       — Как сказать, — Лилиан обвела пристальным взглядом обоих собеседников. — Вам не кажется, что понимание справедливости разнится даже у людей, которые поступают вполне искренне и честно?       — Смотря что считать искренним и честным, — заметила Гесмерс с досадой.       — Да поэтому и нужен кто-то, кто выше людей и лучше разбирается, — возразил Раймонд.       — Лучше ли? — Гесмерс казалась задумчивой и отстраненной, но в тонкой линии ее губ и чуть опущенных ресницах чудилась насмешка. — Хочу ещё несколько дней посмотреть на суд. Увидеть торжество справедливости или задуматься, правда ли Голос все знает и все может разрешить.       Это было совершенной дерзостью, но Раймонд в некоторой мере руководствовался тем же, приходя на плац. Иначе пришлось бы согласиться, что он впустую сдал две крепости.       — Мы с генералом Эрраго не согласны с решением по нашему делу, — продолжила Гесмерс. Худые с выпирающими костями руки, бледная кожа, выбивающиеся из прически светлые локоны. Она не походила на человека, в одиночку добивающегося справедливости у луны или даже вопреки ей.       — Нет, я понял решение, — возразил Раймонд. — Я получил наказание за то, что не попытался выполнить приказ. Но задача была действительно нелёгкая.       — Да, война и впрямь нелёгкая задача, хотя полководцы с этим справляются, — ее спокойный голос не выдавал насмешки, что ещё сильнее задевало Раймонда.       — Не все и не со всеми.       — Вы правы, не все, — покорно согласилась Гесмерс, а в глазах заиграл огонек.       — Если б главный штаб лучше выполнял свои задачи, мы не потеряли бы армию у Ганделы. Окружение — не повод разгромно проигрывать при почти равном соотношении сил.       — Вы, видимо, читали корлентские донесения. Армия Интоли была в меньшинстве.       — А вы читали наши донесения, в которых выжившие генералы пытаются сгладить ошибки. Думаете, я не знаю, как это делается?       — Наверное, знаете, вы же много раз это делали, — ответила Гесмерс нежным и спокойным голосом.       — Минуточку, — Лилиан Аргаст подняла руку. — Мне бы хотелось, чтобы все относились друг ко другу с уважением и не превращали разговор во взаимные обвинения. Это портит аппетит. А истина лежит посередине: каждый в этой кампании совершал ошибки, и вышло то, что вышло.       — Когда проигрывают, всегда «вышло то, что вышло». В отличие от побед, — пожала плечами Гесмерс.       — Честь победы при Дерсе принадлежит луне, — отрезал Раймонд.       — Но награды за нее вы, помнится, получили? — она прищурилась.       — Я даже не понимаю, что вы хотите друг другу доказать, — снова вступила Лилиан.       — Я хочу сказать, что Шестой корпус не подошел к Ганделе, из-за чего отрезали и уничтожили армию фельдмаршала Интоли, — Гесмерс говорила так же тихо, но отчётливо, и в голосе ее появился металлический оттенок. — Луна не увидела злого умысла — значит, дело в некомпетентности и нерешительности командующего.       Раймонд сделал глубокий вдох, подавляя раздражение.       — Доказательства?       — Вы могли перекрыть корлентам путь, предотвратив окружение. И не было бы сражения с перевёрнутым фронтом.       — Во-первых, было бы. Корлентов оказалось в два раза больше, чем мы думали, а маневр с переправой через реку Коринг завел Интоли в ловушку. Я бы ничего не изменил. Во-вторых, только корленты могли перерезать мне дорогу, а не наоборот. Мой корпус оставили далеко на северо-востоке, хотя дробить силы перед генеральным сражением не лучшая стратегия. Я не успел бы никого опередить. Только выбить превосходящие силы корлентов с отличной позиции у Денвица либо проскользнуть во вражеские клещи возле Гереспора и разделить судьбу всей армии.       — Мне кажется, тут не хватает карты, — объявила Лилиан. — После обеда можно подняться в библиотеку…       — Я сыта, — Гесмерс со звоном отодвинула тарелку.       — Я тоже, — Раймонд поднялся.       Лилиан и Доув, переглянувшись, вздохнули, но остались за столом.       Поднимаясь по лестнице на второй этаж, Раймонд вдруг подумал, что никогда и не хотел быть главнокомандующим. Разумеется, пока во главе армии стояли умелые люди. А он и впрямь был хорошим командиром арьергарда. Со своим неизменным хладнокровием и умением держаться в любой сложной ситуации Раймонд мог обеспечить основным силам правильное отступление. То есть постепенное, с удачными арьергардными стычками на марше. Цорес всегда поручал ему сильные части, с которыми при умелом использовании местности можно было создать препятствие превосходящим силам противника. На горьком опыте корленты знали, что в удачные моменты Цорес может поддержать корпус Эрраго всей армией, уничтожая зарвавшийся авангард.       