Глава 8. Слезный день. I-III

      Глубока, смертельна рана,

      Нет печали безутешней,

      Стынет в воздухе над Каной

      Плач земли осиротевшей.

      Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

- I -

      Ей снился сон. Мутный, непроходимый, тревожный. Она чувствовала, что должна бежать из гибнущего города, хотя все уверяли, что ничего страшного не происходит. Она ждала отца, зная, что он не придет. И он не пришел.       Гесмерс металась в постели, на тонкой жаркой границе между сном и явью. Слабый голос бился в висках, надрываясь, хрипя: «Помогите! Ну кто-нибудь!» Ей хотелось вскочить и бежать, обливаясь слезами, чтобы в конце концов спрятаться в чьих-то добрых руках. Потом Гесме понимала, что совершенно одна и слишком слаба, чтобы хоть что-то изменить.       Просыпаясь, она вставала и бездумно бродила по коридорам, выходила в сад или парк. Мокрая трава холодила ноги, но Гесме не замечала этого, пока их не сводило судорогами. Она находила укромные места и плакала или пела что-то фальшивое и бессвязное. Ложилась на траву, смотря в небо такого огромного, чужого и безжалостного мира. И совершенно не понимала, почему ее ещё не вышвырнуло отсюда.       Первое потрясение от известия о смерти отца было так велико, что Гесме на неделю потеряла голос. Так и ходила немым призраком, а по щекам текли беззвучные слезы. Потом она услышала от матери про корпус Эрраго, сбежавший от Ганделы, и к горлу наконец подступил то ли хрип, то ли рык. Тогда Гесме и познакомилась с чудовищем. Чудовище было обыкновенное, бездонно-черное, с полным ртом острых клыков и внимательными желтыми глазами. Из своей тьмы оно следило за окружающим миром, ожидая, когда сможет найти нужную добычу и вцепиться ей в горло.       Большую часть времени чудовище не показывалось людям, но Гесме постоянно ощущала его взгляд. А иногда, глядя на себя в зеркало, замечала в голубых глазах хищный желтый блеск. От этого схватывало волнением внизу живота, но это ей нравилось. Гесме больше не любила зеркала. Оттуда на нее смотрела хрупкая девочка, сотканная из всего, чего уже нельзя было вернуть. Из солнечных бликов и аромата садовых лилий, которые ей со смехом вручал отец, из брызг внезапного летнего дождя и последних лучей заката. Из того, что слишком быстро кончается и слишком эфемерно, чтобы что-то изменить. Раньше Гесме нравилось такой быть. Невесомой и беззаботной, как детский смех, неизменно вызывающей у отца улыбку. Но теперь они с чудовищем смотрели на эту девочку и чувствовали глухое отвращение.       Однажды мать усадила Гесме рядом с собой для серьезного разговора. «Я позволяла отцу баловать тебя, сколько угодно, потому что он был нашей защитой. Но его больше нет. И ты уже не ребенок, так что должна понимать: долгов у нас много, а веселая жизнь недешево стоит. Хватит мечтать о любви всей своей жизни, да и вообще хватит мечтать. Тебе пора выходить замуж, создавать семью и заботиться о ней. Твои выдумки чудесны, и, уверена, твои дети будут в восторге, когда услышат их в виде волшебных сказок, но всему свое место. Сейчас мне нужна дочь, способная действовать, а не мечтать». Гесмерс кивнула в ответ. Чудовище прянуло вперед из тьмы, облизывая морду тонким багровым языком. Через три дня она уехала из дома — в столицу, добиваться справедливости у императора.       Все было ясно, когда Гесмерс писала прошение Дориану, а затем выходила на площадь требовать справедливости у луны. Она чувствовала горячее взволнованное дыхание чудовища, которое наконец напало на след. Но все споткнулось на усталом обеспокоенном лице Раймонда Эрраго и вместо заключительного прыжка — прямо к горлу — провалилось в пустоту. Гесме не ожидала увидеть своим врагом этого человека. Она пыталась разобраться в нем, но лишь больше запутывалась. Чудовище бесновалось посреди тьмы, в гневе проводя острыми когтями ей по спине. И все больше накатывал страх и растерянность: куда теперь, зачем?       Ей часто снилась огромная скала, у подножия которой гневливые волны крошились об иззубренный камень. Гесме стояла на самом краю, ощущая, как что-то подталкивает ее вниз. Воздух наливался тьмой и гулом, выпуская наружу морду с пронзительными желтыми глазами. И тогда становилось ясно: не добравшись до жертвы, чудовище бросится на нее саму. Гесме закрывала лицо руками, кричала, зовя на помощь отца, но отчетливо знала: он не придет. А ее саму уже ничто не защитит, потому что тьма, окутавшая мир, выходила прямо из ее сердца.       