Глава 7. Посрамление нечестивых

      Не успел утихнуть грохот

      Оглушительного взрыва —

      Поднялся в народе ропот

      Против магов нечестивых.

      Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      - I -

      В дверь постучали. Лилиан, ожидавшая таким поздним вечером разве что экономку, отозвалась привычным: «Войдите», — и замерла, увидев на пороге Хэна.       — Ты?       — Я, — он прошел внутрь и остановился у подоконника, опираясь на него спиной и руками. — Пробрался сюда под плетением маскировки, залез через окно в соседнюю комнату, а к тебе — уже приличным способом, чтоб не напугать.       Ей было непривычно, неловко и немного смешно.       — А не боишься? Меня слова Гиса напрягли. Зачем ты напрямую выступил против императора?       — Я не могу лгать в таких вещах, — Хэн с мальчишеской улыбкой развел руками.       — И как ты будешь жить в этой стране? Не бери пример с Гиса, он получает удовольствие от всеобщей ненависти, но лоялен императору.       — Я не опасен для Гафельда. Раз ты не хочешь занимать престол, что я сделаю?       — Но твоя печать мешает Гису и императору раскрыть источники, а такие заявления — повод устроить за тобой охоту.       — Я не против, — Хэн довольно усмехнулся. — Удара в спину не будет: моя смерть не уберет печати, зато убьет Дориана. Пусть попробуют навязать свои правила игры.       — Я все понимаю, только отойди от окна, — вздохнула Лилиан. Он хмыкнул, но послушался. — Тебе так нравятся эти танцы с огнем?       — Иначе жизнь становится слишком пресной. Но ты же мне поможешь с Накопителем?       — Не знаю. У тебя не получится без Лоры, у нее с Гисом — без тебя. И, раз я выбрала императора, ты не сочтешь лицемерием мою помощь?       — Ты странный человек, который целиком никуда не вписывается, — Хэн задумчиво потёр ухо. — Поначалу это раздражало. Но ты и впрямь одинаково уважаешь меня и Таргисса.       — А ещё Дориана и Эрраго с их верой в луну, — рассмеялась Лилиан.       Хэн взгромоздился на стол, болтая ногами в воздухе. Странное дело, этот человек мог взбудоражить любые тихие воды, но от его присутствия становилось уютнее, а на губы просилась улыбка.       — А может, ты и впрямь выбираешь все стороны, лишь бы ничего не делать?       — Может, — она наморщила лоб. — Но я честно пыталась понять, какую хочу выбрать, — и не смогла. И не понимаю, почему вы с эрцгерцогиней не примирились, даже несмотря на разницу взглядов. Вас так много связывало.       Хейан глубоко вздохнул.       — Отец для нее — святое. Отец и луна. То, что я обвиняю обоих в гибели Матисса и бедах Гафельда, уязвляет Лору. Вера и верность — основа ее жизни. И когда выбор идёт между этим и мной — результат очевиден.       — Понимаю, но не осознаю, — вздохнула Лилиан. — В моей жизни не было принципов, из-за которых я захотела бы отвергнуть другого человека.       — Вот поэтому ты повсюду одновременно, — задумчиво проговорил Хейан. — В тебе нет ни каменной плиты чести, как в Раймонде или Лоре, ни пламени, как во мне или в Матиссе. А возможно, и есть, но ты от этого прячешься. И зря, потому что этот огонь наполняет жизнью и даёт силы двигаться вперёд.       — Что именно ты называешь огнем?       — У меня это любовь или злость. Так, Лилиан, хватит, — он рассмеялся, видя, как она покраснела. — Что ты уже успела надумать о моих чувствах?       — Что должна быть благодарна и как-то реагировать на это, — пробормотала Лилиан, неловко улыбаясь. — Прости, но я вообще не понимаю в таких вещах.       — Если ты не любила, то не знаешь, что я должен быть благодарен тебе, а не наоборот. Этот огонь придает мне силы, наполняет мою жизнь. И боль, тяжесть последствий, препятствия — это уже неважно. Я могу выдохнуть от кошмаров, где вижу, как мир рассыпается. Ты — моя надежда. Знаешь, сегодня мне снилось, будто я с Таргиссом сцепился посреди выжженной изнанки, а потом появилась ты, развела нас в разные стороны и сделала все по-своему. Я потом долго думал: может, и вправду изнанка ждала не Киневарда, а Аргаста? Первый Аргаст отрекся от трона ради любви. Жаль, Матисс не смог так же.       — Ты про них с Лорой?       — А ты знаешь? Мерзкая история.       — Я читала записки Ванцроу, — дипломатично сообщила Лилиан. — Почему мерзкая?       — Да потому, что на брак его чувств не хватило, а на то, чтоб сделать её любовницей, — вполне, — Хэн со злостью взмахнул рукой. — Лору! С ее правильностью, набожностью и огромным стыдом за все, что считается грехом. Она слишком любила Матисса, но он-то мог подумать головой?       — Ой, — тихо сказала Лилиан.       — Вот тебе и ой. А знаешь, кто это устроил и прикрывал их встречи перед императором? Отец! Никто б его не заподозрил: вы что, герцог наверняка охраняет честь дочери. А знаешь, что он сказал, когда я начал этим возмущаться? Что любовница в наше время имеет куда больший вес, чем жена, — Хэн яростно стукнул ладонью по колену. — Власть, проклятая власть, будь она неладна!       Лилиан замерла; в голову не шло даже какое-нибудь «ой», но тут скрипнула дверь. На пороге стояла Гесмерс Интоли.       — К поместью собираются солдаты и маги, — сообщила она. — Думаю, вас ждали.       — Проклятие! — Хейан спрыгнул со стола. — Если это устроил Таргисс, он наверняка и антипортальную сетку вокруг поместья выстроил. Придется прорываться…       — И не думайте, — голос Гесмерс зазвенел. — Вы можете их убить, а я этого не допущу. В подвале есть ход, ведущий в кухонный флигель.       — Откуда вы о нем знаете? — изумилась Лилиан.       — Неважно. Торопитесь, эрцгерцог.       Хейан уже стоял возле нее:       — Ведите.       — Герцогиня, сделайте вид, будто чем-то заняты, не гасите свет, — нежный голосок Гесмерс звучал твердо и невозмутимо, чем-то напоминая распоряжения Эрраго. — Пусть думают, что он всё ещё у вас.       — Хорошо. Спасибо, — пробормотала Лилиан, ощущая облегчение от того, что от нее не требовалось никаких быстрых решений и действий.       Гесмерс и Хейан исчезли за дверью; последний, впрочем, успел обернуться и послать Лилиан воздушный поцелуй. Эрцгерцог Камт был в своем репертуаре. И все же, откуда недавняя гостья особняка знала про ход? Его выкопали ещё при дедушке, вроде как для использования под погреб, но, зная Аргастов, можно было с лёгкостью предположить, что причина не только в практической надобности. Отцу захотелось иметь собственный красивый мост, ведущий с холма на веранду, а деду — собственный подземный ход, который куда интереснее простого подвала. В итоге там прятались и его дети, и его внуки, и по неписаному правилу слуги их не сильно гоняли.       Тем временем в коридоре загремели солдатские сапоги, и дверь распахнулась снова.       — Извините, Ваша Светлость, — молодой офицер поклонился, а его подчиненные рассыпались по комнате, проверяя углы, шторы и шкафы. — Мы получили информацию, что в здании находится государственный преступник.       — Если б находился, вы б сильно рисковали, — усмехнулась Лилиан.       — Хейан Камт не способен убить тех, с кем вместе защищал честь Гафельда, но и прятаться не станет, — Раймонд Эрраго вошел следом. — Вы не знаете, куда он делся? — голос звучал с непривычным беспокойством. Кажется, Эрраго сам не понимал, чего хочет: чтоб «преступника» поймали или чтоб тот спасся.       — В окно, как и пришел. Но Хейан Камт хорошо владеет маскировкой.       — Оставьте нас с герцогиней, — велел Эрраго.       Офицер отдал честь и вышел следом за солдатами. Их шаги и возбужденные голоса загрохотали по лестнице.       — Может, скажете правду?       — А кому я ее скажу? — печально улыбнулась Лилиан. — Другу Хейана? Или генералу, защищающему императора?       — Но разве вы сами против государя?       — Я приземленный человек и испытываю высокие чувства только к прошлому. Вы преданы своему императору, Хейан — своему, Таргисс — Гафельду, а я уважаю вас всех, и мне грустно, что ваши чувства остры, как лучший клинок. Они красивы, но разят других, а порой и себя. Хорошо ли, плохо ли — я так не умею.       — Я слышал про ваших родителей, — медленно произнес Эрраго. — Мне сложно вас понять, но обвинять вас я не хочу.       — Спасибо и на том. Хейан начал с обвинений.       — Вы перешли на сыскную службу, генерал? — поинтересовалась Гесмерс Интоли, бесшумно проскальзывая внутрь.       — Это дружеский разговор, — Эрраго поджал губы. — Даже конфиденциальный.       — Посреди ночи, в спальне молодой незамужней девушки. Компрометируете вы себя.       — Не больше, чем вы себя ночными прогулками.       — Вместе с вами? Может быть, — Гесмерс говорила серьезно, а глаза ее смеялись. — Но любой здравомыслящий человек засвидетельствует, что мы с вами терпеть друг друга не можем. И не спрашивайте, куда скрылся ваш друг, она не сможет вам ничего сообщить.       — Можно подумать, вы лучше осведомлены, — Эрраго нахмурился.       — Кто знает, — Гесмерс невинно повела плечиком. — Я всегда могу сказать, что вы ко мне предвзяты. Оставьте в покое герцогиню и ложитесь спать, Хейан вам не по зубам.       — Я не пойму, — в его голосе сквозила нехарактерная беспомощность. — Ладно герцогиня, а вы с чего прониклись им? Он презирает луну и Голос грота.       — Не буду говорить про Голос, но ловить человека, когда он пришел навестить девушку, — подло.       — Хейан просто просил моей помощи, — запротестовала Лилиан.       — Надо ведь с чего-то начинать, — невозмутимо отозвалась Гесмерс. — Генерал, прекратите делать вид, что вы не рады. Сами ж хотели, чтоб с Хейаном ничего не случилось.       — Я хотел, чтоб он не предавал своего императора, — мрачно ответил тот.       — Именно этого он и не делал, — заметила Лилиан.       — Да хватит! — не выдержал Эрраго. — Вы, как Цорес, заладили твердить одно и то же. Матисс Киневард мертв, Хейан присягал Дориану Камту и должен быть верен своему слову. Он вообще думает, что будет после?       — Может, у него нет никакого «после», — вдруг сказала Гесмерс.       — Это совсем уже неразумно.       — Эх, генерал, все вы меряете своей рассудительной меркой. Здесь поле чувств. Вы не читали трагических пьес?       — Признаться, мне казалась полезной другая литература.       — Оно и видно. Вы бы не поняли, почему люди вместо спокойного служения стране ввязываются в борьбу, зная, что, может, победят, но не выживут. На них словно лежит печать будущей судьбы. Они не смогут жить долго и счастливо, и дело не во внешних проблемах, а в них самих. Это я чувствую от Хейана. Если я — человек, который на войне не выживет, то он — человек, который погибнет в день победы.       — Надеюсь, это не так, — вздохнула Лилиан. — Но Хейан считает своего отца виновным в смерти Матисса. То, что вы чувствуете к Дориану, он чувствует к Матиссу, а на троне наследник Райнсворта. И что делать? Покидать страну? В пятнадцать лет?       — Присяга есть присяга, — упрямо сказал Эрраго. — Проклятье, мы вместе сражались, и ничего в императоре Хейана не смущало, так почему?..       — Потому что у него появилась императрица, — пожала плечами Гесмерс.       — Только в мечтах, — вздохнула Лилиан. — Но врать Хэн не умеет, ему и впрямь хочется видеть на троне меня. Не знаю, как он намерен выбираться. Однако… — она обвела взглядом остальных. — Мне хочется — и, кажется, мы все это разделяем, — чтобы у него все было хорошо.

      - II -

      Ход, в отличие от граничащих с изнанкой подземелий, был тесным и грязным. Вел он в духоту, сумрак и тяжёлые запахи кухонного флигеля, где по счастью позднего времени не оказалось слуг. Пару раз зацепив локтями шкафчики и кастрюли, а затем вскрыв заклинанием входную дверь, Хейан накинул маскировку и выскользнул наружу. Ночь была ясной, и почти полная, непривычно крупная луна светила ярко, словно насмешливо наблюдая за всем сверху.       Флигель стоял возле самой ограды, разделявшей поместье и парк. Узорчатый металл позволил тихо и быстро через нее перелезть. Хейан двинулся по траве, мимо дорожек, прочь от заполнивших сад шагов и голосов. Крадясь меж деревьями, он двигался к центральной аллее, чтоб уйти подальше от парка и потом переместиться. Скорее всего, Таргисс уже соорудил вокруг парка и поместья хитрую сеть, разрывающую плетения телепорта прямо в момент переноса, что было очень опасно.       Вместо центральной аллеи Хейан вышел на крутой берег пруда, оставшийся от крепостного вала и рва. Тихонько выругался. Вдалеке затрещало: кажется, кто-то из магов запустил «ищеек», маленькие шумные плетения, которые притягивались к чужой энергии. Например, к сильному рисдрену. Разворачиваться и пытаться проскользнуть мимо погони на этой стороне пруда было бы слишком рискованно.       Он усилил маскировку, чтоб та глушила и звуки, а затем принялся неуклюже спускаться по крутому берегу к воде. Лилиан бы это понравилось. А вот Хейану было мало удовольствия натыкаться на деревья и кусты, скользить по мокрой после вчерашнего дождя земле и хвататься за ветки. Наконец, буквально скатившись вниз на последних шагах, он оказался возле пруда.       Снова помянув недобрым словом день их первой встречи, Хейан скользнул в воду. Лилиан владела несколькими стилями плавания, а у него был только один: размашистые гребки с шумом и плеском. Пришлось изменить манеру так, чтоб обе руки двигались под водой: непривычно, зато незаметно. Выбравшись на берег, Хейан убрал с лица мокрые волосы и огляделся. Где-то за холмом, с которого он спустился, потрескивали ищейки, но здесь было тихо. К счастью, длинный пруд имел всего один мост, и тот достаточно далеко. Выдохнув, Хейан двинулся в направлении, где предполагал границу парка.       Внезапно в нескольких шагах заблестели огоньки масштабного плетения. Хейан развернулся, выхватывая из-за пояса свечу, и замер. Телепорт? У Таргисса хватило наглости не накинуть сеть?       Из распахнувшейся в воздухе двери вышел сам Маг Коридора и трое солдат. Остановившись, он принялся сворачивать остатки плетения, негромко говоря со спутниками. Хейан выдохнул: во-первых, теперь можно было спокойно использовать телепорт, во-вторых, Таргисс появился рядом случайно, а не вычислил местонахождение врага. Хотя Хейан знал, что не проиграет в бою, но от этого человека чувствовалась скрытая неумолимая опасность.       Таргисс закончил отдавать солдатам тихие приказы и сделал несколько шагов вбок, задумчиво оглядывая отраженный в воде лунный свет.       — Послушайте, эрцгерцог, если не хотите дуэль с Накопителем, может, согласитесь на обычную? — поинтересовался Таргисс у ночи и темноты.       Хейан вздрогнул. И сбросил маскировку. Солдаты шарахнулись, один из них вскинул ружье.       — Сомневаюсь, что вы играете по правилам, советник.       — Так и вы любитель нарушать правила или создавать свои.       — Да, но в рамках чести.       — А, я забыл, что я главный подлец. Ребята, уберите оружие, нам не нужно лишних жертв, — лениво бросил он солдатам. — Что, Ваша Светлость, хотите размяться?       Где-то была ловушка. Возможно, Таргисс провоцировал Хейана переместиться — и дальше мог прицепиться или разорвать плетение в процессе, ведь «прыгающий» маг становился уязвим. Либо дуэль готовила какой-то сюрприз. Хейан колебался минуту: боем он владел лучше, чем перемещениями. В конце концов, всегда можно было оглушить противника массивом магии и спокойно «прыгнуть».       — Попробуем, — кивнул он.       И в то же мгновение, даже не поставив щиты, забросал противника атакующими плетениями. Тот ушел в глухую оборону, выстроив вокруг себя маленькую крепость из заклинаний.       — Не думал, что вы столь трусливы, — фыркнул Хейан, разжигая сразу две свечи.       