Глава 8. Слезный день. IV-VI

      

- IV -

      Лилиан сидела в спальне и не хотела думать о том, что происходит снаружи. И не могла избавиться от чувства вины, ведь в основе вчерашнего приговора Хейану лежала ее коронация. А ему предстояло потерять магию и прозябать в ордене в качестве прислуги, ведь маг без дара никому не нужен. Не говоря уже о болезненности ритуала отчуждения.       По всему телу пробегал зуд, заставляющий ее постоянно менять позу. Что-то требовало сорваться с места и спешить, а куда — она не знала.       Это уже было: бесконечная мольба, рвущая мысли. Тогда Лилиан не выдержала, сложила забавное плетение, которое придумали они с Роджером Альнином, и распахнула дверь на изнанку. Там ее ждала буря. Ветер завывал, сбивал с ног, вздымая в воздух волны пыли и какие-то обломки, качал навесной мост, по которому шла Лилиан. Внизу, в зеркале воды, она видела страшную картину. Императрица Франгальт, всегда такая веселая и добрая, корчилась и кричала от боли. А крылатое чудище полосовало угловатыми плетениями изорванное полотно, укрывающее ее от поглощения изнанкой. Обычная «туника» давно бы не выдержала, но Франгальт защищал плотный покров конкордата. Поэтому умирала она долго. Роджер, оглушенный магией чудовища, защищал любимую только своей преданностью, выказанной при прохождении ритуала. Жизнь медленно уходила из его тела.       Ветер выл и плакал, умоляя о помощи, а Лилиан просто оцепенела. И только когда оба затихли, она кинулась прочь с криком: «Помогите! Мама! Мама-а-а!»       Потом был огромный зал, тишина, нарушаемая слабым журчанием воды, и ощущение странного неживого спокойствия. Лилиан помнила три бассейна с блестящей перламутровой водой и высокими мраморными стенками. Она подошла к центральному. Под водой, у самой ее поверхности, лежал человек в белом с красивым лицом и закрытыми глазами. Его грудь мерно вздымалась, но от полностью погруженных носа и рта не бежали пузырьки, как бывает, когда нырнешь и сделаешь выдох. Длинные светлые волосы рассыпались по поверхности воды, напоминая нимб, а слева, над сердцем, клубился голубоватый туман. В воздухе стоял сладкий аромат лилий. Человек не был мертв, но Лилиан знала, что проснуться он не может.       Крайний пруд исказился рябью, и из воды вышла девушка в старинной одежде, со светлыми волосами и суровым лицом. Выслушав сбивчивый лепет Лилиан, она двинулась прочь из зала, к оставленной чудищем дыре. За девушкой стелился шлейф из магической энергии, и в его ореоле утихала буря, расцветали яркие краски. Сама внутренняя сторона Гафельда почувствовала облегчение. Наконец-то не дух, а человек коснулся запертых источников и взял из них силу. Словно изнанка на много лет замерла, не способная выдохнуть, а значит, и вдохнуть, а теперь медленно и робко училась дышать заново.       Но Лилиан осталась одна, и никто не собирался ей помогать. Совсем рядом стучали каменные четки. К ней шел седой маг, от которого пахло крылатым чудовищем.       Лайна вынырнула из воспоминания с бешено бьющимся сердцем. Вскочила и начала расхаживать по комнате. В голове звенел голос мамы: «Ну зачем императрица ее втянула в это? А вдруг что-то случится? А вдруг она не сможет? Ох, быть беде…» Беда случилась, а Лилиан ничего не смогла.       «Ты не виновата! — ворвался в мысли голос Хейана. — Ты не справилась с тем, с чем не справился бы никто». Она выдохнула, немного успокаиваясь, хотя внутри что-то отчаянно ныло и болело. А воспоминания продолжали литься.       Рядом стоял юноша, тоже в старинной одежде и с грустными глазами.       — Не трогай ее. Если она свидетель — просто убери память о прошедшей ночи.       — Кто ты? — нахмурился седой маг.       — Я не отсюда.       — Мне проще уничтожить вас обоих.       — А у тебя не получится, — просто сказал странный юноша. Затем, присев на корточки рядом с Лилиан, потрепал ее по щеке. И шепнул: — Ничего не бойся. Достопочтенный, — он встал, — мы не расскажем о случившемся. Я уберу ей память и уйду дальше в сон, — юноша кивком указал на сияющую перламутровым блеском воду. — Хочу очнуться только вместе со своим другом. Мы с вами уже не встретимся.       Ворвавшийся в дверь ветер всколыхнул полы его длинного плаща, обдувая худую и бестелесную фигуру. Седой маг, кажется, тоже видел, что этот человек далек от реальности.       — Допустим, я согласен.       Юноша кивнул и повернулся к Лилиан.       — Больно не будет, только чуть холодно.       Она несколько раз моргнула, а затем в отчаянном порыве метнулась к незнакомцу. Он вздрогнул от неожиданности, но позволил себя обнять и погладил ее по голове.       — Не уходи потом, хорошо? — прошептала Лилиан.       — Я лягу спать. А ты споешь колыбельную, чтоб мне лучше спалось?       — Я сделаю все, — пообещала она.       — Не сомневаюсь, — кивнул он.       В тонких пальцах замелькали серебряные нити, окутывая голову Лилиан изящной шапочкой. Стало прохладно и очень тихо. Груз страха, боли и растерянности утонул, улегся на дне, недвижимый и как будто неизвестный. Юноша убрал руки. Лилиан смотрела на него чистым непонимающим взглядом. Седой маг тоже подошел, что-то сделал руками и кивнул.       В окно зала заглянул лунный свет, окутывая незнакомца голубым туманом. На его груди проступал узор из толстых ниток, кривой, где-то перерастянутый, где-то порванный, узловатый. Больше он был виден на левой половине груди, едва движущейся при дыхании, словно плетение ее стягивало. На вдохе раздавались тихие звуки трения и похрустывания.       — Что у тебя? — спросила Лилиан.       — Заплатка. Как на порванное платье, знаешь? — юноша улыбнулся. — Мне пора, а ты обещала колыбельную.       Она запела тихо, вполголоса. Он шагнул к крайнему бассейну и начал опускаться в воду.       Так вот почему эти воспоминания наконец открылись! Отчуждение уничтожало магию Хейана, а вместе с ней — и блок на памяти. На удивление, в голове воскресали и более поздние события, развернувшиеся после того, как Лилиан содрала с двери башни вьющиеся цветы.       Она снова стояла в зале и видела юношу в старинной одежде с тревожным взглядом.       — Не верю, — сказал он. — Душа Матисса где-то рядом… я чувствую… Он не мог уйти, оставив меня здесь.       — Вот там, — Лилиан указала на человека в центральном бассейне, — только оболочка с крохотным осколком души. Его удерживает здесь мантия конкордата. Так поет изнанка.       — Нет! — закричал юноша, вскакивая и хватая ее за плечи. — Ты что-то не поняла, ошиблась! Скажи, что это так!       Лилиан отшатнулась. Громкий пронзительный голос хлестал ее по щекам. Хотелось спрятаться и от глаз юноши, и от искаженного лица.       — Хорошо… Ты прав… — вырвался в воздух сдавленный шепот. — Наверное, я ошиблась…       Незнакомец выпустил ее и закрыл лицо руками. Лилиан украдкой двинулась в угол, присела там и вжалась спиной в стену, стараясь сделаться невидимой и неслышимой.       Вот оно как… Может, были другие причины, но этот момент и страх перед глубиной чужой боли, — он аукнулся при их встрече. Когда Лилиан, глядя на Хэна перед кенотафом, не смогла сказать ему правду.       — Послушай, я все же хочу выйти в наружный мир, — юноша смотрел на нее серьезно и грустно. — Но не знаю… Я боюсь, что не справлюсь с этим.       — Ты передумал снова засыпать?       — Я верю, что Матисс однажды пробудится, но сам, боюсь, больше не засну. Без него мне не найти дорогу в мир людей. Может, ты поможешь?       Лилиан с готовностью кивнула.       Когда они вместе вышли из зала, за юношей снова показался огромный шлейф энергии, ещё больше, чем у его сестры. Снова колыхнулись источники, признавая власть человека. И внутренняя сторона Гафельда смогла ещё больше выдохнуть накопившегося в ней, чтобы делать маленькие несмелые вдохи.       