Просыпаясь даже не с криком, а с глухим жалобным скулением, Гесме не понимала, что делать теперь. Жар былой уверенности затухал и оплывал холодом. Вот и сейчас внутри оставалась только боль и ощущение себя хрупкой песчинкой — той несуществующей девочкой. Луна сияла среди черноты, и небесные стены словно сужались, а потолок звёздного купола опускался, грозя раздавить её своим весом. Или хуже — раздавить все самое ценное, что у нее было. Гесме столько раз говорила отцу: «Я тебя люблю и очень жду. Значит, с тобой не случится ничего страшного». Он улыбался и целовал ее в макушку. Отец верил в эту ее волшебную силу, Гесме верила в волшебную силу его и армии. Теперь не осталось ничего.       Мать, с которой они никогда не понимали друг друга, брат, который провел с отцом не больше трех лет, — оба вели себя так, словно принадлежали жизни и этому черному бессмысленному «дальше». Гесме так и осталась в минуте, когда прочитала письмо о гибели отца. Минута давно прошла, выкинутая ходом времени. Почему-то мир не желал заканчиваться вместе с ней.       Иногда во время ночных прогулок казалось, что из глубины парка доносится голос отца. Сегодня он звучал особенно отчётливо. Гесме поднялась и зашагала туда, к круглой беседке, окруженной кустами шиповника. Здесь мерцали темно-зеленым причудливые ворота, пересеченные посередине кружевом странного багряного узора. А изнутри билась о полотно огромная волна ушедших людей и их голосов, один из которых принадлежал отцу. Узор дрожал, пульсируя, словно за ним стучало огромное сердце, сотрясающее мир. Гесме замерла, ожидая, когда этот поток прорвет заслоны и наконец захлестнет ее с головой.       Чья-то сильная рука вцепилась в плечо, оттаскивая Гесме в сторону. Она с изумлением увидела Раймонда Эрраго, который, встав между ней и рвущимся полотном, посылал в узор-засов струи мерцающей энергии. Те скрепляли трещины и утолщали перерастянутые нити, крепче запечатывая путь разъяренной волне.       — Что вы делаете? — выкрикнула Гесмерс.       Чудовище при виде Эрраго оскалило пасть, и оттуда закапала липкая коричневатая слюна. Мелькнуло острое осознание: окажись в руке Гесме нож — ударила бы без колебаний. От этой мысли ее затрясло. До чего жестокой и отвратительной проступала хищная сущность, черпающая силу из необъятной тьмы, готовая утянуть в нее не только врагов, но и свою хозяйку.       — Они не должны прорваться, — отрывисто проговорил Эрраго. Руки у него подрагивали. — Проклятая магия, я не понимаю, как это делать, но, кажется, получилось.       Узор и впрямь выглядел надёжным. Гесмерс сделала шаг назад и без сил рухнула на траву.       — О-о-о, — простонала она. — Там был отец, я шла к нему. Ну кто вас просил вмешиваться?       — Призраки опасны, — Эрраго выглядел растерянным. — Да даже если там ваш отец, это не его душа, а лишь яркий след, привязанный к нашему миру настолько, что не смог оторваться. Душа уже в другом месте.       — Я хочу к нему, — со отчаянной злостью выпалила Гесме. — Осточертело все это.       — Каждый туда попадет, — Эрраго пожал плечами. — Зачем торопить события?       — Затем, что я слишком устала. Моя мать не сумела создать большее, чем брак по расчету, мой брат не испытал достаточно любви, чтоб чувствовать достаточно горя, офицеры и генералы говорят о Дерсе, а не о Ганделе. Все они могут продолжать жить. А я — нет. У вас есть надежда, возможности, благоволение луны, вам меня не понять.       — Почему же, — проговорил Эрраго, садясь рядом и бережно придерживая больную руку. — Я ведь мечтал умереть на дерсском поле, потому что слишком устал и не видел выхода. Без вмешательства луны это было лучшим вариантом. Хотя… Сейчас все налаживается, но кажется, что эта усталость по-прежнему во мне и ещё немного — и у меня совсем не останется сил. Но это не повод уходить раньше времени.       — Мое сердце вон там, — Гесме кивком головы указала на узор. — А здесь слишком пусто. Больше нет никого, кто бы по-настоящему меня любил. И нет того, кого я бы любила так сильно, что это давало бы мне смысл.       — Это сейчас, — возразил Эрраго. — Со временем такой человек найдется. Несмотря на все наши с вами недопонимания, я уверен, что вы заслуживаете счастья и кто-то вам его даст.       — Хотелось бы верить, — с тоской отозвалась Гесмерс, глядя в бездонное небо.       