Раймонд любил это: вгрызаться в землю, разрушая планы неприятеля, отказываясь подчиняться его воле и зная, что это поможет остальной армии. В сумерках подступающего утра он окидывал взглядом горизонт, готовясь к очередной арьергардной стычке. Бесконечных огней от главного лагеря нельзя было увидеть, и это радовало. Значит, достаточно пространства для методичного отступления с боем, основные силы далеко, и никто не доберется до их тылов. Раймонд не видел огней, но знал: они горят там, где нужно. Накатывало теплое ощущение того, что за твоей спиной стоит могучая сила, готовая сражаться с тобой бок о бок и защитить тебя в трудную минуту. Как и ты согласен отдать жизнь за то, чтоб быть к ней причастным. В такие редкие минуты сентиментальности Раймонд чувствовал гордость и благодарность за выпавшую ему судьбу. Потом это исчезало, уступая место привычному стальному напряжению.       Но на смену арьергардным боям пришли сложные маневры корпуса, а затем и армии, требующие куда больше усилий и контроля. А главное — штабная грызня и сомнения, сомнения, сомнения. Не вызывающие доверия приказы, сотни планов, которые рассыпались в пыль каждый день, разброд вместо хорошей организации. На своем опыте Раймонд отлично запомнил, во сколько жизней обходится арьергарду неповоротливость главных сил. Поэтому постоянно требовал от подчиненных контролировать маршрут и своевременность выдвижения каждого полка. На него смотрели с недоумением и шептались: «Уж лучше б смелости у других генералов поучился, чем устраивать тут плац-парад». Отступлением от Рамбспада, слаженно и вовремя произведенным на виду неприятеля, Раймонд по праву гордился. Но в этом видели только трусость. О, он бы с радостью отдал командование более достойному — да вот кому?       Карта в библиотеке была старая, без кампорских и аскондских завоеваний. Раймонд вспомнил, что герцоги Аргаст умерли вскоре после первой корлентской и до этих кампаний не дожили. Поэтому взял перо и парой линий наметил новые границы. А затем уже карандашом начал набрасывать схему кампании:       — Корлентская армия Кейтерса вторглась в Себеану, которая только что заключила с нами союз. — Жирные стрелки, символизирующие неприятеля, спускались лавиной на половину герцогства, а слабые штрихи, изображающие союзников, отхлынули на другую. Разграничивал эти две части Коринг — одна из крупнейших местных рек, текущая до Гафельда. — Себеанцы отошли к восточным крепостям, а корленты двинулись по левому берегу Коринга.       — Но это правый берег, — заметила Гесмерс       Раймонд с трудом подавил смешок. С такими-то познаниями — и пытаться спорить о верности маневров?       — Ваше Сиятельство, об этом судят, глядя по направлению реки от истоков к устью. Коринг течет с севера на юг, и поэтому его западный берег будет правым, а восточный, соответственно, левым. Вот его корленты и захватили. Мы выступили навстречу.       Теперь из разных уголков империи поднимались новые линии, идя сквозь свободную ещё половину герцогства к темно-синей полоске Коринга, рассекающей театр военных действий.       — Да, а ваши с Шенстокеном части двинулись в Себеану через Лорнию, сохраняющую нейтралитет. До вашего похода, — протянула Гесмерс, наблюдая за извилистым маршрутом некоторых стрелок. — Хоть бы повод для оскорбленной чести Гафельда выдумали.       — Это к дипломатам, да и Лорния постоянно выступала с Корлентом против Себеаны, — поморщился Раймонд. Честно сказать, он об этом не задумывался, но тогда он всего год носил чин корпусного генерала и мало понимал в дипломатии. — Я действовал по приказу генерала армии Шенстокена.       — Это все меняет, — очень серьезно произнесла Гесмерс. В ее глазах снова загорался насмешливый огонек. — Тот приказ вы, конечно, выполнили, сколько бы проблем он ни нес Гафельду.       — А это был выполнимый приказ, — Раймонд невозмутимо перевел взгляд на карту. — План предусматривал переправиться на левый берег Коринга — или на восточный, если вам так удобнее, — вот тут, у Рёсса, в обход корлентов, и выйти им в тыл, — кончик карандаша перепрыгнул наконец темно-синий рубеж реки, оказываясь на захваченной половине Себеаны, позади неприятеля. — Почему-то в штабе решили, что они непременно побегут обратно, к своим границам. И никому не пришло в голову, что, если Кейтерс перейдет на западный берег и перережет нам коммуникации, мы угодим в яму, которую рыли для него.       Видя непонимание в глазах Гесмерс, он пояснил:       — Коммуникационные, или операционные, линии — дороги, соединяющие нас с Гафельдом. Это возможность получать снабжение, порох, снаряды, подкрепления. Так вот, Интоли переправился у Рёсса, Шенстокен двинулся следом. Я пошел к Лойли, чтоб объединиться с себеанцами и отражать возможный удар со стороны Гракка. — Маршрут стрелок, вышедших из дальних районов Гафельда и вынужденных идти через Лорнию, чтобы догнать основные части, разошелся. Одна скользнула направо, ко все той же водной преграде Коринга, а другая левее и выше, на северо-запад, к слабым штрихам пройденного союзниками пути. — Но ждать там противника не было смысла: как выяснила разведка, все силы корлентов перешли Коринг. Предположительно, они направлялись к Цоулену, столице Себеаны. Я получил приказ выйти из Лойли и идти на соединение с основными силами.       — Тот самый приказ, — пробормотала Гесмерс.       — Его исполнение предполагало две переправы: через Хелскин и Коринг. И с первой возникли серьезные проблемы. Здесь есть мосты в трёх местах, — карандаш указал на три точки, соединённые синей лентой реки Хелскин. — В Холтау, в Денвице и в Гереспоре. Я подошёл к Холтау, там хороший каменный мост, но он оказался взорван, а вдобавок мне доложили, что корленты заняли Денвиц. Почему я их не опередил? В дорогом вашему сердцу приказе речь не шла о том, чтоб кого-то опережать.       — Но вы не смогли прорваться или отбить город, — Гесмерс наморщила светлые брови. — Там были только части генерала Лабиса .       — Да, две пехотных дивизии и артиллерия на отличной позиции для обороны. Я положил бы половину корпуса. Прорваться в другом месте? Хелскин крупная река, посреди весны брода не сыщешь, а понтонный парк был от нашего корпуса отделен и находился в личном ведении начальника штаба Сейнерира. Навести переправу самостоятельно я не мог — это к вопросу об организации в армии Интоли. Все, кто говорит, что я должен был прорваться у Денвица или рядом с ним, не понимают реального положения дел. Мне оставалось только идти к Гереспору. Там и выяснилось, что весь восточный берег Хелскина полон корлентов, готовых за мной поохотиться.       Раймонд помнил свое недоумение. Весь штаб думал, что выпад Лабиса — досадная помеха на пути к цели. Им просто не повезло с Денвицем: с востока он оказался уязвим, зато идущий с запада корпускорпус Эрраго уткнулся в роскошный тет-де-пон с двумя бастионами. Гереспор, отличная крепость, которую держал гафельдский гарнизон, должен был исправить это невезение. Но кавалерийские пикеты доносили новые сведения о вражеских силах, а пленные подтверждали: им противостоит значительная часть корлентской армии. Те, кого должен был отрезать Интоли, вдруг обрушились всей массой на одинокий корпус. Но и тогда Раймонд ощущал, что ничего не потеряно. Вот-вот главная армия разобьет небольшие силы корлентов, которые ей противостоят, и придет ему на выручку. Шестой корпус готов был продержаться до этого момента. Но когда Лабис грозил замкнуть окружение, выйдя из Денвица, когда Гереспор крошился от ядер и полыхал от зажигательных снарядов, другого выхода не оставалось.       — А Интоли застрял у Коринга, — с досадой продолжал Раймонд. — Если б я пошел на прорыв к нему, Лабис так же перерезал бы мне коммуникации. И все, дорога на столицу корлентам открыта. Поэтому, когда Гереспор атаковали, я ограничился арьергардным боем и отступил .       Сначала Раймонд тоже верил, что отступление — временная мера. Но за ним от Гереспора, не считая Лабиса, гнались два корпуса, а себеанцы передали весть о разгроме Интоли при Ганделе. Тефалийские части вместе с резервными гафельдскими чудовищно запаздывали. Меклер аргументировал это якобы угрозой от Лорнии, что было нелепо, и до последнего тянул с выдвижением навстречу Шестому корпусу. Его медлительность и избыточная осторожность здорово действовали Раймонду на нервы. Самое мерзкое, в итоге преступной медлительностью пеняли только генералу Эрраго, а никак не тефалийцу, имевшему отличную репутацию в высшем свете и среди командования.       — Так значит, вы хотели защитить столицу? — палец Гесмерс медленно прошелся по карте от Гереспора: через Рамбспад, мимо Дерсы и Роденкриде, чтоб уткнуться в жирную точку Каны. — Но вы б и ее сдали, если б корленты не подставились при Дерсе.       — Одно дело — прикрывать дорогу на столицу, зная, что если вражеские корпуса зарвутся и на тебя бросятся, то им в тыл ударит основная армия. И совсем другое — иметь разгромленную основную армию и превосходящее количество корлентов, которые пытаются поймать тебя в мешок.       — Возле Каны вам не угрожало окружение, — она смотрела с недоумением.       — Мне угрожал разгром, — качнул головой Раймонд. — Потому что позиции были отвратительные, а Сейнерира и Шенстокена вымотало отступлением.       — Я погляжу, вам никакая обстановка не угодит, — Гесмерс задумчиво постучала кончиками пальцев по карте.       — Мне угодило бы весомое подкрепление и надежный тыл.       — То есть части Меклера, Шенстокена и Сейнерира — это недостаточное подкрепление?       — Так как от моего корпуса отделили кавалерийскую дивизию, он при выходе из Лойли насчитывал пятнадцать тысяч, себеанцев — ещё восемь. С учётом гарнизонов и боевых потерь — двадцать одна тысяча. — Это были подсчёты, которые Раймонд вел в уме бесконечно и мог повторить наизусть, проснувшись среди ночи. А вопрос: «Достаточно ли?» — бился в голове, прожигая там дыры. — У Меклера восемнадцать, Шенстокен вывел одиннадцать, Сейнерир — семь. Итого пятьдесят семь тысяч против семидесяти-восьмидесяти.       — На оборонительной позиции, — уточнила Гесмерс.       — На отвратительной оборонительной позиции, а части, вышедшие из окружения, бросили большинство орудий. В боях погибли многие опытные офицеры и генералы, которые могли бы обеспечить слаженность действия полков. Кавалерия, которая уцелела после Ганделы, шла кружным маршем, вымоталась совершенно, ремонта лошадей не было, разумеется, никакого. Резервные части — молодняк, юнцы, которые при всей отваге едва организованы. Они могли упасть с лошади во время атаки. Была бы бойня, обошедшаяся Гафельду дороже грабежа столицы. А стоит отойти на восток — рядом тефалийская армия Айрена, и уже корленты оказываются в меньшинстве и стратегическом проигрыше.       — То есть побеждать вы умеете только в подавляющем большинстве? — приподняла брови Гесмерс, и ее лицо выражало разочарование и наивное удивление.       — Это законы войны, — Раймонд не знал, обижаться ему или смеяться. — Хотя Интоли проиграл неприятелю, имеющему не такой большой перевес. Соболезную горожанам, но Кана не раз попадала в руки неприятеля и способна это пережить. Лучше потерять столицу, чем армию.       — И это нисколько не задевает ваших чувств к родине? — Гесмерс взмахнула ладонью и опустила ее, досадливо дёрнув щекой. В голубых глазах билась непонятная боль.       — Все мои чувства, какими б они ни были, растоптали во время отступления, — отрезал Раймонд.       Она шумно вздохнула, переводя взгляд с карты к окну, на пасмурное небо.       — Почему вас не сменили, хотелось бы мне знать? — Гесмерс словно говорила не с ним. — Все к тому шло, у вас ни опыта, ни авторитета, только безнадежно испорченная репутация.       — Спасибо за лестное мнение, — голос Раймонда заледенел. — А теперь вспомним, что за три года войны я получил три ордена и два повышения в звании. И натворил бед явно не больше, чем Интоли и Шенстокен с Сейнериром. Неплохо для сложных кампаний, нет?       — Неплохо, конечно, — согласилась Гесмерс без тени иронии. — Что вам удаются арьергардные бои — это все знают. Про мужество и храбрость я тоже много слышала. Но, наверное, чтобы быть хорошим полководцем, нужен другой склад ума.       — Который продемонстрировали у Ганделы? — Честно, Раймонду было мерзко каждый раз возвращаться к этому, но иначе не получалось.       — Фельдмаршал не обладал даром предвидения и не мог угадать, что вы пойдете назад, — в ее голос вернулись металлические нотки.       — А он не мог угадать, что без моего маневра корленты двинутся на Кану?       — А кто вас просил упускать их без боя?       — А кто б мне дал с ними сойтись на нормальной позиции?       — Я забыла, что во всем виновата позиция, — Гесмерс развела руками — снова со своей издевательской невинностью. — И все же, почему вас не сместили?       Признаться, Раймонд благодарил луну, что ему дали дойти до Дерсы и сохранить командование. Все происки и интриги сработали не сразу, что было удивительно, учитывая, как его недолюбливали и до корлентской войны. Для неродовитого и небогатого офицера Раймонд слишком быстро продвигался по служебной лестнице. За это следовало благодарить настойчивость Цореса, но обход старшинства в армии не прощали. Увы, выслуга лет и солидные состояния, позволяющие казне перекладывать нужды полка на его шефа, ценились куда больше личных качеств генералитета.       — Поначалу я был на хорошем счету как человек, сохранивший корпус и поставивший его между неприятелем и столицей. Правда, все ждали, что, соединившись с резервами и тефалийцами Меклера, я разобью корлентов ещё у Рамбспада. Вот когда я из него ушел и стало ясно, что отступление продолжится, я окончательно превратился в труса и изменника. Но кем заменять? Толковые генералы все заняты если не на себеанском театре военных действий, то на ферсийском, вместе с тефалийцами. Его Величество мог вытащить из дворцовых залов кого-то, кто заслужил чин не на поле боя, но чем бы это помогло? Если б Шенстокен пришел раньше, командующим стал бы он. В итоге ведь и стал. А я не был даже генералом армии. Но вот Сейнерир государя разочаровал, как и Интоли, когда ещё не знали о его смерти.       — Неправда! — вспыхнула Гесмерс.       — Слова военного министра, увы. Во время Кампорской войны я считал за честь сражаться под началом вашего отца. Он лучше всех проводил осады, но маневры и управление большой массой войск давались ему плохо. Впрочем, стратег из Интоли был недурный, и тем более удивляет, что он слушал Сейнерира и Шенстокена, которые хороши в основном в тактике. Впрочем, и про тактику сложно говорить после Ганделы.       — А вы б вышли из такого положения легко и непринужденно?       — Я б в него не попал, — невозмутимо ответил Раймонд. — Если вы заметили, мой корпус так и не окружили.       — А разок могли бы, если б какое-то чудо не замедлило корлентов. Да, я и про это знаю, — Гесмерс дернула подбородком, ее глаза смотрели серьезно и требовательно. — Ведь вас должны были опередить не только с Денвицем, но и с Рамбспадом, верно?       Раймонд поморщился.       — За это стоит благодарить мой бесценный штаб, который требовал организовать хоть какое-то наступление, раз уж мы дошли до гафельдских земель и соединились с Меклером. Я устал от этого анфиладного огня возмущений и согласился выступить против корлентского авангарда, пока не подоспели основные силы.       