Вдруг юноша замер, пошатнулся и медленно опустился на колени. Его глаза смотрели в никуда, на груди проступал, пульсируя, виденный ею узор.       — Тяжело, слишком тяжело, — пробормотал юноша, ложась на землю. — У меня не получается…       — Не все выходит с первого раза, — зазвучал рядом глубокий голос. Откуда-то появилась девочка в нежно-зеленом платье и серебряной маске, закрывающей лицо. — Но ничего, тебе осталось совсем немного.       В ее руках возникло большое красное покрывало, которым она накрыла юношу. С бархатной ткани падали лепестки роз.       — А вот тебе не стоит здесь задерживаться, — сказала девочка Лилиан. — Возвращайся в свой мир.       — Мы ведь ещё встретимся, правда? — совсем тихим голосом спросил юноша, чуть приподнимаясь, и его глаза смотрели со смесью боли и надежды.       — Обязательно встретимся, — пообещала Лилиан.       Значит, вот так. Значит, она пробудила Лору и Хэна, а последнего усыпила и пробудила вновь, умудрившись все это забыть. Теперь — вспомнила, и испытанная боль мешалась с неловким чувством благодарности. Зов никуда не делся, и Лилиан знала, откуда он идёт. Знала, что она должна вмешаться в то, что происходит сейчас с Хэном, и одновременно боялась.       Пренебречь спокойной жизнью, выступить против императора и Гиса, не остаться посреди всех сторон, а выбрать одну определенную. Вдруг она окажется неправильной? У Лилиан никогда не было того огня или стали, которая даёт человеку ощущение собственной правоты и импульс к действию. Но у нее было это чувство тепла и благодарности, такое непривычное, но яркое, искреннее, настоящее.       Цветов в комнате не нашлось, поэтому Лилиан в точности повторила плетение, которое они с Роджером придумали, чтоб открывать дверь на изнанку. Внутри ждала буря. Холодный ветер скручивался серебристыми воронками смерчей. Небо закрывала темнота. Лилиан шла, прикрытая от этого безумства перламутровой мантией конкордата, готова была заорать от страха, но продолжала идти. Вместо навесного моста ее вели петли дороги по горному склону. На вершине она видела Хэна, застывшего в огромном ледяном столбе, почти неживого и медленно становящегося все более прозрачным.       — Хэн! — воскликнула Лилиан, подбегая к нему. — Проснись, пожалуйста, надо уходить отсюда!       Она обожглась об лёд. Блеск мантии беспомощно потускнел. Лилиан остановилась, осознавая, что ее сила не работает… потому что он сам создал этот столб, в котором был замурован. В воздухе повисло ощущение безнадежной уверенной обречённости.       — С ума сошел! — закричала она. — Вернись, Хэн! Ты не можешь вот так умереть!       Что-то отчаянно жгло виски, и, потянувшись к ним рукой, Лилиан сорвала с себя венок из лилий, пульсирующий белым светом.       — Мы ведь и впрямь прошли конкордат вместе, — пробормотала она. — Без твоей поддержки я бы ни с чем не справилась. Проклятие, ты дал мне свой огонь, ты вернул мне имя, и ты нужен мне! Если действительно любишь меня — пожалуйста, возвращайся!       С этими словами Лилиан прижала венок к ледяной стене, прожигая ее настолько, чтоб белые лилии коснулись руки Хэна. Его лицо дрогнуло, глаза открылись. Столб со звоном разлетелся на мелкие куски. Налетевший вихрь взмахнул полами перламутровой мантии, закручивая ее ослепительным коконом вокруг них обоих. Лилиан зажмурилась, а когда открыла глаза, увидела бесконечное темно-синее пространство, среди которого мерцал свет далеких звезд. Они двое медленно падали вниз, поддерживаемые клубами голубого тумана. То и дело он складывался в причудливые картины. Вот дух грота с торчащим из груди клинком распадается на три части, а затем одна из них ярко вспыхивает и улетает в сторону от остальных. А вот оба гнезда вместе с птицами ломаются на куски и превращаются в пыль.       — Зачем ты сделала это? — послышался в гулкой пустоте шепот Хэна.       — А зачем ты это сделал? — Лилиан смотрела ему в глаза, пытаясь найти там прежние искры, теплоту и силу. Вместо них были холод, горечь и непонимание.       — Я заслужил смерть, — безжизненным голосом проговорил Хэн. — Я своими руками убил друга.       Теперь Лилиан осознала, что они в самом деле кувыркаются в бездну, потеряв всякую опору под ногами. Резкий приступ отчаяния и паники захлестнул на горле стальную петлю. Весь этот путь сквозь страх Лилиан совершала, веря, что рядом с Хэном ей станет спокойно и тепло. «Я-боль-ше-не-мо-гу», — отстукивал в висках пульс. Перед глазами плыло, закладывало уши. Только сейчас она поняла, что рванула за Хэном на изнанку, чтоб спасти себя, а не его. И проиграла точно так же, как и девять лет назад.       Он смотрел на нее пустыми глазами. «Если кто-то в тебя по-настоящему верит, это вовсе не тяжесть, — зазвучал в голове невообразимо далекий голос, — это крылья». Сейчас в взгляде Хейана не было и капли веры, но то непривычное чувство сквозь прошедшие дни и безумные события прорвалось к груди Лилиан. Прошло по ее телу огненным валом и выпустило в воздух два больших белых крыла.       — Ты спас меня, и не один раз, — прошептала она. — И я знаю, что ты не убийца. Что бы ни произошло между тобой и Матиссом, тому была причина.       Они больше не падали — висели в воздухе. Лилиан удерживали крылья, Хэн сжимал ее руку и парил напротив.       — Ни одна причина не перевесит жизнь дорогого мне человека.       — Даже если ты виноват, ты сможешь искупить это, только если останешься жив, — твердо сказала Лилиан. — К тому же… ты мне и вправду нужен. Я люблю тебя и без тебя не справлюсь. Пожалуйста, не сдавайся.       Стало совсем тихо. Во взгляде Хэна среди всех оттенков боли появилось что-то, похожее на надежду. Он придвинулся ближе, и мантия снова взвилась бесконечным полотном, окутывая их. Хэн, осторожно положив ей руку на плечо, потянулся губами к ее губам. И остановился, позволяя Лилиан самой закончить робкий поцелуй.       Струи теплого воздуха мягко ударили снизу, поднимая их обоих в полет: уже вверх, к далеким звездам.       — Может, мне и вправду надо было почти умереть, чтобы начать все сначала, — прошептал Хэн. — Пусть туда, наружу, вернется новый человек, который сможет все искупить и исправить. Я верю, у него это получится… Вернее, получится у нас.       Лилиан со слабой улыбкой кивнула. Крылья уже исчезли, а мантия конкордата окутала тело Хейана, скидывая полуистлевшие черные обрывки старой связи. Полет вверх становился все быстрее, пока у Лилиан не потемнело в глазах.       Она очнулась в большой комнате, стены которой были расписаны множеством странных узоров. Хэн лежал на узкой кушетке в углу. Над ним склонилась девочка в зелёном платье и серебряной маске с какими-то узорами.       — Я помню вас, — проговорила Лилиан. — Кто вы?       — Я слышу просьбы забытых душ о том, чего они хотят, и даю им то, что они способны принять. Люди называют это разными именами, — звонким голосом отозвалась девочка. — Ты хотела спасения этого человека, тебе и отвечать за это.       — Что с ним случилось? И что будет теперь?       — Это старое повреждение. Он долго защищался от него, но после отчуждения защита исчезла вместе с прочими плетениями. В таком состоянии трудно выжить, однако ты объединила ваши жизни конкордатом. Это хорошо и плохо. Каждый из вас недостаточно целостен, чтобы по-настоящему объединиться.       — Я не понимаю, — пробормотала Лилиан.       — Со временем поймёшь. Конкордат, пройденный в паре, может быть лишь вежливым договором, как у его сестры, а может стать растворением душ друг в друге. Что выйдет из вашего союза — зависит только от вас. Постарайся запомнить, что теперь, когда ты в некотором смысле стала его частью, его слова будут часто обращены не к тебе, а к нему самому, к прошлому, к оторванной части души, да к кому угодно. Это может показаться оскорбительным или странным. Держи в голове, что ты — часть его внутреннего диалога с миром и с самим собой. Постарайся остаться свидетелем этого и не углубить собственные повреждения.       — Вот как?.. Я попробую.       Что-то легло ей в руку — ладанка, крохотная капля кружевного металла с закругленной крышечкой.       — Что там внутри? — спросила Лилиан, ловя приятное ощущение от цепочки, постепенно стекающей в ладонь.       — Не пытайся узнать, пока она не захочет открыться сама. Это то, что поможет тебе провести нужную черту в вашем слишком близком союзе. Не сожалеешь о своем выборе?       Лилиан глубоко вздохнула.       — Не знаю. Страшно. Но впервые в жизни у меня ощущение, что я сделала что-то очень важное, настоящее. До того… мирный сон, прятки от прошлого. А сейчас я начинаю ощущать, что живу. Это непривычно и больно, но, наверное, я хочу этого.       Девочка кивнула и склонилась над Хэном, делая руками странные движения. Он застонал, медленно открывая глаза.       — Все… уже кончилось?       — Боюсь, все только начинается, — ответила девочка. — Скоро ты вернёшься в наружний мир, но твоя жизнь не будет прежней.       — Что… что произошло? — он непонимающе хмурился.       — Ты почти умер. Твоя защита от влияния изнанки была разрушена, а потом укреплена конкордатом. Но отчуждение завершилось. Связь с источниками разорвана, и твоей магии больше нет.       Лицо Хэна перекосилось.       — Это навсегда? Никаких шансов ее вернуть?       Девочка выдержала медленную паузу, прежде чем ответить:       — Шанс есть, но только если ты станешь окончательно целым.       — Я не понимаю…       — Со временем поймёшь, — снова сказала она. — Нельзя узнать целостность, пока не осознаешь в полной мере свою разорванность. На все нужно время. Оно у тебя будет. Будет ли желание — другой вопрос.       — Но я хочу вернуть магию.       — А захочешь ли ты жить без нее? Вкус этой жизни очень пресный. Не будет такой силы, такого света, таких чувств. Возможно, поначалу вообще не будет ни силы, ни света, ни чувств. Увы, это не возвращение старого тебя и не появление чего-то более прекрасного. Просто — другое. Прекрасное может наступить, но наступит ли — не знает никто. А до того придется испытать боль.       Хэн вздохнул, задумавшись на несколько минут.       — Что ж, я знаю, что такое боль.       — Нет, — девочка покачала головой. — Ты знаешь ослепительные вспышки, от которых можно оправиться и снова прикрываться защитой. Настоящая боль другая. Она может появиться при любом неосторожном движении, от нее нельзя закрыться, и она не затихает до конца, а остается где-то внутри тебя, что бы ты ни делал. После нее не будет очередных головокружительных взлетов, только робкие тихие подъемы. Возможно, ты не раз засомневаешься в своем выборе.       — Я не хотел это выбирать, — тихо произнес Хейан. — Мне нужна другая жизнь, где есть головокружительные полеты, пусть и с падением в бездну, где ты сгораешь стремительно, но горишь, а не тлеешь.       — Что ж, но и ты в самом деле сгорел. Возможно, не так, как себе представлял, и все же ты уголь. Выбирай: либо пытаться тлеть, либо потухнуть навсегда. Может, пламя со временем восстановится, и ты сам решишь, кем будешь. Свечой, костром, луной или солнцем. Сам решишь, кому и зачем дарить свой свет.       — Но это случится нескоро, верно?       — Этого никто не знает. Я наложила тебе немного укрепляющих слоев, и на первых порах будет не так тяжело. Но это временное. Все постоянное и долговечное, что защитит тебя и даст смысл, придется построить самому. Пока что силы, которые тебе нужны для этого, ты тратишь лишь на борьбу и состязания с другими людьми. Попробуй осознать это и увидеть, что бывает по-другому.       — Я попробую, — проговорил Хэн.       Девочка вздохнула, выпрямляясь, и Лилиан наконец поняла, что за узоры изображены на ее маске. Это были выгравированные слезы.       