- II -

      К вечеру плац оцепили и любопытных не пускали. Дориан здраво рассудил, что эта казнь не для толпы. Кроме солдат, здесь присутствовало лишь несколько магов и дипломатов. На плац телепортом переправили длинный каменный стол, испещренный узорами — матрицей для множества плетений, которые запускали ритуал отчуждения.       Лора не хотела присутствовать на казни брата, но Таргисс ее уговорил.       — Ты истратила меньше всего заклинаний. У нас запасы на исходе, и мы не эрцгерцог, чтоб постоянно подпитываться от источников. Полотно истончено, а уничтожение порфиры может быть опасным и непредсказуемым, не зря ж рисдренов не отчуждают. Тем более тут такой уникум. Надеюсь, проблем не будет, но кто знает… Надо проследить.       — Может, отказаться от ритуала?       — Это насущная необходимость, — Таргисс вздохнул. — Если станет опасно, можешь остановить казнь, но Его Величество настоятельно рекомендовал довести дело до конца. Во-первых, это уничтожит печати, во-вторых, избавит нас от проблем с «обменом жизнью».       То, что выбор остался за ней, Лоре не понравилось. Его должен был делать маг с холодной головой, верно оценивающий риски. А в ее голове мешались и переживания за брата, и обида на него, и остатки былого бессилия. На борьбу с этим бессилием Лора затратила множество лет, усилий и переживаний и теперь, когда оно вот-вот должно было пасть, не могла поставить жалость к Хейану выше такой победы.       Когда-то давно отец рассказывал ей о своей юности в Кампорском герцогстве, небольшой приморской области, которую соседняя Лорния сначала потребовала признать независимой от Гафельда, а потом захватила. Все годы, проведенные среди врагов, Райнсворт мечтал, что империя спасет их и вернет Кампору. В итоге ему пришлось бежать, опасаясь за свою жизнь. О том, что происходило в герцогстве, отец рассказывал мало. Но ругался на предыдущего императора и гафельдскую знать, которые ничего не сделали против беззакония, учиненного лорнийцами.       — Как же так: плохие люди всем заправляют, а хорошие ничего сделать не могут? — удивлялась маленькая Лора.       — Бывает, что у хороших людей нет ни власти, ни силы, — отвечал отец. — Их предки были слабы и все растеряли.       — И что же делать?       — Хорошим людям надо собираться вместе и не бояться выступить против зла, гнездись оно хоть во вражеских крепостях, хоть в собственных дворцах. А тем, кто сражается за правду, богиня всегда поможет.       Потом отец рассказывал, как нынешнее правительство похоже на мерзавцев, отдавших Кампору. И Лора понимала: ничего не закончилось, хорошие люди все ещё не могут победить зло. Позже от друзей отца она узнавала подробности трагедии Кампоры. Об унижениях, которым подвергались гафельдцы, о разграбленных и сожженных домах, о жестоком подавлении сопротивления. О своем деде, который, считаясь правителем, слепо подчинялся лорнийцам. А вдобавок напропалую пил и вспоминал о супруге и детях, только когда надо было сорвать на ком-то гнев.       — Как же луна это допустила? — возмущалась Лора.       — Дело в Гафельде, — строго отвечал отец. — Нас наказали за то, что в империи стало слишком много трусости, глупости и подлости.       — Но почему досталось нам, а не лорнийцам?       — Потому что орудие божественного наказания все равно люди. А Гафельд слишком слаб, чтоб взять на себя такую роль. Пока Кампора погибала, столичные прихлебатели рвали себе кусок получше, а остальные молча смотрели. Равнодушие — вот что разрушило мое герцогство.       Лора росла, жалея, что родилась женщиной и не может, как отец, всюду противостоять трусости, неправде и равнодушию. Потом появился Матисс, став надеждой на то, что все изменится, тем более когда его поддержала сама луна. Вот только и тут они проиграли чужой подлости.       