Ответ не заставила себя ждать. «Крепость», оказывается, работала сразу на две стороны, и ее плетения засверкали маленькими молниями, пронзая слабый щит Хейана. Он тут же выпустил множество нитей, перехватывая чужие заклинания, сминая их и превращая в бесформенное месиво энергии. Спасибо горному ордену и бесконечным поединкам, это сработало почти бессознательно. Новые щиты Хейан выстроил уже основательно, соперник сделал то же самое, и теперь они стояли друг напротив друга, набирая что-то новое и интересное на атаку.       — С таким ассортиментом вы могли бы почаще сражаться, — заметил Хейан.       — Глупая затея, — отрезал Таргисс, только сейчас снимая с рук перчатки. То, что он управлял всем своим активом через ткань, было восхитительно. — Я сражаюсь, только когда в этом есть прок.       Он сжал руку в кулак, и все мерцающие узоры его щитов затрещали, посыпались на искры, с шумом влетая внутрь ладони. Ощутив нехорошее предчувствие, Хейан подхватил из запаса заготовку на телепорт, но в следующий момент Таргисс прыгнул прямо на него, выставив перед собой руку со странно растопыренными пальцами. И одного их прикосновения хватило, чтобы все плетения Хейана рассыпались на мелкие куски. Тот отшатнулся, совершенно растерянный, и получил резкий удар кулаком в живот.       Задыхаясь от боли, Хейан почувствовал, что падает, а руки все ещё пытались что-то создать из искр, в которые превратилась вся его магия. Новый удар — в глазах потемнело. Хладнокровный голос сверху произнес:       — Взять его.       Хейан ловил ртом воздух, неспособный двинуться с места, а ему выкручивали руки и защелкивали на ладонях что-то из холодного металла. «Рукавички» — вспомнилось ласковое название жутких приспособлений, не позволяющих магу пользоваться плетениями.       — Не ожидали? — Таргисс наклонился над поверженным противником. — Все думают, что полный блок, уничтожающий любую магию, — это сказки и легенды. А он существует, спасибо коридору.       — Так ловушкой была дуэль, а не телепорт, — с досадой пробормотал Хейан.       — Ловушкой, друг мой, было все. Начиная с первого предложения дуэли и разговора о Лилиан. Я ж не зря предложил вам мысль о конкордате, чтобы было за что вас арестовывать.       Почувствовав закипевшую ярость, Хейан рванулся, но в плечи вцепились солдаты. Таргисс поморщился.       — Не заставляйте меня бить вас ещё раз, я это не люблю.       — Надо же, а у вас отлично получается, — выплюнул Хейан.       — Бывает, — Таргисс двинул плечом. — Жаль только, Лилиан хватило безрассудства идти в испытание самой. Я думал, после того, как вас осудят на ритуал отчуждения, вместе со всей вашей магией пропадет и конкордат.       Так вот как он захотел решить проблему печатей и «обмена жизнями»? Этот вид казни применяли, чтоб лишить человека способности к магии, а заодно уничтожить все заклинания, когда-либо созданные им.       — Во-первых, рисдренов не отчуждают.       — Для вас всегда можно сделать исключение.       — А во-вторых, не торопитесь радоваться до суда, — теперь уже губы Хейана искривились в довольной усмешке. — Девять лет назад, когда вы думали, как взять меня на короткий поводок, проще было использовать магический договор верности. Но вы выбрали ритуал «обмена жизнями», чтоб половина энергии, которую я беру из Накопителя, шла императору. То есть вам. Хотели укрепить репутацию Дориана, а главное — не выглядеть бледно на моем фоне и оставаться надеждой магов империи. Вы зря не спросили свой любимый коридор. Он бы сказал, что «обмен жизнями» полностью уравнивает участников в правах, а значит, аннулирует мою присягу.       Щека Таргисса дернулась.       — Откуда сведения?       — От магистра карадильцев. Он подумал, что я сам захочу занять трон и сделаю его ближайшим советником. А получил только скандал и мой уход из ордена. Что ж, спасибо ему и за то.       — Разберемся, — непроницаемым голосом отозвался Маг Коридора. — Вы арестованы, эрцгерцог. А что касается законов и справедливости, то их можно и обойти. Я вам не грот и не император, если понадобится — найду как.

      - III -

       Сегодня Фионрай впервые решила присутствовать на малом совете. Если раньше она выступала на суде или говорила лично с теми, кому доверяла, то теперь сидела посреди сановников, прямая, как струна. Своим величественным видом Голос грота напоминала о том, что необыкновенность нового порядка скоро станет неотъемлемой частью жизни в Гафельде.       Пока Лора с воодушевлением об этом думала, Таргисс прямо посреди приветственных слов императора вытащил из кармана мерцающий стеклянный пузырек и принялся катать в ладонях. Это повторялось много лет, но неизменно нервировало всех, даже Лору. Она вздохнула с досадой, то и дело поглядывая на мелькание огонька. В голосе императора тоже проступило раздражение. Увы, с этим приходилось мириться: у Таргисса не было других способов справиться с периодическими приступами боли и воспаления в суставе. Его руки удивительно остро реагировали на избыток магии. Кожа облезала, покрываясь гнойниками, язвами и рубцами, но с этим хотя бы помогали мази, примочки и базис восстановления. А вот запястье то и дело вспухало, краснея, мучило его дикой распирающей болью, и с этим не справлялись никакие заклинания.       Лекари искали в суставе ревматизм или гнойное воспаление. Сам Таргисс винил во всем коридор, а против боли нашел странный опасный способ, засунув несколько работающих плетений в хрупкое стекло. Там они горели и причудливо перетекали друг в друга, и медленно сочащаяся из пузырька энергия облегчала воспаление. А удивительное чутье позволяло заглушить плетения до того, как они, перегревшись, заставили бы стекло лопнуть россыпью жалящих осколков. Правда, такое лечение сильно ухудшало ситуацию с кожей. Дождавшись стихания процесса в суставе, Таргисс долго выхаживал уже ее. Лора не раз предлагала искать другие способы — он мотал головой и заявлял, что ничего не сработает. И продолжал жонглировать маленькой угрозой. Но нередко казалось, что Таргисс так делает не только для облегчения приступов, но и чтобы заставить собеседника чувствовать себя максимально неудобно.       Дориан закончил. То, что он пересказал совету, Лора уже знала: они успели обсудить наедине главную цель Фионрай, новую судебную систему. Грот не смог бы вечно помогать империи. Ему предстояло вернуться на изнанку, но к тому времени систему следовало закончить, а вдобавок заполнить должности в ней людьми, которых Фионрай проверила бы на предмет корыстных и злых намерений. И тогда можно было надеяться на справедливость в стране.       Совет слушал: канцлер — с настороженностью, дипломаты — с озабоченностью, генерал Эрраго — с почтительным воодушевлением, Таргисс — с полным равнодушием, занятый лишь своим пузырьком. Наступило молчание, в котором Дориан ожидал слов Фионрай. А та не сводила пристального взгляда с советника по магическим делам. Тот, даже не поднимая на нее глаз, приподнял брови:       — Что, на этом уже закончим? Я думал, потратим больше времени.       Среди наступившей тишины прозвучал звонкий оглушительный треск. Пузырек разлетелся на куски прямо в руках Таргисса, но тонкий ореол защитных плетений не позволил острому стеклу попасть в кого-то.       — Вот с этим, — Фионрай выделила каждое слово, — мы действительно закончим. А теперь поговорим.       Она начала неспешно рассказывать о реализации своих планов, больше не поворачиваясь в сторону Таргисса. А тот, наоборот, становился все беспокойнее, то и дело трогал запястье и морщился. Лора чувствовала себя совершенно неуютно: ее раздирали одновременные желания помочь ему и внимать каждому слову Фионрай. А поверх нависла глухая досада от мысли, что за все эти годы Лора не сделала ничего, чтобы объяснить Таргиссу, насколько ценна и спасительна для империи помощь луны и грота.       