Глава 6. Память и причины. IV

      - IV -

      Раймонд вернулся в поместье Аргастов, когда уже начало темнеть. Это был огромный день: сначала пять часов суда, затем долгие совещания с императором, канцлером и военным министром по его итогам. Жалоб, так или иначе касающихся армии, прозвучало достаточно, и если Голос выносила конкретный приговор по отдельному случаю, то для них четверых был резон взглянуть на наиболее проблемные вещи в целом. Конечно, Раймонд сталкивался со всем этим. Жестокость и неограниченная власть начальников, буйство и распущенность солдат, тяготы постоя, обрушенные на крестьян, бескрайние просторы воровства и подлость интендантских крыс. Потребовалось бы бесконечно много усилий, чтобы хоть отчасти решить все это. Вот они и пытались понять, что можно сделать сейчас, опираясь на всезнания и авторитет Голоса грота. Конечно, ей хотелось многое исправить в управлении страной. Но то был колоссальный объем работы, требующий участия министров и ассамблеи, перестройки чиновничьего аппарата, длительной организации процесса изменений.       Раймонду Фионрай доверяла, несмотря на приговор, и это радовало. Но сам он все ещё здорово робел в присутствии Его Величества, хоть и старался не подавать виду. Ловил себя на том, как что-то внутри сжимается при малейшем выражении недовольства императора, пусть и направленного не на него.       После совещания Раймонд отправился в парк, к воротам. Там Фионрай пыталась обучить его работать с переплетениями магических нитей засова, которые на ощупь напоминали упругую струйку воды, разве что не брызгались в ответ на прикосновение. Но Раймонду тяжело давалась мелкая работа руками, особенно правой. Кисть двигалась неуклюже, пальцы не могли до конца разогнуться. В свое время он разрабатывал их — смешно сказать — игрой на флейте, которая, к счастью, почти не требовала ловкости от нерабочего теперь большого пальца. Спустя месяцы такого труда Раймонд мог писать, хоть и с изменившимся почерком, но мелкое рукоделие было выше его сил. Засов на ворота он делал под руководством грота неимоверно долго. Как сказала Фионрай, это был крайне простой и грубый, хоть и сильный узор, и его стоило бы поправить. С этими словами начались настоящие мучения. Увы, необычное плетение подчинялось только своему создателю, и переложить работу на более опытного человека не вышло бы.       Как объяснила Фионрай, любое заклинание состояло из двух компонентов: энергию давали источники, собственно нити маг брал из мирового полотна. Первый компонент зависел от силы, второй — от мастерства. Раймонд долго не мог привыкнуть к трудноуловимой разнице ощущений и движений пальцев, чтоб захватить из воздуха новые нити или наполнить уже существующие энергией. И хотя он делал успехи, но под конец невыносимо заныла старая рана на предплечье.       Устав от дергающей боли при каждом движении, Раймонд начал придерживать больную руку здоровой, а придя в поместье, попросил Доува отыскать в вещах перевязь. Зря решил, что она больше не понадобится. По правде сказать, такие распоряжения следовало бы отдавать ординарцу, а не адъютанту, но последний ординарец был ранен у Кодруса, а от штата прислуги, положенного генералу, Раймонд на время жизни в Роденкриде отказался. Он привык обслуживать себя сам, ну а небольшие хлопоты всегда можно было поручить Доуву.       — Ваше высокопревосходительство, — заговорил тот, уже вернувшийся с перевязью. — Там… молодая графиня из дома ушла. В такое время и в дождь. Я ее уговаривал остаться, а она ни в какую.       — Мне до этого какое дело? — Раймонд с осторожностью вложил руку в потертую темную полосу ткани. — Гесмерс Интоли — самостоятельная девушка.       — Так-то оно так, но вас луна за ней приглядывать поставила, — Доув засмущался, однако не отступал. — Пропадет одна. Не ест ничего, денег с собой не привезла, как будет рассчитываться с хозяйкой и возвращаться домой — даже не думает. По вечерам уходит бродить по саду, а там и простудиться в два счета можно.       Раймонд глубоко вздохнул.       — Плату герцогине и деньги на дорогу я обеспечу. Возьмешь из наградных. А со всем прочим — сомневаюсь, что смогу помочь.       Он взмахнул здоровой рукой, давая понять, что разговор окончен. А затем развернулся и вышел из дома, сам не понимая почему. Вообще-то Раймонд хотел спокойно переодеться в удобный вицмундир, больше не бряцать шпагой и орденами, без которых императору не покажешься, и, привычно затеплив перед иконой лампаду, сесть за корреспонденцию. Но вместо этого он мерял шагами территорию поместья, что воскрешало воспоминания жуткой ночи в компании с призраками.       Гесмерс обнаружилась в углу сада: сидела прямо на траве возле каменного льва. Прическа ее была растрепана, розовое платье — измято, а голубые глаза смотрели куда-то далеко. Любая девушка в таком виде смотрелась бы дико и нелепо, но не Гесмерс Интоли. Как таинственное магическое существо, вышедшее из леса к людям, она сидела, сцепив руки на коленях, а в выражении лица была смесь грусти, боли и неумолимой злости.       — Добрый вечер, — церемонно поздоровался Раймонд. — Что вы здесь делаете?       — Не ваше дело, — нежный голосок прозвучал резко.       Наверное, вся эта затея была глупой. Стоило сразу понять, что в ответ на попытку помочь Гесмерс кинется в бой так отчаянно и бессмысленно, как кавалерия расшибается о хорошо выстроенное пехотное каре.       — Мой адъютант беспокоится, что вы ушли в холодную погоду в лёгкой одежде.       — А вы не беспокоитесь, — утвердительно произнесла Гесмерс.       — А я полагаю, что дочери генерала не страшен холод. — Раймонд двинул здоровым плечом. — И выясняю обстановку на занятой мною позиции.       — Выяснили? Можете уходить, — Гесмерс шмыгнула носом, и только сейчас Раймонд понял, что она здесь плакала.       — Зачем вы мучаете себя? — спросил он тихо и удивился тону своего голоса. В нем звучала не бесстрастная вежливость, какую Раймонд считал необходимой рядом с женщинами, а честная горьковатая теплота, с которой он обращался к матери. — Зачем так хотите найти виновного и покарать его? Это ничего не изменит. Проклятье, я тоже мечтал отомстить корлентам за гибель своего генерала, думал, станет легче. Но ни одна победа не дала мне того, что сделало время.       — Есть разница, — процедила Гесмерс. — Мой отец не должен был погибнуть.       — А генерал Цорес должен был? — возмутился Раймонд. — Да ещё в сражении, которое мы выиграли? Кто дал вам право решать, кому и как жить и умирать? Зачем вы прицепились ко мне и пытаетесь найти злой умысел в трагических случайностях?       — Потому что армия Гафельда не может погибнуть из-за случайностей, — с яростью выпалила Гесмерс. — Я дочь генерала, я встречалась с самим фельдмаршалом Траменом, когда он приезжал погостить к отцу. И помню тот дух. Когда смотришь и понимаешь, что наша армия такая единственная и ничто не способно ее преодолеть. И что же, прошло совсем немного со смерти Трамена, и все разрушилось? Когда оно успело? Кто его разрушил?       Раймонд смотрел на нее удивленно и с уважением. Он ожидал обид только за Интоли. Поразительно, что ее возмущало произошедшее именно с армией.       — Ничего не разрушилось, — произнес он с уверенностью. — Наши солдаты с той же стойкостью и мужеством идут на врага, офицеры и генералы подают им пример, и выигранная кампания — тому доказательство. Да, второго Трамена у нас нет, но армия прежняя.       — Тогда почему нас разбили при Ганделе, а мой отец мертв?       — Наш успех не был угоден луне. Все сложилось: непредсказуемость противника, ошибки разведки и штаба, неудачи отдельных боев.       — А куда девалась армия, способная преодолеть любую неудачу?       — Она выходила из окружения, сохранила боеспособность и удивительными маневрами собралась у Дерсы. А потом разбила корлентов и отогнала их от границы.       — И вы говорите об этом с гордостью? — Гесмерс всплеснула руками. — Неужели вы не чувствуете вину, генерал? Неужели вы не разделяете позора этих поражений, хотя он невыносим даже для меня, в них не участвовавшей?       Раймонд опешил, сметенный этой волной перемешанного со злостью стыда.       — Вина нужна, чтоб исправить ошибки, — наконец произнес он. — Я много раз думал, что бы мог исправить. Да ничего. Разделяю ли я позор поражения? Вполне. Но он един со славой побед. Я слишком долго ощущал на себе тяжесть отступления и намерения отдать столицу врагу. Вы мечтаете, чтобы чувство вины стало для меня невыносимым грузом?       — Я хочу, чтобы вы ощутили то же бессилие перед случившимся, которое ощущаю я.       — Разве вы не помните? — устало проговорил Раймонд. — Там, на площади, вы подсказали мне слова о бессилии. Вы говорили о себе, но это было то, что я чувствовал два месяца. Вместе с необходимостью принимать решения, зная, что их сразу же осудят и высмеют. Сложно сказать, было ли отступление ошибкой, но вам не кажется, что я отплатил за это сполна?       Она опустила взгляд на колени, делая шумные вдохи и выдохи. Потом резким движением поднялась:       — Идемте.       — Куда?       — Куда-нибудь, — мотнула головой Гесмерс. — Вас обязали выполнять долг передо мной, так выполняйте.       Раймонд смерил ее фигуру задумчивым взглядом. Дочь фельдмаршала… Вот бы самому Интоли ее пыл и трепетное отношение к армии. Будь его любовь к солдатам деятельной и не будь в штабе такой неразберихи, может, Гандела бы развернулась по-другому. Фельдмаршал отыгрывал дипломата, юлил, выстраивал отношения. В штабе его уважали, при дворе ценили, но Интоли определенно не хватало непримиримости его дочери.       А Гесмерс уже шагала по траве, не почтив вниманием дорожку. Раймонд следовал за ней, гадая, что будет дальше. Они вышли из сада и двинулись по затихающим улицам Роденкриде — до самого плаца и статуи, по-своему памятной обоим. Действительно начинался дождь: сначала мелкими каплями, а затем сильнее и сильнее. Гесмерс не замечала его, устремив взгляд на изображение луны, и то ли молилась, то ли погрузилась в размышления. Раймонд не выдержал и, сняв плащ, неловко накинул ей на плечи. Пришлось подхватить край правой рукой, и та немедленно отозвалась болью. Он дёрнул щекой.       — Благодарю — несмотря на неприязненный тон, Гесмерс закуталась в плащ. — Что с рукой?       — Напоминание о Кампоре. Наверное, опять будет свищ, оттуда периодически выходят осколки или обломки костей.       Она кивнула и снова застыла, словно каменная. Раймонд наблюдал за Гесмерс, размышляя, что бы сделал, оказавшись на ее месте. Захотел бы отомстить? Конечно, но сперва бы разобрался. Гесмерс попробовала — разумеется, у нее нашлись советчики, которые считали поведение генерала Эрраго трусостью и глупостью. Вот и засела в ней эта злость, но, быть может, ненадолго? Сегодняшний разговор удивил их обоих.       — А вы не простудитесь? — Гесмерс повернулась к нему, и было непонятно, чего в ее голосе больше: насмешки или участия.       — Я свое отболел возле Амстеры, — сдержанно отозвался Раймонд. — Переживу.       