Спасаясь от липкой тины тоски и безнадёжности, Лора сражалась за нового императора и новый Гафельд, мечтая все о том же. Таргисс, как обычно, подшучивал. Мол, объединить хороших людей, конечно, можно. Если найдется кто-то особо умный, чтобы денно и нощно следить, как бы они не перегрызлись, и не сойти с ума от этого. Как обычно, насмешки говорили одно, а его дела показывали другое. Таргисс ведь воплощал мечту Лоры, собирая свою магическую лигу из достойных и талантливых людей, чтоб потом раздать им силу источников.       Создавать будущее приходилось очень медленно, по кирпичикам, постоянно ощущая давление со стороны аристократии с ее жадностью и Тефы с ее амбициями. Да и просто утопая в человеческой глупости, гордыне и властолюбии. Простым людям казалось, что император может все, а он считался со множеством людей просто потому, что у них были деньги, армии, связи и сотни способов обмана.       Но впереди забрезжил свет: возвращение источников. Попади они в правильные руки — и вот сила, способная переломить противостояние в пользу императора. Не говоря уже о надежде, которую дарило вмешательство грота. Все это лежало на одной чаше весов, а на другой — отчаянные мечты ее брата, так и не смирившегося со смертью Матисса. Не говоря уже о том, какую опасность и проблемы создавал «обмен жизнями», необходимый в период дефицита магии, но все больше теряющий свою значимость.       К плацу подходил Хейан, окруженный группой солдат. Он шагал, опустив взгляд в землю, с бледным неживым лицом. Лора поймала себя на мысли, что это их последняя встреча. После казни его по приказу императора ждала вечная ссылка в горный орден. Лора хотела встретиться и проститься — но не теперь, не после наблюдения за казнью. Брат часто злился, если она не становилась на его сторону в спорах с отцом. А сам нередко выступал в ее защиту, хотя его никто не просил, и если чего и добивался, так только собственного наказания. Но то, что сестра не вела себя так же, уязвляло Хейана.       Он поднял глаза, встречаясь с Лорой взглядом. И застывшее угрюмое выражение вспыхнуло растерянной яростью. Дориан говорил, на суде Хейан сидел с каменным лицом и не произнес ни слова, даже не попытавшись защититься. Словно признавал себя проигравшим и заслуженно осужденным… пока не увидел сестру. Он не отрывал взгляда, обжигающего болью, уязвленной требовательностью, мольбой о помощи. И с каждой секундой вокруг Хейана разрастались облака из мерцающих искр магии. Лора замерла. Как же так, ведь ему надели блокировку на руки, откуда взяться плетениям? А потом она поняла, что там и нет плетений, только чистая энергия. Настолько сконцентрированная, что металл блокирующих пластин плавился, а солдаты, не выдержав жара, отбегали. Хейан, которому магия не причиняла вреда, изумлённо смотрел, как с ладоней сваливаются «рукавички». Пальцы дернулись было создавать какое-то плетение — а потом глаза потухли, губы дрогнули, и он опустил руки. Солдаты, кинувшись к Хейану, повалили его на землю, а один наступил сапогом прямо на ладонь: знал, как обезвредить мага.       Лора стояла в оцепенении. В ее голове одновременно билась отчаянная мысль: «Подожди! Я сейчас! Я помогу!» — и нарастала усталая злоба. Чья-то ледяная рука легла на плечо.       — Что же ты? — Фионрай пристально смотрела ей в глаза. — Снова хочешь пожертвовать тем, что важно для тебя, ради своего брата?       Лора отшатнулась. Вспомнились все моменты, когда Хейан, обиженный на ее невмешательство, демонстративно страдал, но не подпускал сестру к себе, презирая все попытки помочь и заставляя ее чувствовать вину. Вспомнилось и что-то очень смутное со дня взрыва. Лора осознавала, что жертва, закрепившая печати, была ее жертвой и что тогда она снова помогла Хейану вместо… Может, вместо того, чтоб помочь Матиссу или все изменить? С этой мыслью голову затопила холодная ярость.       — Нет, — ответила Лорелай Камт, наблюдая за тем, как ее брата укладывают на широкий каменный стол и затягивают ремни на руках и ногах. — Моя задача: проследить, чтобы во время казни не пострадали окружающие. А что касается Хейана — пусть луна решит его судьбу. Я выполняю приказ императора.       На губах Фионрай заиграла холодная улыбка.       «Посмотри, вот твой брат. Ты будешь любить его всю жизнь», — эхом отозвался в голове голос матери. «Я не такая, как ты, мама, — ответила ей и всем своим нежным чувствам Лора. — Ты могла смягчать противоречия, уговаривать и успокаивать. Если бы ты осталась жива, Хейан был бы совсем другим. Но он таков, каков есть. Чужой человек, в котором не осталось ничего от прежнего любящего сына и брата. В одиночку я бессильна решить все так, как получилось бы у тебя, но я не позволю ему ломать все то, что мне дорого, слышишь?»       Кажется, в этот момент что-то внутри медленно налилось тяжестью и окаменело. Кажется, в этот момент эрцгерцогиня Лорелай перестала быть маленькой Лорой, мечтающей о том, как все будет хорошо, и окончательно взяла в свои руки самые непростые решения. Она посмотрела на Фионрай. На том злополучном совете было невыносимо мерзко ощущать безграничное чувство собственной власти и правоты. Но именно за ним пришло спасение для Эрраго, а следом — и новая справедливость для страны. Так, может, в этом и есть выход из проклятого бессилия? Может, хорошие люди потому и не победили зло, что боялись использовать его же оружие?       Лора не отводила глаз от Фионрай и впервые почувствовала себя так, будто глядит в зеркало.       

- III -

      Дверь кабинета скрипнула едва слышно, но ее звук был громче, чем кошачьи шаги вошедшего. Раймонд обернулся, чтоб увидеть насмешливое лицо Таргисса и сверкание стеклянного пузырька, подпрыгивающего в его руках.       — Не желаете любоваться казнью своего друга? А как же торжество справедливости?       Раймонд с выражением явной неприязни шагнул назад. Он специально не пошел на плац, а остался во дворце разбирать документы, прибывшие из военного министерства.       — Вы симпатизируете Хейану Камту, верно? — Таргисс, однако, повторил маневр. Лицо его изображало фальшивую печаль.       — Я не могу симпатизировать человеку, нарушившему присягу, — Раймонд снова отступил — и запоздало осознал, что этого от него и добивались. Теперь он стоял возле окна, выходившего на плац.       — Этому есть оправдание, — Таргисс снова оказался слишком близко, — Да вы смотрите, смотрите, начинается самое интересное. Когда Хейан заключил с императором «обмен жизнями», мы не знали, что это уравнивает участников ритуала в правах. Дориан Камт признал Хейана полностью равным себе. А вот от присяги Матиссу Киневарду его никто не освобождал.       — Подождите, — Раймонд нахмурился. — Тогда приговор не имеет силы.       — Да, но какая разница, если эрцгерцог пошел против государя? — приподнял брови Таргисс, играя непонимание.       — С этим мы как-нибудь разберемся, — мотнул головой Раймонд. — Главное, Хейан не заслуживает такого наказания. Нужно немедленно остановить казнь!       Развернувшись к двери, он почувствовал, как холодные пальцы сомкнулись на запястье.       — Что вы делаете?       — Показываю вам справедливость, генерал, и слежу, чтоб вы не натворили глупостей. — В другой руке Таргисса засветились тонкие узоры заклинаний. — Император переживал, что вы будете слишком милосердны к преступнику.       Раймонд не мог вырвать руку. Изящные цепочки обвились вокруг его запястий, сдавливая, и какая-то тяжесть охватила все тело, не позволяя сдвинуться с места. Против воли он повернул голову к окну. На плацу творилось странное: вокруг Хейана переливалось сияние магии, а конвойные отбежали в сторону. Он вдруг упал. Сияние погасло. Несколько опомнившихся солдат кинулись к нему.       — Думаете, грот не знает об этих нюансах? — прозвучал сбоку удовлетворенный голос Таргисса. — Отлично знает. Приговор — это повод уничтожить Хейана. Именно что уничтожить, ведь отчуждение рисдренов — дело крайне опасное, а те, кто выживает, долго и мучительно учатся существовать без магии.       — Почему вы не можете вмешаться?       — О, на то много причин. Печати, наложенные Хейаном, закрывают источники империи. Между Гафельдом и жизнью одного человека, сколь бы неординарным он ни был, я выбираю Гафельд. Ну а вам просто необходимо посмотреть на последствия своих действий.       Раймонд собрал все силы и попытался сдвинуться с места, но невидимые нити намертво держали его рядом с Таргиссом. Хейана тем временем укладывали на длинный стол, вызывающий ассоциации со старыми чудовищными верованиями, которые требовали человеческих жертв.       — Почему вы меня так ненавидите, советник? — выдохнул Раймонд. — Что я вам сделал, что вы который раз отыгрываетесь на мне?       — Я уже говорил, что вы — угроза тому миру, который я создавал десять лет.       Хейана, привязанного к столу, окружали бесконечные волны заклинаний. Они искрили, двигались, как огромное живое полотно, и издавали низкий гул, слышимый даже в кабинете дворца. Пройдет ещё сколько-то времени — и ничего нельзя будет вернуть.       — Единственное, что я стремился привнести в этот мир, — справедливость.       — Ну так наслаждайтесь ею, — выплюнул Таргисс. — Неужели вы не понимаете, что во всем виноват не злобный советник, а ваш милостивый грот?       «И вы сами». Этого не прозвучало, но Раймонд это слышал. Если б не он, Хейан не получил бы свой приговор… А может, даже не выступил бы открыто против императора? Смириться со своим родом на троне эрцгерцог Камт ещё кое-как мог, но власти грота не вытерпел.       — Будьте и вы разумны, — у Раймонда все же получилось отвернуть голову от окна и посмотреть своему мучителю в глаза. — Не преподавайте уроки таким образом, чтоб только вызвать ненависть. Я увидел достаточно — так дайте мне прекратить это безумие.       — Не могу. Чтоб снять оставшуюся печать с источников, нужна жертва. Эрцгерцогиня тоже знает правду и должна выбрать: император и ее вера или брат. Надеюсь на второе, но кто знает? — Таргисс снова достал из кармана стеклянный пузырек, который незаметно успел убрать, прежде чем активировать сковывающее заклинание. Шарик света заскользил по черной коже перчаток, пальцы отыгрывали с ним странный танец, притягивающий взгляд. — О, эта слепая вера! Вы не представляете, каких трудов стоило выстроить из Гафельда после первой корлентской что-то, способное существовать. И оно все равно шатается. Возвращение источников — единственное, что способно помочь империи, но лишь в умелых руках. Думаете, это чистая сила? За сто лет Гафельд изнутри и снаружи сильно изменился, приспосабливаясь к новым условиям, а теперь ему предстоит ещё более хаотичная адаптация. Магическая лига готовится к этому на протяжении длительного времени. А тут врываетесь вы со своим гротом и пытаетесь все перекроить. И удивляетесь, почему я не питаю к вам теплых чувств.       — Я готов выслушать ваши мысли по поводу происходящего в стране, — воскликнул Раймонд, понявший едва ли половину его слов. — Я готов признать, что грот может ошибаться, слышите? Только дайте мне вмешаться в это.       Таргисс помотал головой:       — Надейтесь, генерал, надежда — это светлое чувство.       — Проклятие! — Раймонд снова рванулся — и снова без толку.       Дверь распахнулась: на пороге стоял Доув с жестяным подносом.       — Ваше высокопревосходительство, обед стынет.       