- V -

      Сквозь пелену забытья он ощущал три вещи: жгучую боль, гранитную тяжесть вины и пение далекого голоса. Это было так похоже на вечера и ночи после отцовских наказаний. Тогда Лора сидела рядом с ним, прикладывая холодные компрессы к вспухшей красной коже, и что-то напевала. Это случалось раз в несколько месяцев. За обычные провинности он удостаивался ударов тонкой гибкой лозой по рукам. Но безобразные приступы ярости и бранных слов, злонамеренные шалости, такие как порча любимых отцовских книг, — все это требовало серьезного наказания. Обычно оно откладывалось на несколько дней, оставляя Хейана вариться в страхе и чувстве вины и помногу раз извиняться. Прощали его быстро, но это не отменяло наказания, ведь проступок должен нести за собой последствия.       Бил отец аккуратно и спокойно, если сын вдруг не начинал сопротивляться. Хейан и сам не понимал, что на него находило, но иногда среди боли и унижения взрывалась жгучая ярость. И он сам кидался в драку, пытаясь ударить или укусить, а один раз применил недавно выученные заклинания. Тогда отец разъярился настолько, что сломал ему тростью одну из костей предплечья и вывихнул вторую. Знакомый цирюльник вправил руку и забинтовал в лубки, а вечером Хейан сбежал из своей комнаты и целый день прятался среди затхлости дальнего погреба. В памяти это отпечаталось сумрачным оцепенением, спазмами страха, горечью обиды, но больше всего — невыносимым стыдом.       Из-за него же случился и самый первый побег. Во время одной из процедур наказания к ним случайно зашел Анджер и потрясенно начал спрашивать, что происходит и за что Райнсворт Камт так ведет себя с сыном. Если б не этот визит, болезненный вечер забылся бы через несколько дней, как дурной сон. Но присутствие Анджера сделало его осязаемым и оттого мучительным. Когда Хейан ощутил, что ему стыдно смотреть в глаза учителю, не говоря уже об отце, он выбрался из дома и несколько дней шатался беспризорником по улицам Каны. Чтоб быть наказанным ещё и за это.       Первым, кто заявил ему, что отец поступает жестоко и ненормально, стал Матисс. Анджер решил не вмешиваться, Лора даже не подозревала, что в этом есть что-то неправильное. А вот Матисс однажды заметил на его руке багровую полосу, выглядывающую из-под манжеты. Хейан попытался отшутиться, но потом признался, что это наказание за отсутствие должного прилежания в учебе.       — Не думал, что ты человек, которого надо заставлять учиться, — Матисс смотрел на него с удивлением. Потом нахмурился. — Значит, когда ты пропустил занятие из-за больной спины… Снимай рубашку. Снимай рубашку, я сказал, — жестким тоном повторил он.       Хейан почувствовал, как внутри все оборвалось. Зажившие рубцы жгли спину клеймом, доказательством того, что он пытался скрыть. Пока окаменевшие пальцы пытались справиться с пуговицами, в висках неумолимо отстукивало осознание: вот и все. Сейчас Матисс поймет, с кем имел дело, и едва начавшаяся дружба закончится. Острый взгляд принца полоснул по его спине, а затем послышалось несколько яростных ругательств.       — Да как он вообще смеет? — выкрикнул Матисс.       — Я сам виноват, — пробормотал Хейан.       — Неважно, насколько ты виноват. Как он смеет так поступать? Ты не негодная лошадь и не пьяница-слуга, чтобы воспитывать тебя побоями.       Какое-то странное чувство захлестнуло его с головой, и Хейан сбивчиво выложил всю обиду на отца, не забыв показать старые шрамы на предплечье. Услышав про сломанную руку, Матисс просто побелел от ярости. И заявил, что за такое Райнсворта Камта самого следовало бы отколотить. А спустя время добился, чтоб брат и сестра Камты получили должности при дворе и переехали. И тогда стена стыда рухнула, обнажая огонь злости.       Вот только сам Матисс погиб от этого огня.       Хейан открыл глаза. Он ненавидел это состояние: когда ты просыпаешься, а мир вокруг навсегда изменился. Ты делаешь вдох, шагаешь вперед, поднимаешь взгляд на людей — и отовсюду льется яд без цвета, вкуса и запаха. Все отравлено. Перечеркнуто, разрушено, способно причинять лишь глухую тяжесть. Это не боль, это в разы хуже. Потому что ты знаешь, что все могло быть по-другому, но ты ошибся. И можно бесконечно кидаться и пытаться что-то исправить. Но от этого яда, пропитавшего душу до глубины, уже никогда не отскрестись.       