Если до Денвица он бы в любом случае не успел дойти, то в Рамбспад явился слишком рано. У штаба появилось многовато времени и дерзости, чтобы объединенными усилиями выгнать оттуда армию в попытке хоть немного наступать. Пожалуй, стоило притащить на хвосте корлентов к самой крепостной стене, чтобы все сразу поняли, насколько опасна ситуация, но подобного Раймонд и его образцово организованный арьергард себе не позволяли. В итоге этот старинный имперский город стал его проклятием. Каждый шаг по вымокшей глинистой почве его окрестностей — непролазной и грязной, но все же родной гафельдской земле — обращался ошибкой, ещё более худшей, чем предыдущая. Впрочем, будь даже Раймонд безупречен в тех решениях и маневрах, их все равно заклеймили бы. Потому что все ждали чуда, переломных битв, разворота к победам. Брошенную Себеану ещё могли простить, но не славный гафельдский город, стерегущий подступы к столице. А что мог генерал Эрраго дать этой надежде на изменения? Только не позволить ей стать ещё более разрушительной.       — И в итоге вы маневрировали туда-сюда под Рамбспадом, так до корлентского авангарда и не дойдя, — напомнила Гесмерс.       — Да, потому что появились сведения, что Кейтерс наступает с другой стороны, и я вынужден был развернуться. — А ещё потому, что их точно опередили бы, если б не его приказ не отдаляться от города больше, чем на три дневных перехода. — Но сведения не подтвердились, и мы возвратились к прежнему плану. За это время корленты рванули к Рамбспаду и, будь они пошустрее, могли бы успеть раньше нас. Но не вышло, и Меклер их отбросил. Только почему-то, когда мне тычут в лицо этим пропущенным обходным маневром, одновременно заявляют, что следовало защищать Рамбспад до последнего. Игнорируя тот факт, что обходной маневр можно было бы повторить, переправившись выше по течению.       Даже Гандела и смерть Интоли, даже сдача Гереспора и внезапное отступление — все это не подействовало на армию и общественность так, как его нежелание биться за Рамбспад. Потому что выглядел как что-то, что можно успешно защищать. Крепость и крутые берега реки — о такое сломала бы зубы не одна вражеская дивизия. Но что мешало корлентам отрезать гафельдскую армию от столицы? Тогда он бы замечательно просидел на защищенной позииции, пока враг уничтожал бы Кану.       Хлопнула дверь.       — Письмо от генерал-адъютанта Тарди, — сообщил Доув. — Вас ждёт к себе Его Величество.       — Да, я иду, — кивнул Раймонд и повернулся к Гесмерс. — Ваше Сиятельство, не надо гоняться за призраками, это хорошим не кончится.       — Мне, Ваше высокопревосходительство, не нужны призраки, мне нужен убийца, — она коротко поклонилась и первой вышла из библиотеки.       

- III -

      Лилиан Аргаст маленькими глотками отпивала из чашки чай. Наблюдая, как гостья с юным, как у подростка, и миловидным лицом, морщась, дует на кипяток, Лора думала. Она верила Таргиссу, который заявлял, что Лилиан не разделяет амбиций Хейана, поэтому и пригласила ее поговорить.       Лора знала Лейна Аргаста, основателя фамилии, и его жену Мирру, дочь торговца. Ради нее он отказался от трона и к мечу Киневардов на гербе добавил алую розу, ставшую символом Аргастов и его любви. Знала Лора их детей, Дейвара и Нолу, племянников Матисса. Удивительно, но сын не обижался на отца за то, что не стал принцем. И подтрунивал над дядей, который был младше него. Дейвар родился до того, как брат его отца, всеобщий любимец и наследник трона, погиб на войне. И пока дальний родственник Киневардов Райнсворт Камт переезжал в столицу, надеясь стать наследником, бывший Киневард спокойно сидел в поместье вместе с семьёй. А император все равно женился на Карнатион.       Аргасты всегда были такие, не от мира сего. Начиная с Лейна, продолжая его сыном, который поднял восстание против Райнсворта только потому, что на него надавили остатки старой аристократии. Да, сохранилась возвышенная история о том, что Дейвар Аргаст сложил оружие ради спасения Нолы, оказавшейся в руках у его врага. Но Лора подозревала, что он сложил бы оружие по любому другому поводу.       Этого человека не прельщала власть. И пока рассыпалась мощь магов, пока вчерашние союзники и льстецы грызли и растаскивали достояние Бурого ордена, пока Райнсворт Камт укреплял свои позиции, герцог Аргаст продолжал мирную жизнь. Зато его сестра, вышедшая замуж за графа Сегарда, ощутила себя в неоплатном долгу, решив, что ради нее брат пожертвовал троном. Этот долг Сегардов буквально въелся им под кожу. Спустя сотню лет Лорелай и Таргисс смогли спасти графа Ференца от тюрьмы, но не от убеждения, что его дочь Эмиленса пыталась совершить переворот во имя Аргастов.       — Конечно, я крайне не одобряю второй конкордат, — Лора задумчиво вертела в руках серебряную ложечку. — Но если повреждения были так велики, как говорит сэр Таргисс… Могу вас понять.       — Я ни за что не буду использовать его в своих целях, — порывисто заговорила Лилиан, опустив чашку. — Только если изнанка попросит меня о помощи. Я не хотела бы соперничать с вашим конкордатом.       — Не хотели, но будете. Надеюсь, что и впрямь только тогда, когда изнанке будете нужны именно вы. Не стоит ломать заведенный порядок, нам хватило Хейана, который постоянно все портил. Постарайтесь понять, как именно сейчас держится баланс, и встройтесь в это, ничего не уничтожая. Таргисс говорил, вы достаточно способный для этого человек, а умение проходить сквозь полотно может пригодиться.       — Он в самом деле считает, что я буду полезна?       — Считает, — кивнула Лора. — Поэтому я хочу вам помочь. Сейчас на внутренней стороне становится все больше энергии, а значит, холодные очаги наливаются жаром. Вы ведь знаете, что такое очаги?       — То, что не смогла переработать изнанка. Если они располагаются близко к полотну, то снаружи рождаются инсигнии.       — Да, и холодные очаги не страшны, а горячие становятся точкой нового притяжения, раскачивают баланс. Конкордат нужен, чтобы их регулировать. Все эти годы мы с Его Величеством воздействовали лишь на инсигнии, то есть на наружное проявление, а вы способны зайти изнутри. Это хорошо. Возможно, мы сработаемся. К счастью, вы прошли обряд одни, без Хейана.       — Может быть, хотя его чуткость мне бы не помешала.       Ложечка застыла у Лоры в руке.       — Он уверен, что изнанка требует сменить императора, — какая тут чуткость?       — Никого не менять, просто усилить конкордат. Да, я на всякий случай повторю, что мне не нужен трон. Хейану это не нравится, но он уважает мое мнение. И когда-нибудь признает, что они с дядюшкой завернули не туда.       Говорила Лилиан искренне, что успокаивало Лору. Ей не хотелось иметь ещё одного врага, коих накопилось при дворе слишком много. Значит, проблемы остались лишь с ее братом, вернее, с чужим непонятным человеком, который когда-то был им.       — Не знаю, как можно было позволить Ференцу Сегарду взять Хейана под опеку, — Лора вздохнула. — Да, поначалу никто другой не мог справиться с его постоянной яростью. Но после можно было бы подобрать удачного опекуна.       — Мне тоже хотелось бы, чтоб граф Ференц доверился государю, а не старому несуществующему долгу. Но, как бы он ни относился к Камтам, ничего противоречащего чести и закону он бы не совершил.       — А вот Хейан — может, — с горечью отозвалась Лора.       Она миллион раз спрашивала себя: почему? Почему этот мальчик, с которым они играли в прятки на крыше отцовского дома, стал вот таким? У него в жизни было все, и ещё немного. Надежды и поддержка семьи, талант, дружба с самим принцем. Так почему?..       В нужное время Лорелай Камт не вышла в свет. У отца не было на это денег. Вместо балов и общения с кавалерами она помогала ему со счетными книгами и ведением переписки. Зато у Хейана было все доступное образование, а главное — постоянные занятия магией с Анджером Альнином, который преподавал и принцу Матиссу.       Власть в стране принадлежала магам Бурого ордена. Они подмяли под себя большинство голосов в разношерстной Национальной ассамблее и вмешивались в дела неповоротливой Канцелярии. Поэтому Райнсворт мечтал, чтобы сын развил магический талант и занял влиятельный пост в ордене. Это был шанс для всей семьи, что Лора отлично понимала. Она не обижалась, зная, что недостаточно красива и богата, чтоб найти себе хорошую партию, особенно учитывая неприязнь императора к ее семье. И что в итоге? Отец всего добился сам, пройдя в ассамблею, а затем и заняв престол, она всего добилась сама, а Хейан выступил против них обоих.       — Его тянуло не к тем людям, — задумчиво произнесла Лора. — Мой брат — слабый человек, он нуждается в поддержке. Ещё век назад, когда нас с Матиссом ему стало недостаточно, он уцепился за Анджера Альнина.       Она долго не могла дать этому имя: слабость. Называла чуткостью или ранимостью. Хейан в детстве и впрямь выглядел так, что его хотелось защитить. Излишне честный, вспыхивающий, как спичка, готовый противостоять силе и невозможности. Он весь был у тебя на ладони, жил так, будто любые вещи и события его касались и требовали реагировать. Порывистый, легко возбудимый и оттого несчастный. Посмотришь в искренние светлые глаза — и сразу забываются нелепые шалости, грубые слова, внезапные взрывы гнева. Лоре так хотелось укрыть его от всех беспокойств. А может — укрыться самой.       — Хейан считает Анджера одним из благороднейших людей, незаслуженно обвиненных его отцом, — заметила Лилиан, отпив чая. — В исторических документах его тоже ругают, но в записках графа Ванцроу столько восторженных слов.       — Ванцроу? Он оставлял записки?       — Его дочь, одна из основательниц ордена, привезла с собой весь личный архив.       — Вот как, — с досадой произнесла Лора. — Значит, вам много известно… Признаю, отец поступал сурово, но после того, что сделал Анджер, считать его благородным невозможно.       — Вы о смерти Матисса и запечатывании грота или о более ранней истории? — Лилиан наклонила голову вбок.       — О ранней. Ванцроу хорошо ее знал, он устраивал женитьбу наследника. Уж не знаю, что он при всей любви к Анджеру отразил в записках, поэтому скажу вам, как было дело. — Она сделала глубокий вдох. — Мы с Матиссом любили друг друга. Да, мы родственники, и все же такие союзы не редкость. Однако это не принесло бы Гафельду выгоды, и император разозлился бы, если б узнал. Мы были очень осторожны, но… Но не Хейан.       