Таргисс с недоумением повернулся к вошедшему, в этот момент Раймонд, чудом поймав то самое труднодоступное ощущение от урока Фионрай, подхватил в ладонь большой объем энергии. Она вспыхнула, взрезая натянутое между запястьями магическое кружево. Кожу обожгло. Таргисс вздрогнул, роняя свой пузырек, и стремительно за ним наклонился. Этих секунд хватило. Несколькими резкими движениями Раймонд окончательно смял стеснявшее его заклинание и, вырвавшись, кинулся в дверь. Проскочив мимо ошалевшего Доува, он пробежал вниз по ступенькам, перепрыгивая по две сразу и рискуя сломать себе шею, пока не выскочил на крыльцо.       — Прекратите! — выкрикнул Раймонд. — Немедленно остановите казнь! Приговор не имеет силы, Хейан Камт не нарушал присягу, потому что Его Величество ритуалом обмена жизни добровольно уравнял его в правах с собой.       Немолодой маг, стоявший на нижних ступенях, покачал головой.       — Мы можем остановить ритуал, но что это даст? Внутренняя сторона слишком бурно реагирует на отчуждение рисдрена. Вы ничего не сделаете.       Только сейчас Раймонд осознал, что происходит. Вокруг стола ровная мостовая плаца трескалась и сминалась под действием неведомой силы. Сам стол накренился, словно наполовину провалившись в неизвестную яму, а фигуру Хейана вообще нельзя было различить в искрах и голубоватой дымке. Из потемневшего неба в землю били тонкие светящиеся линии, похожие на молнии. Солдаты и маги отошли подальше, и только статная фигура эрцгерцогини виднелась у центра плаца. Лорелай выстраивала высокую стену плетений вокруг ужаса, который творился с ее братом.       Раймонд в несколько прыжков спустился с крыльца и подошел к ней.       — Вы можете что-то сделать?       — Я уже делаю, — невозмутимо отозвалась Лорелай. — Не беспокойтесь, сколько бы изнанка ни бушевала, Роденкриде от этого не пострадает.       — Насчет Роденкриде я не сомневался, а что насчет Хейана?       — Ничем не могу помочь. Лезть туда — безумие, но, если хотите, можете попробовать.       Раймонд почувствовал растерянность. А через миг — и полное смятение, потому что сбоку от него возникла Фионрай.       — Ты хоть понимаешь, что делаешь, заявляя при всех о неправильности суда? — холодно поинтересовалась она.       — Я поступаю так, как считаю честным, — отчеканил Раймонд.       — Допустим. Но сейчас ты очерняешь грот, а что сделаешь потом? Объединишься с коридором и с его слугой?       — Нет, но выслушать их было бы неплохо. Таргисс прав, мы и впрямь вторглись в тот мир, который он строил много лет.       — А ты не думал, что в этом мире тебе просто не найдется места?       Ее слова резко ударили под дых. Раймонд застыл, вспоминая самые болезненные моменты последних месяцев, от офицерских подлостей до разорванной связи и призрачных ворот. Он действительно не вписывался в этот мир, а был лишь средством ударить по власти грота, его последней надежды. И только что своими руками попытался разорвать эту надежду. Но Раймонд просто не мог по-другому. И будь грот хоть сто раз его единственной защитой от чужой подлости, он не позволил бы ему убить Хейана.       — Значит, «можете попробовать, если хотите»? — пробормотал Раймонд. — Ну и отлично.       Он неловко перешагнул плетение Лорелай в том месте, где оно было низким, и двинулся по дрожащей и гудящей мостовой. Сияние магии в центре плаца потихоньку гасло и уже не слепило глаза. Но стрелы-молнии то и дело вонзались в искореженный камень, поднимая клубы пыли и дыма. Хорошо хоть, в отличие от ядер, не отлетали рикошетом. Стол погрузился ещё глубже в землю, разламываясь напополам. Хейан с искаженным лицом и обезумевшим взглядом цеплялся руками за край, но постепенно сползал в разлом, не в силах удержаться.       Раймонд шагнул ближе, на относительно устойчивый участок мостовой, протягивая другу руку.       — Хватайся, и выбираемся отсюда!       В глазах Хейана появилось смутное узнавание, облегчение и отчаянная надежда. Он кое-как поднял ладонь, всю в копоти, грязи и спекшейся крови, протягивая её к Раймонду. А потом взгляд Хейана потух. Медленно опустив одну руку и разжав другую, он исчез в бездонной дыре.