Вообще при их первом знакомстве сложно было вообразить, что оно станет началом крепкой дружбы. Этот юноша с холодными глазами словно играл роль, к которой не привык, ожидая, когда ее можно будет сбросить и исчезнуть в тех тишине и темноте, откуда он явился. Иногда Лоре думалось, что она говорит с самим коридором, вселившимся в покинутое душой юное тело. Наверное, это же чувствовал Дориан. Порой можно было увидеть, как он слушает своего советника совершенно завороженный, будучи не в состоянии возразить. То, что Таргисс младше их обоих, забывалось мгновенно. Его язвительная критика нередко возмущала императора, но потом все мрачные предсказания сбывались, что одновременно впечатляло и пугало.       Со временем Лора начала замечать в себе жалость к одиночеству этого необычного человека. Аристократы не любили сына Роджера Альнина, он платил им тем же. Это было несправедливо. Таргисс сторонился общества, закрывался в круге обязанностей и дел, сохранял вид независимого и самодостаточного. Но Лоре казалось, что под этим скрывается тоска. Не зря же ходили разговоры о его несчастной любви к фрейлине императрицы. Поворотным стал момент, когда Таргисс пришел к императору в черных перчатках и отказался их снимать. Оказалось, кожа на ладонях у него покраснела и покрылась язвами. Дориан порекомендовал советнику побольше отдыхать. Тот с кривой улыбкой покачал головой и сказал, что сможет умерить упражнения в магии, только когда в Гафельде станет спокойно.       После этого Лора начала подходить к Таргиссу куда чаще и вести разговоры. Сначала о делах, потом — о магии, книгах и будущем империи. Он был прекрасным собеседником, имел интересную точку зрения по всем вопросам. Никогда не спешил и погружал Лору, постоянно устремленную к каким-то делам, в свой ритм жизни. И чем дальше, тем больше казалось, что этот человек может стать ей внимательным и преданным другом. В отличие от многих мужчин, он не пытался приударить за родственницей императора и вообще заявлял, что не хочет жениться.       А ещё они говорили об его отце. За небольшой срок при дворе Лора привыкла слышать про Роджера Альнина только слова ненависти. Таргисс отлично это знал, и все рассказы были густо пересыпаны насмешкой. Но в какой-то момент из них начало прорываться искреннее восхищение и едва заметные нотки грусти, которые, впрочем, тут же исчезали под новой иронией. Уже тогда Лора начала понимать, что он громче всего смеется над самыми важными вещами. Однажды она спросила: «Почему правой рукой императора считают меня, а не вас? Вы запросто могли бы стать доверенным его лицом, другом, почти братом». Таргисс ответил долгим мрачным взглядом, а потом тихо и с неизменной усмешкой произнес: «Я перестал верить в доверие». Это показалось Лоре ещё более несправедливым.       Общение продолжалось. На советах, пока зачитывался очередной несущественный отчет, глаза Таргисса скучающе обшаривали зал, и порой Лоре казалось, что, когда их взгляды пересекаются, эта скука сглаживается. Они все чаще решали дела вместе. И он все чаще появлялся в нелюбимом светском обществе, уверенный и невозмутимый, не снимая черных перчаток.       Но затем в Таргиссе произошла перемена. Перестав обращать внимание на распускаемые слухи, он превратился в полное олицетворение этих слухов. Уже не скрывал нелюбви к большинству аристократов, резких взглядов и пренебрежения большинством общепринятых ценностей. Выставлял напоказ свое богатство, оставленное отцом и приумноженное с помощью коридора, пока империя никак не могла разогнуться под гнетом финансовых проблем. Осознав, куда все пришло, Лора пыталась его переубедить. Не получалось. Она много размышляла: может, стоит вообще прервать дружбу? Но поняла, что может хоть немного повлиять на Таргисса, только если останется рядом. Вот так и получился их крайне странный союз: тот, кого считали воплощением порока, и та, кого считали воплощением благочестия. Таргисс не захотел сгладить ни одну черту своего резкого характера, но каким-то образом у них получалось обходить противоречия внутри дружбы.       — Безусловно, военные суды тоже стоит обновить, но, мне кажется, им лучше остаться в структуре армии, отдельно от гражданских, — произнес рядом голос Раймонда Эрраго, отвлекая Лору от мыслей.       Она не раз задавалась вопросом, почему вдруг прониклась судьбой малознакомого генерала. Таргисс был отчасти прав, говоря, что их свела несправедливость. Но не потому, что Эрраго без нее был скучным человеком. А потому, что иначе Лора не ощутила бы внутри этого звенящего неравнодушия, когда понимаешь, что больше не можешь стоять и смотреть, что ты должен выступить на стороне правды — и сама богиня поможет. Это сработало ночью на плацу, а потом и на малом совете. Вчера им удалось поговорить, обсудить происходящее и поделиться надеждами. После этого Лора внимательно прислушивалась к себе. Почувствовала лишь уважение и благодарность этому человеку за возможность снова и снова видеть подтверждение своей веры. Больше ничего, никаких чрезмерных чувств. Это ее успокоило.       — Военные суды, безусловно, специфичны, и об этом надо позаботиться, — ответствовала Фионрай. — Но не забывайте, главное, чего мы хотим добиться, — независимость судов от тех, кого они судят. Иначе настоящей справедливости не будет.       — Решением этого вопроса применительно к армии займетесь вы, военный министр должен во всем вам способствовать, — вступил Дориан.       Эрраго коротко кивнул. Каждый раз, когда император к нему обращался, он все ещё вел себя робко и скованно. Неудивительно для генерала, проведшего большую часть жизни в своих казармах. Ему ещё предстояло привыкнуть к тому, что Дориан при внешней строгости всегда любезен и милостив к подданным. Как и Матисс, он твердо исполнял намерение улучшить жизнь страны: расширить образование, ограничить произвол аристократии, развить торговые связи.       Хотя его поведение сильно отличалось от Матисса. Тот мог и накричать, и принять ошибочное решение в гневе, но, отойдя, немедленно это исправлял. Вместе с тем был щедр на горячие похвалы и искренне переживал за чужое горе, стараясь во всем помочь. Дориан был куда спокойнее, в чем-то напоминая Лоре отца. Прирожденный дипломат, он редко брал напором и вообще со стороны мог показаться изнеженным щеголем. Но этот человек, пережив убийство матери, в течение нескольких недель методично и упорно помогал Таргиссу готовить свержение собственного отца. Лора знала, что Дориан ценил обоих родителей, несмотря на многие их сомнительные поступки. Тем тяжелее ему было знать, что в случае удачного переворота Сэмерса неизбежно ждет казнь и в живых оставлять его нельзя. А в случае неудачного — на эшафот взошел бы сам принц.       В те несколько недель тяжело было всем. И если Таргисс пока ещё отстранялся, то с Дорианом Лора общалась куда теснее. Как-то раз, видя его подавленность, она спросила:       — А о чем вы мечтаете больше всего, если все же станете императором? Что важного и полезного вы бы хотели сделать?       — Построить настоящий флот, — выпалил Дориан. И начал рассказывать о кораблях, о дальних морских путешествиях, о бесконечном величии океана. Все это ему довелось увидеть во время плаваний на тефалийских судах.       — Звучит замечательно, — воскликнула Лора, дослушав до конца. — Но у нас нет ни одного выгодного порта. Разве что… Кампора?       Кампорское герцогство, родина отца, о которой он столько рассказывал. Теперь уже Лора живописала ласковое море, величественные горы и мягкий климат этой земли, утерянной Гафельдом сто лет назад.       — Когда я стану императором, я верну Кампору и построю корабли, — твердо сказал Дориан, когда она закончила.       