Ливень зарядил откровенный, и струи воды громко стучали по вымощенному камнями плацу. За сплошной стеной дождя нельзя было различить здание дворца. Раймонд подумал, как горько вздыхает сейчас Доув, выманивший командующего на улицу в такую погоду, и хмыкнул. Дождь ему нравился, как бы отвратителен он ни был в походах. Здесь, где не раскисала под ногами грязь и не утопали в водяных ямах повозки и орудия, а за поворотом можно было обсушиться и согреться, — здесь мощный ливень казался чем-то красивым, безудержным, смывающим усталость и старую обиду.       Он кончился так же быстро, как и начался, оставляя блестящие от воды камни. В них отражалось сумрачное небо и огни путевого дворца. Наверное, если смотреть издалека, плац походил на небольшое озеро.       — Вам и вправду настолько дорога армия? — тихо спросил Раймонд.       — Я знала названия всех полков отца, — ответила Гесмерс звенящим голосом. — Мне тринадцать было, вокруг только и говорили, что о хозяйстве и женихах. А я знала, кем он командует и чем какой полк отличился. Мать всегда говорила, что мне надо было родиться мальчиком.       — Соглашусь, — Раймонд окинул взглядом хрупкую фигуру, утопающую в его плаще. Он едва понимал, как эта девушка умудряется сочетать изящество и нежность с непробиваемым металлом внутри.       Дождь снова застучал по камням, взрезая ровную кромку луж. Поверхность плаца вдалеке вспенилась, заколыхалась, меняя цвет с серого на слабо голубой. Из нее вставали полупрозрачные мерцающие фигуры.       Раймонд резко выдохнул и, положив левую ладонь на рукоять шпаги, шагнул вперед и вбок, чтобы Гесмерс оказалась у него за спиной. Он не знал, сможет ли сделать хоть что-то с очередными призраками. Фионрай учила его укреплять наложенный засов, но ворота были далеко.       — Что там? — Гесмерс недоуменно выглянула из-за его плеча. — Ой…       — Они другие, — пробормотал Раймонд. — Бирюзовые. Должны быть неопасные.       Это в самом деле были не искаженные силуэты, а марширующие батальоны, воспроизведенные призрачной дымкой в деталях. Гесмерс замерла, глядя на парад давно ушедших солдат, и едва слышно спросила:       — Что значит другие?       — Те призраки были сплошной массой, серой с желтым. Никого, кто бы выглядел как целый настоящий человек. Они тянут из живых жизнь.       — А у этих цвет очень близок к гафельдскому мундиру, — вдруг сказала она. — Как будто специально.       — О да, уставные цвета империи — то, чему можно доверять, — Раймонд нервно дернул углом рта. Его пальцы все так же напряженно стискивали рукоять шпаги, а мертвые батальоны невозмутимо шагали. Выправка у них была образцовая.       — Серое и желтое тоже может внушать доверие, — Гесмерс нарочито бодро усмехнулась. — Но когда оно на небе, например. На закате. А здесь и должен быть голубой.       — Закат вообще-то оранжевый, — заметил Раймонд. Этот разговор становился все абсурднее, но почему-то успокаивал.       — Уже потом. А до того — вы разве не видели? — желтые солнце и край неба, а вокруг ярко-серые тучи.       — Признаться, не видел. А вы так часто смотрите на небо?       — А вы — так редко?       Призраки шли совсем рядом, не обращая на живых внимания. У ближайшего батальона Раймонд отчетливо разглядел гренадерскую форму, а в дальнем конце плаца из водяного вихря поднимались кавалерийские ряды, за которыми ехали орудия.       Ему вспомнилась совсем другая ассоциация с серым и желтым. Песок и дым. Когда ветер поднимает так много пыли, что она не позволяет разглядеть ни своих, ни чужих, бьет в лицо и мерзко трещит на зубах. К дыму Раймонд привык уже на третьем своем сражении. К тому, как он дерет нос и горло, сдавливает грудь, вызывая приступы судорожного кашля, и заволакивает солнце посреди ясного дня. Но пыль была куда противнее. Поэтому Раймонд старался держаться подальше от лихих кавалерийских атак, вздымающих ее в воздух бесконечными клубами, так что потом и люди, и лошади задыхались и теряли ориентиры.       — Четвертый егерский, — выдохнула рядом Гесмерс. — Отец был его шефом. Он почти весь полег при Ганделе.       Солдаты маршировали бесшумно, и так же бесшумно им отбивал ритм барабанщик. Раймонду вспомнился парад в честь аскондской победы: кажется, четвертый егерский в тот день проходил по плацу. Генерал Эрраго, когда-то стоявший здесь молодым капитаном, вытянулся по стойке «смирно». Вытащил из перевязи искалеченную руку с не разгибающимися до конца пальцами и, игнорируя боль, отдал честь уходящим в небытие батальонам.       А тем временем парадный шаг солдат сменился обычным походным. Форма стала поношенной, а в рядах возникли пустые промежутки. Батальон, построившись в боевой порядок, принял на себя град призрачных ядер и бомб, сыпавшихся на него из воздуха. Люди падали один за другим, а строй снова смыкался, пока наконец не погибли все.       Следом за гренадерским батальоном то же произошло и с егерями. Они умирали уже не в аккуратном порядке, а в атаке рассыпным строем или укрывшись за призрачными преградами, откуда вели огонь. Затем наступил черед кавалерии, не вернувшейся из лихой атаки. Затем — конных артиллеристов и лошадей, погибших рядом со своим орудием. Раненые и умирающие падали, вспенивая зелено-голубую воду, и исчезали в ней, а им на смену поднимались новые и новые батальоны.       Раймонд почувствовал, как Гесмерс вцепилась в его руку. Будь в этой девочке сколько угодно смелости и любви к армии — она никогда не видела настоящего боя и не знала, что это такое. Он на мгновение повернулся, чтобы увидеть ее лицо, искаженное от боли, словно Гесмерс умирала с каждым из солдат. За долгую службу в армии Раймонд редко видел такое выражение. Он привык наблюдать страх, растерянность, ярость и полное отупение чувств. Но не такое глубокое переживание чужих страданий.       Подобное было на лице Хейана Камта, впервые побывавшего даже не в крупном сражении, а в арьергардном бою. Раймонд был удивлен. Он привык к смелости и твердости своего друга и не сомневался, что тот с достоинством перенесет боевое крещение. И Хейан перенес… Вот только его глаза словно вобрали в себя агонию каждого погибшего. В течение трехдневного марша, последовавшего за боем, он избегал людей, выбрав несколько дней замкнутости и одиночества, чтобы переварить реальность войны. Впрочем, Аттебаут и редан переполнили эту чашу, создав Граэллина.       Но у Гесмерс впереди не было кровопролитных войн. Призрачный парад остался бы ее единственной встречей с настоящим боем. Раймонду вспомнились слова Цореса о том, что войну не стоит глотать залпом, а то задохнёшься; надо принимать постепенно каждую горькую каплю, как испорченную микстуру, пока ее жгучая мерзость не станет частью тебя.       — Ужас, просто ужас, — прошептала Гесмерс, обращаясь неизвестно к кому. — Ведь так нельзя… Не представляю, как можно видеть это и продолжать бороться.       — Если б вы оказались на войне, вы бы со временем привыкли, — негромко отозвался Раймонд.       Она мотнула головой.       — Никогда, — рвался с губ Гесмерс пронзительный шепот. — Всю душу из меня это бы выпило, но привыкнуть — нет. Я знала одного полковника, странный был человек, но, когда отец шутил, что мне пора бы переодеться мужчиной и пойти в армию… Этот полковник говорил, на войне такие, как я, не выживают. Думаю, он прав.       — Может, и прав. Но мне кажется, что если б вы были мужчиной, то погибли бы так, что о вас ещё долго бы вспоминали.       Гесмерс прикусила губу и замолчала. Батальоны все так же продолжали маршировать от плаца до своего последнего боя.       — Неужели вы можете смотреть на это спокойно? — не выдержала она. — Вы человек или камень?       — Я всего лишь боевой генерал, — так же ровно ответил Раймонд. — Если я позволю себе потерять спокойствие, то чего требовать от моих солдат? Я не имею права на чувства. Я должен показывать пример стойкости, постоянно оценивать ситуацию и принимать решения. Иначе потерь будет куда больше.       — Понимаю, да, конечно, — пробормотала она — и, кажется, не понимала. — Отец был таким же, я этим гордилась. Но… почему же, почему? Почему случилась Гандела?! — выкрикнула Гесмерс, глядя на Раймонда с совершенно беспомощным выражением.       Ему хотелось ответить: «Потому что не надо было лезть во фронтальную атаку хорошо укреплённых позиций, пока не подошла вся артиллерия. Не надо было терять там столько пехоты и хороших боевых генералов, чтобы потом удачной контратакой снесло половину твоей армии». Но Раймонд лишь покачал головой. Он не стал бы говорить такого погибшим солдатам, которые сами шли штурмовать эти проклятые укреплённые позиции.       — Может, теперь вы понимаете, почему я не хотел прорываться любой ценой?       — Вам в самом деле небезразлично, что происходит с вашими людьми? — она смотрела на него с удивлением. — По вам не скажешь.       — Разумеется, небезразлично. Неужели вы не понимаете, что для меня армия значит ещё больше, чем для вас? Это вся моя жизнь. Честно, — его губы скривились, — не понимаю, почему солдаты так ценили вашего отца, который устроил повсюду неразбериху, а меня возненавидели при первой же возможности. Когда другие офицеры ходили по балам и попойкам, я изучал военную науку и решал дела полка. У моих солдат всегда было отличное снабжение, полный порядок на маршах и квартирах, я говорил с ними, выяснял, какова их жизнь и всем ли они довольны. Но любили они все равно Интоли…       — И я могу их понять. Вы очень холодный человек, педантичный и отстраненный. За вас не хотелось бы отдать жизнь.       — Отдавать жизнь следует только за родину.       — Да даже если за родину — это не должно быть вот так! — выпалила Гесмерс и замерла, осознавая свои слова. Последние призраки прошествовали гордый печальный путь до гандельских полей и улеглись в потемневшие лужи плаца. — Как вы думаете, — спросила Гесмерс уже тише, — могли бы мы жить вообще без войны?       — Вряд ли. Надо быть совершенно непобедимыми, чтобы враги пугались одного нашего существования.       — Враги, — повторила она. — Будто и впрямь любая страна совершенно одинока и может полагаться лишь на свое оружие. Грустно это, вам не кажется?       — Это естественный ход вещей.       — Смерть тоже естественный ход вещей. Бури, ураганы, засухи и голод. И война. А может, мы могли бы только обороняться, когда надо? Без наступлений и завоеваний?       — Да какая ж это армия, если без наступлений? Нет, — Раймонд покачал головой, — никакого боевого духа и порядка не будет. К тому же наступательная война тренирует, дает неоценимый опыт, а если ты только ждешь, когда на тебя нападут, откуда взяться опыту?       — И что теперь, мириться вот с этим? — Гесмерс кивком указала на застывшую гладь мокрых камней, где уже стёрлись следы призрачной процессии.       — В нашем мире это единственное, что остается. Если стараться всеми силами избегать кровопролития, то однажды другая армия, которая обучилась в многочисленных кровавых сражениях, придет и уничтожит тебя. Хотелось бы верить, что люди способны на вечный мир, но это миф. Может, луна несколько изменит этот порядок. Впрочем… Я покажусь вам черствым человеком, но разве жизнь не подразумевает постоянный круговорот смертей? Природа, красотой которой люди так любуются, — это беспрестанная тихая война одних существ с другими. Почему людей должны были создать по иному образцу?       — У людей есть разум, — беспомощно взмахнула руками Гесмерс.       — У людей есть чувства, страсти и темные стороны. И, думается мне, этого им дано гораздо больше, чем разума.       — Но ведь должен был быть какой-то другой выход, правильный… — она ожесточенно дернула мокрый воротник платья.       — Вы все ещё хотите обвинить меня в этом? — Раймонд кивком головы указал на мокрый плац.       — Хочу, — она шмыгнула носом. — Вас или ещё кого-то. Чтобы была причина.       — Чтобы не ощущать бессилие при мысли, что подобное может повториться?       — Да, поглоти вас бездна! — Гесмерс выпустила его руку и теперь сжимала ладони в кулаки. — Не может быть, чтобы вдруг все разрушилось. Есть причина, ее нужно найти, вымести поганой метлой глупость, трусость и предательство, уничтожить недостойных, исправить пробелы. Может, я бы выплакала свое горе, сколько бы это ни рвало мне сердце, но то, как отец погиб, просто не укладывается в голове. Он не мог умереть в победном походе! Армия Гафельда — лучшая в мире, всегда. Честь, слава и доблесть страны — что теперь вместо этого?       — Вы можете обвинять меня, но не мою армию, — голос Раймонда стал жестким. — Она показала себя с лучшей стороны.       — Тогда дело в вас? Или в чем? О, я с таким удовольствием обвиняла вас перед лицом луны. Представляла себе мерзкого, трусливого человека, полностью заслужившего наказание. Хотела высказать ему в лицо все, что о нем думаю. А вы… Даже не знаю. В вас нет того огня, за который все любили отца. Но и назвать вас трусом или глупцом у меня не получается. Чем ближе я знакомлюсь с вами, тем сложнее думать, что вы — причина этого всего. И поэтому — не понимаю.       — Если вам нужен виновник, лучше выберите Сейнерира, — невозмутимо посоветовал Раймонд. — Это была его идея окружить корлентов, не говоря уже про ужасное управление штабом. Я знаком с этим по первому году войны. Все инженеры, квартирмейстерские офицеры и понтонные парки подчинялись напрямую ему, а не корпусным генералам. Сейнерир и его сподвижники отдавали приказы корпусам, не уведомляя их командующих. Представляете, какой хаос? И если от того масса проблем при движении армии, то каково было на поле боя? Не хотел бы я оказаться в таком бою. Маневры? Проводников нет, стоим часами перед разрушенным мостом, а те, кто должен его чинить, сами загораживают дорогу, сцепившись с обозом. Квартирмейстерских офицеров не сыщешь, самого начальника штаба — тем более.       — Но вы считаете моего отца виновным наравне с ним? — прищурилась Гесмерс.       Признаться, Раймонд считал Интоли ещё более виноватым, но говорить это не имело смысла.       — Я считаю, что главнокомандующий должен быть достаточно тверд, чтобы принимать решения самостоятельно и оспаривать предложения, поддержанные большинством. Возможно, потому вашего отца и любили, что он отлично выражал общее мнение, но не свое.       — Зато вы этим не страдаете, — со злостью бросила она.       — Я страдаю за это, — уточнил Раймонд.       — Можно подумать, ваши решения всегда были наилучшими.       — Насколько возможно — были.       — Забудьте все, что я говорила, вы самонадеянный глупец, генерал. Я все больше верю, что с такими качествами вы могли бы погубить армию.       — Или сохранить?       — И то, и другое. Вы действительно неплохой командующий, но для своих частей. Что происходит с остальными — не ваше дело, пусть они разбираются самостоятельно.       — Я против того, чтоб моей армией закрывали чужое неумение сохранить свою. Что, снова стало легко и просто, и ваш главный враг по-прежнему я?       — Не знаю, — отозвалась Гесмерс устало. — Здесь холодно, и нам надо идти. — Она посмотрела на него и с усмешкой добавила: — Не хватало вам заболеть и умереть прежде, чем я разберусь, чего от вас хочу.