Лора медленно отпила из чашки. Таргисс считал, что у Матисса не получилось бы дождаться совершеннолетия и объявить помолвку. Спустя годы она почти поверила, но все равно казалось, что они могли что-то придумать.       — Хейан был с Анджером очень откровенен и сболтнул, что Матисс намерен жениться на мне. И император все узнал. Запретил нам видеться, хотел вообще выслать отца из столицы, но Ее Величество уговорила его сменить гнев на милость, а Матисс пообещал жениться на той, кого ему одобрят.       — Ну и ну, — выдохнула Лилиан. — Это ведь ощущалось настоящим предательством, а Хейан ничего подобного не хотел.       — Это было крушение надежд. Хотя… — Лора испытующе посмотрела на нее. — Я предпочитаю верить в лучшее, но иногда мне кажется, что это произошло неслучайно.       Лилиан вскинула брови.       — В самом деле? Почему?       — Мой брат — с непростым характером, порывистый, впечатлительный, живет в мире своих чувств, а это затмевает разум. Когда у Хейана что-то внутри горит — мнение всего мира его не интересует.       — Тогда ему тем более не подходит такой поступок.       — Внутри может горетть вовсе не светлое чувство, — медленно проговорила Лора. — Когда мы с Матиссом начали проводить больше времени вдвоем, Хейан ощущал себя лишним и злился. Он старался этого не показывать, сам стыдился своих чувств, но если уж что-то в нем поселилось — не вытравишь. А ещё постоянно возмущался, зачем нам эта скрытность, почему Матисс не может напрямую высказаться в защиту своей любви. С чего Хейану вредить нам? Да, он был сильно к нам обоим привязан. Но порой мне казалось, что зависть к талантам Матисса, злость из-за того, что он принц и его слово всегда имеет больший вес, — это стало в Хейане черным огнем. Способным спалить очень многое.       Все началось с отца, который хотел, чтоб сын стал более сильным магом, чем Матисс. Поэтому они и выбрали в учители Анджера. Но почему-то большинство намерений Райнсворта Камта Хейан постарался отвергнуть, а от этого избавиться не смог.       — Все равно не верю, что он специально вас выдал.       — Не знаю, — Лора вздохнула. — Мой брат так и остался ребенком. Капризным, своевольным, иногда светлым и наивным, иногда злым и безжалостным. В тот раз Хейан очень долго просил у нас прощения, порвал с Анджером и полгода угождал нам, выполняя любую просьбу. Старался заслужить хоть какое-то снисхождение. Но все равно. Иногда я смотрю на него и понимаю: мог бы. Из-за очередного своего импульса взять и разрушить чью-то жизнь. Будьте осторожны с ним.       Почему?.. Она думала, это пройдет, останется взрывным юношеским безрассудством и историями, которые стыдно или весело вспоминать. Лора помнила день, когда мать, пережившая два выкидыша и одного мертвого ребенка, счастливо улыбалась, держа на руках младенца. Она сказала дочери: «Смотри, вот твой брат, которого ты будешь любить всю жизнь». Как хотелось, чтоб так и было.       Хейан, неугомонный выдумщик, до смешного упрямый спорщик. Сколько б он ни раздражал — без него в доме становилось холодно и скучно, а время тянулось невыносимо долго. И вот они с отцом возвращались из поездки. Начинались споры, громкие разговоры, проделки и эксперименты с магией, неслышное пародирование мимики и жестов отца за его спиной, из-за чего Лора едва давила смех. Хейан врывался в мерный ритм жизни, заставляя ее чувствовать себя живой. А время их дружбы с Матиссом и походы на внутреннюю сторону были лучшим в ее жизни. Лора ждала, когда любимый взойдет на трон, а брат станет его советником. Дождалась…       В ту светлую от странной магии ночь она сидела посреди императорского дворца, прижав руки к вискам, и ощущала себя полностью оглушенной. Лица Хейана, Матисса и отца кружились перед глазами посреди зелено-синих пятен. Вокруг простирался чужой мир, в котором Лорелай не было места. Ей не следовало оставаться в этом дворце. По правде сказать, ей никогда не были нужны дворцы: только несколько уютных комнат и дорогие люди рядом. Вот те, каждый по-своему, рвались руководить всеми и менять поломанный мир, хорошо зная, чего добиваются. А Лора просто хотела быть с ними. Теперь она сидела совершенно одна, глядя на роскошный мрамор пола. Матисса — и Хейана, как казалось тогда — отняла безжалостная подлая смерть, а отца — величие его правления. Райнсворт Камт стал отцом для всех своих подданных и теперь принадлежал Гафельду, а не старшей дочери. Ей хотелось затвориться от чужого мира, навеки застыв в печали и памяти.       «У вас выходит что-то невероятное, наши маги на такое не способны. Вы ведь сможете повлиять на волнения изнанки, правда?» Это ей сказал юноша в белом, немного напоминающий Хейана. Её двоюродный правнук, ставший в ту ночь императором, единственное, что связывало Лору с утраченным прошлым. Она испытала совершенно странное чувство, осознав, что без смерти Матисса отец не взошел бы на трон. Это придавало чудовищности случившегося какой-то смысл, горький, непростой, но все-таки смысл.       