С тех пор у них появилась общая мечта. Мечта, которая позволила пережить и тяжелые недели до переворота, и не менее тяжелые месяцы после. Таргисс, правда, её не оценил и заметил, что обострение конфликта с Корлентом после такого неизбежно. Но, видя, насколько это важно для Дориана и Лоры, умолк. Спустя четыре года Кампора и впрямь вернулась в состав империи, а на прибрежных верфях весело застучали молотки, готовя к спуску на воду гафельдский флот. Но оказался прав и Таргисс. Теперь они имели вторую корлентскую.       Тем временем на совете, от которого Лора отвлеклась, снова разгорелось бурное обсуждение; долетали фразы о ненадлежащем поведении эрцгерцога во время суда. Слушать об этом не тянуло совсем, как и видеть очередные нелепые выходки Хейана.       — Хотелось бы все же узнать, — Дориан внимательно смотрел на Фионрай, — что значит «грот проверит соответствие нынешнего императора»?       — Внутренняя сторона привыкла видеть на троне Киневардов. И, хотя Райнсворт Камт имел больше прав, чем Аргасты, грот не считал его достойным звания императора. Поэтому рассматривал вариант смены династии. Но то, что было сто лет назад, уже прошло, и оценивать стоит нынешних правителей, не прошлых. Когда грот пробудится окончательно, он это сделает и убедится, что нет нужды что-либо менять.       — Это правда, что конкордат Лилиан Аргаст более угоден внутренней стороне?       Фионрай кивнула.       — Киневарды и их родственники действительно лучше подходят для управления изнанкой. Но это не повод расторгать старый конкордат. Когда магия вернётся, Гафельду пригодятся оба.       — И главный вопрос: когда стоит ждать ее возвращения?       — Не все так просто, и не все здесь зависит от нас, — она аккуратно улыбнулась. — Но процесс движется, и скоро печати будут сняты.       В этот момент Таргисс резко встал и, не говоря ни слова, двинулся к выходу.       — Вас никто не отпускал, — император и Фионрай произнесли это одновременно.       — Тогда не надо было ломать единственное средство против моих болей, — холодно отозвался Таргисс, так и не обернувшись. Хлопнула дверь. Фионрай стремительным движением поднялась.       — Продолжайте обсуждение, а я поговорю с ним сама.       Дверь снова стукнула, и на время воцарилась тишина. Во взглядах, которыми обменялись присутствующие, чувствовалось плохо скрываемое удовлетворение. Все давно хотели, чтобы кто-то щелкнул высокомерного советника по носу. От этого Лоре стало мерзко и обидно. Она не одобряла многого в поведении Таргисса, но злилась, когда люди замечали только это и не хотели видеть всех хороших сторон его характера. Но, в конце концов, Фионрай умела читать людей, может, она бы смогла разглядеть за его насмешливой броней искреннее верное сердце? Лора очень хотела на это надеяться.       - IV -       Таргисс шагал по коридору, не зная, что выводит его из себя больше: нарастающая боль в запястье или злость. Сама сцена на совете была пустяком, просто он слишком устал, чтобы и дальше выносить этот фарс. А рука уже начинала гореть и опухать, едва умещаясь в перчатку. Первый день приступа, будь он неладен. Сильнее всего болело именно в первый день, и поэтому приходилось с утра до вечера держать «светляки» возле запястья. О том, что очередное использование полного блока может спровоцировать приступ, Таргисс подозревал ещё после обрыва канала. Но тогда ему повезло. А вот ночные приключения не прошли бесследно, и проснулся он от ощущения боли и жара, не выносящих даже малейшего прикосновения. Сустав раздулся, багровея настолько, что на фоне красноты исчезал слабый росчерк, оставленный ножом коридора и подаривший Таргиссу великолепное оружие полного блока. Впрочем, после нескольких часов приложенного «светляка» стало полегче. Но стоило Фионрай разбить его лекарство — и ощущения начали возвращаться.       Раздражала и мысль, что впереди много дней мучительного цикла, на который его обрек дар полного блока. И если на первых порах это повторялось пару раз в год, то со временем учащалось. Лекари терялись в догадках, перебирая диагнозы, — и неудивительно, ведь им не приходилось иметь дела с болезнями, спровоцированными внутрянкой. Коридор просто предложил отказаться от полного блока. Но на это Таргисс ни за что бы не согласился. Ощущение, что с любым человеком без магии он справится своими заклинаниями, а с любым магом — подаренной способностью, многого стоило. Да, за девять лет Таргисс использовал полный блок крайне редко, да, он не сработал бы ни на печати, пока их не расплавят, ни на ключи источников. Но все равно такое оружие давало необычайно весомую уверенность и чувство защищенности.       Лора стояла на том, чтобы делать вокруг запястья «кокон», применяющийся при подагре. Но это значило бы обездвижить правую руку по меньшей мере на неделю. Подобного Таргисс не мог себе позволить. По своему каналу он получал огромное количество энергии, вынужденный претворять ее в плетения и расширять запасы ежедневно. В общем, пришлось браться за лечения самому. И только Таргисс облегченно выдохнул, отыскав работающее средство, — пошли новые напасти одна за другой. После недели использования «светляков» ещё сильнее трескалась и гноилась кожа на кистях. А стоило их забросить, даже если сустав уже не болел, — и ладони невыносимо зудели, внутри что-то ныло, дергало, кололо не переставая.       В итоге лечение превратилось в утомительные маневры между тремя крайностями. Сначала Таргисс снимал отек и воспаление «светляками», затем присоединялись муторные перевязки, примочки и простые плетения, вытягивающие гной, — для кожи. Последним этапом было отказаться от «светляков». Если хватало сил и времени, он убирал их постепенно, понемногу привыкая к сводящим с ума ощущениям в ладонях. Если вокруг творилась неразбериха, требующая от Таргисса ясного ума, собранности и активной работы с плетениями, то он мог тянуть с этим месяц-два. А потом на несколько дней запирался у себя дома с запасом вина, чтобы перетерпеть резкий отказ. И кажется, в ближайшее время его ждал именно этот вариант.       — Куда же вы так торопитесь?       Таргисс вздрогнул от неожиданности, потому что из-за поворота ему навстречу вышла… Лора. Только с черными волосами и выражением, совершенно далёким от учтивого достоинства. Фионрай смотрела на него с вызовом, насмешкой и выражением собственной власти и правоты.       — Хотел взять из запасов новое средство от воспаления, — невозмутимо произнес Таргисс.       — Вы же умный человек, — Фионрай сощурилась. — Этот способ помогает только на время, а потом становится ещё хуже.       — Так же, как ваши преобразования в империи, — пожал плечами Таргисс. — Вы правда верите, что сможете что-то поменять?       — Разумеется. А вы намерены этому помешать?       Некоторое время они пристально смотрели друг на друга, прицениваясь к ещё не оформившемуся, но ощутимому противостоянию. Знала ли Фионрай о полном блоке? Она могла попытаться прочитать мысли Таргисса. Однако древние духи легче всего залезали в голову к кому-то, кто был близок к их основе. Подобное к подобному, как обычно. Поэтому помешанному на идеалах, справедливости и новизне гроту было нечего ловить в мыслях Таргисса, как и коридору — в мыслях Эрраго. С этой позиции весь суд, конечно, становился крайне сомнительным. «Читать в сердцах» Голос могла с серьезными помехами, вот и решения выносила далеко не всегда справедливые. Не говоря о том, что если грот напрямую не отследил какое-то событие, решив в тот момент понаблюдать за наружной стороной, то брал о нем сведения исключительно из людской памяти. Вот и выходило, что множество приговоров опиралось на ненадёжные источники и могло устранить явный произвол и злодеяния чиновников, но уж точно не сложные случаи. Однако применение полного блока в воспоминаниях Эрраго Фионрай должна была увидеть. И жаль, больше всего Таргиссу нравилось сохранять свое оружие в тайне, оставляя врагам догадки и неизвестность, раздувающую опасения.       — С интересом посмотрю за вашими попытками, — произнес он. — Речи на площади великолепны… были бы. Веков десять назад. Современный мир не впечатляют проповеди и чудеса.       — Людям лишь кажется, что они изменились. Суть та же. Простецам хватит проповедей и чудес, а подобные вам не поверят вообще ничему.       Как у Лоры, у нее был низкий голос, но с интонацией человека, привыкшего к безоговорочному подчинению. И снисходительность, больше присущая самому Таргиссу.       — Подобные мне не выносят перекройку страны на новый лад. Бросьте это дело, пусть лучше работает криво, чем перестанет работать вообще.       — Коридор всегда был защитником старого. А грот предлагал новое, соответствующее вызовам времени.       — Он и есть новое для Гафельда. Коридор регулирует местную внутрянку много тысяч лет и знает её куда лучше, а грот лишь недавно переместился из корлентской.       — С согласия коридора. И это перемещение замечательно повлияло на ваш участок изнанки. Тогда ведь был полный хаос, не лучше, чем сейчас, даже императоры погибали при прохождении конкордата. А коридор до сих пор обижен, что источники не подчиняются ему целиком, и возмущается, почему все идет не так, как он привык.       — Потому что полный хаос исходит уже от грота. Когда он пытается вносить свое новое, не обойтись без коридора, чтоб проверить это на соответствие реальности. Не сомневайтесь, он уже оценивает жизнеспособность вашего триединства, и я сильно не уверен в положительном вердикте.       — Что ж, — она чуть склонила голову, — удачного вам противодействия новому. Иметь такого сильного соперника — честь для нас.       Это снова походило на Лору: неприязнь к одним противникам луны и уважение — к другим.       — Вот как? Меня не заклеймят безбожником и препятствием на пути всего светлого, как несчастного эрцгерцога?       — Есть разница, — сверкнула глазами Фионрай. — Вы представляете коридор, а Хейан Камт — свои чувства. К тому же он играл на публику, и мне пришлось делать то же.       — А вы отличаетесь от Голоса на плацу не только внешностью.       — Там и здесь я преследую разные цели и играю разные образы, неудивительно. Пожалуй, на плацу во мне куда больше грота.       — И чем отличается Фионрай от грота?       Она прищурилась.       — Уже хотите вбивать между нами клинья?       — Оцениваю, — он пожал плечами. — Не было такого, чтоб один дух разделялся на три. Может, это преимущество, а может, слабое место, куда стоит ударить посильнее.       — Преимущество есть. Я лучше понимаю людей. — Здесь Таргисс хмыкнул. — Прежде чем иронизировать, вспомните, что император доверяет мне больше, чем вам.       — Императору нужна поддержка высших сил, он сейчас боится всего подряд, а особенно — своего прадеда.       Дориан не то чтоб перепугался, просто устал от давней проблемы. Но да, шпионы канцлера докладывали, что в Тефе недовольны происходящим и в воздухе висят предложения откорректировать власть в империи, пока та не стала слишком самостоятельной. Эскапады Хейана Камта и полное бессилие магов и закона перед ним подливали масла в огонь. Не говоря уже об «обмене жизнями», который нес определенные риски для жизни Дориана.       — Эрцгерцог зарвался, — заметила Фионрай.       — Да, мальчику придется обрезать крылья, и здесь мы сходимся. Впрочем, у вас к нему особенное отношение, с намеками на мир иной.       — Хейан и впрямь мертв внутри. А у меня с ним свои счеты. Но мне интересно, как вы приговорите его к отчуждению, если он не нарушал присягу.       — Вы в курсе? — Таргисс двинул бровями.       — У меня есть способ заставить его замолчать, — вкрадчиво проговорила Фионрай. И скривила губы в усмешке: — То, до чего не додумается даже коридор.       — Что я слышу? — Таргисс скрыл в сарказме досаду. Он хотел решить эту проблему, но сам, а не с помощью грота. — Воплощение справедливости игнорирует закон?       — Вот вам и преимущество разделения. Есть вещи, составляющие природу грота, а есть его дополнительная часть, которая отличается, но служит тем же целям. Хейан заслужил наказание, оспаривая власть луны, а как это обыграть для людей — мое дело.       Коридор видел в ней смесь Лоры и грота, но она совершенно не походила на обоих. Может, в этом и была причина разделения? Изнанка концентрировала все, что могла, подобное притягивалось к подобному, а то, что отличалось и отталкивалось — куда шло оно?       — Так мы коллеги? Вы делаете для своего древнего духа примерно то же, что я для императора. Но на что вы надеетесь? У коридора есть слуга, способный выстроить ключ ответа, когда спадут печати, а что насчет вас?       — О, — она усмехнулась. — Обещаю, вас ждёт сюрприз. Да, сто лет назад грот и впрямь не имел власти над источниками, лишь прикрывал к ним дорогу, но все изменилось.       — Сто лет, — пробормотал Таргисс. — Матисс? Ukris, оба Камта влипли по уши в изнанку, и их император вряд ли просто умер. Может, он не умирал?       — Его душа разбилась на слишком много частей, — тусклым голосом отозвалась Фионрай. — Осколки остались и в источниках, и в гроте, а значит, ключ ответа ему подчинится. Даже не надо ничего взламывать.       Таргисс глубоко вздохнул. Значит, взрыв был настолько хорош, что кромсал души, — потому и появилась Фионрай. Часть Лоры, отторгнутая в тот день, а потому ему незнакомая. Сама она с упрямством неизлечимого больного считала, что имеет с Фионрай просто «какую-то связь из-за путешествий на изнанке». Одобряла действия грота и Голоса, но не собиралась связывать их с собой.       — Три части духа грота, связанные с тремя людьми, — задумчиво проговорил Таргисс. — Лорелай, Хейан и Матисс. От печатей свободна лишь одна, остальные спят и бездействуют. Ключ ответа подчинится только тому куску, который связан с душой Матисса, верно? Так что у меня есть время, пока он не пробудится. Но расклад интересный, коридор будет очень рад.       — Он хочет вернуть все, как было, а это невозможно, — ее голос стал резким.       — Он движется хоть к какой-то точке равновесия. А грот? Ладно внутрянку менять, но Гафельд-то за что?       — Гафельд пострадал от внутренней стороны, и грот намерен ему помочь. Избавить от нахлебников и вредителей в правительстве, расправиться с мздоимцами, казнокрадами и изменниками, берущими деньги у послов других стран.       — Этот взрыв поломал на кусочки духов и людей, а заодно перемешал и их обязанности? — Таргисс был почти благодарен коридору, который вмешивался в мир людей, только когда того требовали нужды внутрянки. — Интересно, как долго грот намерен руководствоваться желаниями Лорелай и Матисса? Он забыл, что все способности древних духов по наблюдению за миром и мыслями людей направлены на пользу внутрянки, а не наружной стороны?       — Мир меняется, — отчеканила Фионрай. — Грот помогал Корленту, но был отвергнут. Теперь он выбрал Гафельд и пробует новые способы влияния. А коридор, как обычно, опасается.       — Отлично его понимаю. Что ж, посмотрим, кто успеет раньше: я — снять печати только с источников и выстроить новый ключ, или вы — распечатать оставшиеся куски грота.       — Как рассудит луна, — холодно ответствовала Фионрай.       — И вы уверены, что она на вашей стороне, а ваша воля совпадает с ее. Ukris, неужели на изнанке не видно, что богиня лишь мировой механизм, как и древние духи, просто более умный?       — С изнанки отлично видно, что она участвует в жизни мира напрямую.       — Что ж, — Таргисс усмехнулся. — Посмотрим, кто из нас ей по душе.       

- V -

      От стен камеры тянуло холодом. Несколько раз пальцы Хейана тянулись решить эту проблему простым плетением — и натыкались на пустоту. В тюрьме с него сняли жутко неудобные «рукавички», но отобрали все свечи, перемотали плотной тканью татуировки на руках и заставили подтвердить клятвой на магии, что в этих стенах он не будет использовать ни одно плетение. Пришлось согласиться: не таскать же на руках железные пластины, не позволяющие пальцам двигаться. И теперь Хейан отчаянно мерз.       Забавно, вот он и оказался в тюрьме. Думал, это случится гораздо раньше: столько раз Матисс в гневе обещал посадить друга под арест за оскорбление Его Высочества. До исполнения этой угрозы все же не дошло. Зато Анджер Альнин однажды и впрямь загремел в камеру, разозлив принца в те годы, когда император ещё прислушивался к его возмущению. Анджер… Педантичный и всегда спокойный учитель, который каким-то чудом выносил обоих своих учеников. Обычно, когда Хейан чего-то долго не понимал, ему приходилось выслушивать не один повтор подробнейшего объяснения. И хватало же терпения на подобное. Но в один момент Анджер начал останавливать занятия, а на следующие приходить с новым, куда более понятным объяснением. Потом объявил, что нашел Хейану куда более подходящего учителя, и привел его во дворец, в покои Матисса Киневарда.       В семье Камтов это имя произносили с неприязнью. Как и имя Карнатион. Уже позже стало ясно, что Райнсворт как дальний родственник императора рассчитывал стать его наследником, а корлентская принцесса и ее сын все испортили. В этом и была причина ненависти. Но в детстве Хейан и Лора постоянно слышали, что Матисс и его мать ужасные люди, которые уничтожат будущее Гафельда. Пока император утопал в охоте и развлечениях, его жена подыскала наследнику вольнодумцев-учителей. Тот увлекся заграничными мыслителями, чужой культурой и философией и захотел в соответствии с ними перекраивать страну, отбросив старые традиции. Когда выяснилось, что Матисс готов переделать все на корлентский и граккский образец и обобрать многих землевладельцев, которым его отец делал поблажки вопреки закону, разразился скандал. Разозленный император вышвырнул со двора всех учителей и стребовал с сына клятву, что тот будет во всем его слушаться. А иначе не получит престол. С тех пор, как бы Матисс ни старался клятву выполнять, их отношения так и не наладились.       Даже в то время, несмотря на слова отца, Хейана по-своему тянуло к принцу. Хотелось понять, правду ли о нем говорят, а если правду — то как же он стал таким. Матисс оказался отменным учителем. Там, где Анджер объяснял шаг за шагом последовательность создания плетения и в голове это смыкалось в один бессмысленный ком, Матисс говорил куда лаконичнее. Но каждый элемент у него имел причину или цель, а любое явление — краткую выжимку сути. Такой подход заставлял Хейана больше поразмышлять, но знания цепко закреплялись в памяти. Иногда во время объяснения Матисс останавливался, пронзенный новой мыслью, и начинал заново, заходя с другой стороны. Это поначалу путало, однако его горящий взгляд и торжество от того, как здорово все сходится, зажигали и Хейана.       Анджер каждый раз справлялся о том, как проходят занятия, зная непростые характеры их обоих. Первое время все шло удивительно гладко. Но долго так длиться не могло. В один из дней Хейан пытался скрутить на сыром плетении тройные перекрытые узлы, а Матисс, как обычно, в нетерпении расхаживал по комнате взад и вперед. В очередной раз приблизившись, он поинтересовался:       — Ну что?       — Шестьдесят восемь, — невозмутимо отозвался Хейан, глядя принцу в глаза.       — Чего шестьдесят восемь? — тот опешил.       — Ваших шагов туда и обратно. Прошлые узлы я доделал за сто двенадцать, но эти, видимо, потребуют больше времени.       — Что за ерундой ты занимаешься? — брови Матисса возмущённо сошлись к переносице.       — Я ею не занимаюсь, она сама. На этот шум невозможно не отвлекаться.       Хейан выпалил это и застыл в привычном ожидании нашкодившей собаки, которую сейчас пнут под ребра. Гадал, что будет дальше: искривленный рот оскорблённого достоинства, как у отца, или методично-вкрадчивое, словно дураку, объяснение Анджера Альнина. Матисс выбрал третий вариант, и уже через час они выбрались в южный район столицы, где строился новый манеж для парадов. Среди стука топоров, визга пил, монотонного уханья лебёдок и бесконечной бранной переклички Хейан должен был выполнить то же задание в двойном объеме.       Поначалу он честно пытался. Но раздражение из-за шума нарастало, узлы срывались, плетение превращалось в бесполезный комок. Матисс расхаживал рядом с невозмутимым видом, изучая процесс строительства и периодически отслеживая время на карманном хронометре. Его самодовольное лицо вызывало приливы злости. В какой-то момент Хейан не выдержал.       — Ваше Высочество и впрямь думает, что это вот так работает? — он встал и двинулся вперед, отбивая шаг за шагом навстречу Матиссу. — Что это даст новые силы, понимание, уверенный навык? Что надо нагружать человека ещё больше, раз он с чем-то не справляется? А я вам отвечу: нет, нет и ещё раз нет! — с этими словами Хейан швырнул плетение в лицо принцу и, развернувшись, почти бегом бросился прочь от манежа.       Страх пришел в следующую минуту: липкий, холодящий, растекающийся по горлу. А затем Матисс нагнал Хейана и схватил за плечо. Тот втянул голову, ощущая, как все внутри с грохотом рушится, а к вискам подступает привычное ощущение невесомости на границе с падением.       — За такую дерзость тебе стоило бы дать кнута, но, бездна меня поглоти, ты все же сделал то, с чем не мог справиться, — удивительное дело, взгляд Матисса с куда большим интересом был направлен на плетение.       — Я не хотел, — пробормотал Хейан, не понимая, куда себя деть.       Принц посмотрел на него с непониманием, а затем расхохотался.       — Не хотел доделывать тройные узлы? Право слово, с тобой интереснее, чем со всеми этими болванами, но тебя стоило бы поучить манерам.       — Я не хотел, — повторил Хейан, — чтоб меня учили так. И, кажется, я объяснил почему.       Его ждал ещё один недоуменный взгляд с проблесками внезапного уважения.       — Очень дерзко. Но мне это нравится. Как бы то ни было, тебе стоит развивать дисциплину и сосредоточенность, без этого никуда.       — Я знаю, — с досадой пробормотал Хейан. — Но бывает, что я не могу. Хоть убейте — не могу.       — Значит, не можешь? — Матисс повертел в руках его плетение. — Сомневаюсь. Твой гнев — отличное оружие. Но любое оружие надо уметь применять вовремя и грамотно, и этому мы с тобой тоже будем учиться.       Вот так все и началось. Жаль, продлилось слишком недолго.       В один из дней Анджер, с которыми они больше не занимались, но близко общались, затронул в разговоре тесную дружбу принца и фрейлины Лорелай. Хейан, растерявшись, сказал правду: они любят друг друга и надеются пожениться. Анджер нахмурился, заявив, что это крайне неразумно и скоро начнет бросаться в глаза. И в ответ на все просьбы сохранить тайну заявил, что переговорит с Матиссом по этому поводу.       Потом Хейан долго ругал себя за то, что не смог его остановить. Знал ведь, что последние полгода бывшие учитель и ученик едва друг друга переносят. Но казалось, что так будет лучше… Когда Матисс услышал от неприятного ему человека советы, как следует поступать в отношении любимой девушки, он взорвался. Наговорил бранных слов и оскорблений, из-за чего разъяренный Анджер пошел прямо к императору…       Хейан знал, что данная клятва и трон Гафельда очень напряженно боролись внутри Матисса с чувствами. Он хотел поспорить, доказать, что такой брак возможен и нужен, особенно учитывая, что император очень благосклонно относился к Лоре. Но Карнатион, прознав обо всем, вызвала к себе сына и взяла с него обещание быть покорным отцу. Хейан помнил исступленную ярость Матисса, зажатого в тиски между послушанием родителям, особенно матери, и любовью. Помнил отлично, потому что вся эта ярость вылилась на него. И почему-то огромный стыд и слепое упрямство истошно завопили: «Нет! Я не виноват! С Анджером нужно было просто мирно поговорить, и все бы закончилось хорошо!» Ну конечно, два рассорившихся человека смогли бы мирно поговорить и найти выход. Но упрямство оказалось велико, и Хейан долго отказывался признавать очевидную вину.       