Лора подняла глаза на изображение богини луны. Та смотрела строго и скорбно, но в глубине ее взгляда чудилась теплота, дающая надежду. Может, все и впрямь разрушено. Может, они и впрямь это заслужили. Но даже в такой непроглядной тьме под ногами на мгновение проступал рисунок правильного пути — извилистый, трудный, обещающий впереди ясность и знание, что все было не напрасно. Лора поднялась и вышла к ожидающему за дверями правнуку. В тот момент и родилась эрцгерцогиня Лорелай, верное орудие нового императора.       Наверное, ей повезло проснуться в разгар государственного переворота. Думать о том, как все изменилось, было невыносимо, и тем жёстче и увереннее она решала проблемы нового мира. Таргисс, с которым они тогда познакомились, оставался замкнувшимся мальчишкой с безумными глазами и безэмоциональной ровной речью, которая, казалось, принадлежала камню. Дориан, потрясенный смертью матери, шарахался от теней и боялся пойти против отца. Лора была рычагом и мечом, претворяющим в жизнь советы коридора и законы Гафельда. Только спустя полгода она смогла дышать полной грудью, а не задыхаться в круговерти событий. Тогда ей и стало до безумия страшно.       В своей жизни Лора искренне любила пятерых людей. Но мать умерла в длительных судорогах на второй день после рождения Хейана, а императрица Карнатион — за полгода до коронации сына. Матисс погиб в день взрыва, а отец не дожил до ее пробуждения. Остался только брат. Лора помнила, каким чувством надежды ее всколыхнуло при известии о его пробуждении. Холод одиночества в чужой реальности наконец дал трещину, повеяло теплом и светом из потерянного родного мира. А потом они встретились.       Лорелай пришлось многое пережить за два года, но при людях она сорвалась впервые. Потому что Хейан обвинял все, что ей было дорого, и в голове острыми молоточками звенела и стучала мысль: «Нет, пожалуйста, нет, сделайте что-нибудь с этим, остановите это, пожалуйста!» И она не выдержала и выкрикнула ему свое проклятие. Потом настала тишина. Звенящая пустота. И один вопрос: почему?..       — Хорошо, что вы здравомыслящая девушка и не разделяете нелепых идей моего брата о государственном перевороте, — проговорила Лора, отвлекаясь от горчащих воспоминаний.       — А настоящие перевороты не делаются из одной точки, это венец определенного движения, — откликнулась Лилиан. — Я странно говорю? Сейчас сформулирую. Полноценная смена власти происходит, когда достаточно влиятельных сил в ней заинтересовано. Хейан один, ему не выиграть.       — Вы действительно странно говорите. Я имела в виду другое: хорошо, что вы верны императору.       — И это тоже, — легко согласилась Лилиан. — Да и я не подхожу для управления государством ни образованием, ни складом характера.       — Звучит так, словно сам захват власти дело простое и не требующее от вас переступить через совесть. И вы не согласны лишь потому, что это неудобно.       Герцогиня Аргаст несколько раз моргнула.       — Я сужу с логической стороны, — осторожно произнесла она. — А моральная и без того понятна.       — Но если б с логической все складывалось, «без того понятная сторона» вами учитывалась бы вообще? — с нажимом спросила Лора. В начале разговора ей была приятна эта девушка, но теперь стала видна ее отстраненность и изворотливость, что в сочетании с развитым умом давало не лучший характер.       — Учитывалась бы. Я помню переворот и не хочу его повтора. Для таких потрясений нужна только очень весомая причина.       — Какая ещё весомость! — не выдержала Лора. — Это неприемлемо, невозможно ни в каком виде. Верность императору — основа государственной службы и существования страны. Если ее нет — все разваливается, начинаются перевороты и гражданские войны.       — Тогда хорошо, что я не на государственной службе, ведь я для нее не подхожу, — Лилиан впервые заговорила твердо. — Мне говорили, что у меня необычный ум, который не приемлет аксиом. Я такова, вы другой человек. Поэтому вы служите Его Величеству, а я навсегда вернусь в орден.       — Пожалуй, — медленно произнесла Лора.       Позиция Лилиан была действительно дурной, но она хотя бы сама это признавала. И, сколько бы в Лоре не поднималось возмущения, она смотрела на эту девушку, почти ребенка, и опасалась, как бы с ней чего не случилось на изнанке.       — Признаться, я беспокоюсь за ваш конкордат. Поэтому все же позвольте вам помочь, — Лора положила на стол маленький изящный предмет, напоминающий часы.       Лилиан осторожно взяла его в руки и щелкнула крышкой.       — Компас?       — Не совсем. Осторожнее со стрелкой, она очень острая.       — Выглядит как настоящая стрела, только уменьшенная, — Лилиан осторожно коснулась тонкой полоски стали, выделяющейся на фоне медного корпуса компаса.       — Она и есть. Это вещь со внутренней стороны. Теплый очаг — вы же знаете, из них получаются настоящие артефакты. Когда-то мы с Его Величеством создали этот компас, чтобы он нам помогал с инсигниями, но со временем научились действовать сами. Используйте его, когда захотите что-то сделать с помощью конкордата, хорошо?       — Хорошо, — кивнула Лилиан, и ее голос потеплел от благодарности.