Вместе с тем ему было так страшно и совестно сказать Матиссу хоть слово, что он прятался в дальних углах дворца и убегал, едва завидев вдали знакомую фигуру друга. Но это не могло продолжаться вечно. Однажды они столкнулись в дверях, и сильная рука вцепилась Хейану в плечо.       — Трус! — прогремел голос Матисса. — Трус и предатель, имей смелость отвечать за свои слова!       — Я не виноват, правда, — еле выдавил Хейан.       — Так ты ещё и перечишь? Ладно, тогда решим спор, как всегда решали.       — Это нечестно, мне ведь все равно не выиграть, — бормотал Хейан, пока его силой волокли во внутренний двор. Их конфликты всегда заканчивались поединками, прозванными — в шутку или нет — «божьим судом», и всегда не в пользу Хейана.       — Если ты действительно прав, — с выражением крайнего презрения бросил Матисс, — у тебя будет мужество, чтобы это отстоять.       Все закончилось ожидаемо. Совершенно обессиленный, оглушенный болью и усталостью, Хейан лежал лицом в пыли и извинялся.       — Я в самом деле тебя прощаю, — устало сказал Матисс, отходя в сторону. — Знаю, ты больше не совершишь таких глупостей и, что бы ни случилось, остаешься моим другом. Я не хотел бы потерять ещё и тебя. Быть болтуном не так позорно, как трусом. Но беру свои слова назад, ты не трус и не предатель. И все же свои ошибки надо уметь признавать, понимаешь?       Позже в столице сыграли две грустные свадьбы: Матисса — с кукольной принцессой и Лоры — с сыном одного из отцовских друзей. А Хейан ещё несколько месяцев, насколько мог, старался загладить вину. И все же их с Матиссом отношения окончательно потеплели лишь после болезни Карнатион и совместного конкордата.       Сбоку послышался шорох. Хейан обернулся, отрываясь от воспоминаний. В углу камеры стояла Фионрай со скрещенными на груди руками. Внутри ее пустых глаз переливались искры, а в волосах мелькали маленькие созвездия. Мимика нечеловеческого лица выражала злорадство.       — Наконец-то ты получишь по заслугам, — бросила она.       — Не уверен, — спокойно отозвался Хейан. — «Обмен жизнями» уравнял меня в правах с Дорианом. Я не слуга императора Камта, но присягал императору Киневарду и его наследникам.       — Хейан Камт, — голос Фионрай зазвучал высоко и пронзительно, — можешь ли ты свидетельствовать, что не нарушал присяги Матиссу Киневарду?       Слово «да» рвалось с языка, но замерло и рассыпалось мелкими искрами. Хейан не мог объяснить, почему внутри разрослось неприятное ощущение тяжести. Он медлил с ответом, злясь на себя.       — Молчишь? — ее шаги зазвучали по полу металлическим перестуком. — Возможно, в тебе осталась капля совести. — Фионрай возвышалась над ним, ее руки теперь безвольно висели вдоль тела, а из пустых глаз медленно вытекали молочно-белые слезы.       — Я старался выполнять свое слово, — тихо, но отчетливо произнес Хейан.       Она яростно тряхнула головой, и молочные брызги разлетелись во все стороны.       — Лучше уж никому не сталкиваться с такой преданностью. И лучше никому не встречать на пути такого дрянного человека, как ты, — выплюнула она. — Потеря памяти была слишком большим милосердием.       — Ну так напомни, — грубо бросил Хейан. Какая-то его часть взвыла в отчаянной мольбе, как тогда, с мечом: «Нет! Не делай этого!» Усилием воли он заткнул ей рот.       — Ты ведь помнишь последние слова Матисса? — вкрадчиво произнесла Фионрай, наклоняясь ближе. — «Будь ты проклят, Камт». Девять лет ты ненавидел отца, а эти слова были адресованы тебе.       Что-то внутри со звоном покачнулось и упало в пропасть. Гулкая пустота. Расколотый, разорванный мир.       — Я думал, что такое могло быть, — прошептал Хейан. — Я столько раз подводил Матисса, может, и в тот раз…       — Что ты несешь? — выкрикнула Фионрай. — Неужели ты не помнишь, что ты сам его и убил?       Комната поплыла перед глазами Хейана, и в висках часто-часто застучало. Он кое-как выставил вбок руку, опираясь о стену, и увидел, что из груди вытекают струйки голубого тумана. Возле сердца наливалась тяжесть. И тогда Хейан вспомнил это: ощущение беспомощной, бездумной, невыносимой ярости, искаженное лицо Матисса, а в своих пальцах — серебряную рукоять меча и ослепительный блеск рубина. Как просто и легко было нацелить удар — прямо в сердце.       Он вынырнул из воспоминания, точнее, из его почерневших окровавленных обрывков, в реальность, ловя ртом воздух, пригибаясь головой к коленям. «Почему?» — с детской наивностью удивился внутренний голос, а затем разбился на куски. Что было до удара и после — Хейан не знал, но какая разница? Воспоминание обрушилось на него мраморной плитой, ломая кости и сминая органы.       — Потеря памяти была слишком большим милосердием, — повторила Фионрай и растворилась в воздухе.       Ему захотелось вскочить и закричать: «Нет! Не верю! Объясните! Должна же быть причина!» Через мгновение это желание потухло. Яркая картина воспоминания сказала все и ещё немного. Хейан не знал причины — и не хотел, ему было достаточно навеки впившегося в сердце ощущения ярости, которая уничтожила Матисса.       Взгляд бессмысленно бродил по обстановке камеры. Стена, потолок, кровать, привинченная к полу. Пол, кровать, потолок, стена. Он поднес руки к вискам: пальцы были ледяными, голова — пылающей.       «Каким человеком ты мог бы стать, если б не твой дурной характер», — неодобрительно кивал головой отец. «Ты ведешь себя как злой и капризный ребенок, Хейан, — поджимала губы сестра. — А ведь в тебе столько тепла и радости, но как проснется внутри какой-то демон — мне становится страшно. Вдруг он когда-нибудь поглотит тебя». «Она права, — усмехался Матисс. — Но мне нравится твоя ненависть, в ней много силы. Взять бы ее под контроль — и можно горы сворачивать».       Он был единственным человеком, который не ставил Хейану в вину неуместную злость. И когда тот, выкрикнув что-то яростное, вжимал голову в плечи, словно ожидая, что его станут бить, и каменными губами извинялся, друг одобрял его поведение.       Но именно Матисс от этой злости и погиб.       Хейан вскочил на ноги, принялся лихорадочно расхаживать по камере. Смесь чувств клокотала и бурлила внутри, не способная найти выход. Он с силой пнул кровать, даже не почувствовав боли, бросился к стене, несколько раз ударил по ней кулаками. В глазах потемнело, и, кое-как придерживаясь руками, Хейан сполз по углу камеры на пол.       — Ты мечтал отомстить отцу, а виноват был ты сам, — прошептал он. Как будто все в этой недолгой, хоть и растянутой на два века жизни оказалось скомкано и выброшено в помойную яму. — И в новом времени ты был нужен только для того, чтобы тебя уничтожили с твоей магией.       Хейан расхохотался в голос — громко, отчаянно, нелепо. А затем захотелось завыть. Вся его жизнь получилась до жути болезненной и вредной бессмыслицей. Может, и было в нем что-то хорошее, правильное, дарящее свет людям, — да только потонуло в бесконечном черном омуте.       Хейан провел рукой по лицу, жалея, что не может вцепиться в горло самому себе. Это было бы лучшее применение его внутреннего зверя. Пусть так, лишь бы не ощущать в глубине души перемешанную с пустотой мерзость. Вырастая из его сердца, она пускала щупальца по всему телу, пульсировала зловонной черной завистью, загоралась и взрывалась безудержным гневом. Кто бы научился диагностировать такие болезни в раннем детстве и уничтожать их носителей прежде, чем они успеют навредить другим? Прежде, чем они своими руками погубят то светлое, что вытягивало их на поверхность?       Завтра ему вынесут приговор, и Хейан Камт даже не подумает спорить. Потому что он заслуживал гораздо худшего.