Лилиан и ее песни уже не было в комнате, однако в углу зловещей синеватой тенью нависла Голос грота.       — Как жаль, что ты выжил, а он — нет, — отчётливо произнесла она.       — Мне тоже жаль, — прошептал Хейан сквозь очередной спазм в груди. — Я хотел умереть. Но теперь… Я бы сделал что угодно, чтоб хоть как-то это искупить.       — Может, тогда извинишься перед отцом и гротом и снимешь печати?       Кровь бросилась ему в лицо; злость вспыхнула на момент — и рассыпалась, придавленная виной.       — Да… так будет правильно, — пробормотал Хейан. Унижение от этого признания жгло кожу, но все остальное было ещё хуже. — Я… Один я виноват во всем. Я был неправ, и… прошу прощения, хотя знаю, что за такое не прощают. — Воспалённый жар мешался с болью в висках, мысли путались, Хейан просто мечтал это прекратить, но смог выговорить: — И я сделаю все с печатями, обещаю.       — Жалкое создание, — презрительно бросила Фионрай. — Печати уже разрушены, а ты теперь совершенно бесполезен.       Он задохнулся от обиды, боли и осознания, что все это заслужил. Силуэт Фионрай таял, расползаясь на синие куски, и мир снова наполнялся темнотой.       Девушка качалась на качелях. Вверх и вниз, легкий скрип, смеющиеся глаза, волны нежно-розового шифона в воздухе. Она провела тонкой рукой по неровно остриженным волосам и улыбнулась Хейану:       — Давай со мной!       — Мы незнакомы, — ответил он, зная, что лжет. Это лицо, смех и неопрятные вихры жили в глубинах его памяти, среди сокровищ и призраков.       — Ты знаком со мной дольше, чем с кем-либо другим. Это я взяла тебя на руки, когда ты только родился. Это я напевала тебе колыбельные сотню лет и гладила тебя по волосам. Но ты капризный мальчишка и отворачивался от меня каждый раз. А теперь мы наконец встретились.       — Люди не живут сотни лет, — отрезал Хейан. — Что же касается моего рождения, то я знаю имя повитухи, которая смогла прийти к нам посреди ночи, но она давно состарилась и умерла.       — Мэнни, конечно же, — радостно закивала девушка. — Ее звали Мэнни. Только она не успела состариться. Я пришла за ней, когда она нянчила младшего сына.       — Пришла… за ней, — Хейан раздельно повторил эти слова. Розовая фигурка с задорным скрипом взметнулась вверх, потом — вниз, и от этого движения повеяло ледяным ветром.       — Ну вот ты и вспомнил! Конечно же! Я — Смерть.       — Если бы все так было, как ты говоришь, я бы не дожил до отчуждения, — проговорил Хейан, силясь удержать дрожь. Было холодно. Слишком холодно. Внутри.       — Просто я очень хорошо за тобой наблюдала, — заверила Смерть. — Ты родился почти мертвый, и мне дали ненадолго тебя подержать. Бедняжка Мэнни, у нее было слишком мало опыта, когда она приняла ремесло из рук парализованной матери! А ты родился такой красивый, жаль только, неживой. Мэнни так и сказала, что ты совершенный мальчик. Я с ней согласилась и только хотела укутать тебя поплотнее да снарядить в дорогу, но твой отец что-то сделал, и ты задышал. Неужели ты не помнишь, как я приходила и стояла у тебя за плечом? Ну конечно, ты всегда закрывался своей дурацкой магией! Хорошо, что её больше нет и нам ничего не мешает.       Хейан обхватил себя руками: так было чуть теплее.       — Чего тебе надо?       — Ничего, — Смерть весело рассмеялась, и его грудь окутали пустота и могильный холод. — Просто я очень соскучилась.       

- VI -

      Повсюду была глухая тьма, сквозь которую порой проступали насмешливые лица и исчезали, оставляя Раймонда в липкой непроницаемой пустоте. Невидимая сила тянула его глубже и глубже в бездну, тревога звенела в ушах, а вокруг — ни души. Он отчаянно, беспомощно закричал: «Нет! Пожалуйста!» — и осознал, что этот крик никто не услышит. Точнее — не захочет слышать.       Раймонд проснулся, медленно поднимая голову от стола. Уснул прямо за бумагами? Такого давно не было. Глаза бессознательно прошлись по строчкам недописанного письма, и он вспомнил. Насмешливые слова Таргисса, окровавленная рука Хейана, его потухший взгляд, укор в глазах Фионрай… Вечером пришло письмо от эрцгерцогини, выражающее крайнее неудовольствие Его Величества произошедшим во время казни. Император даже не стал обращаться к нему сам, и от этого было особенно тошно. Вежливые обороты били по вискам, звучали в голове одновременно голосами Дориана, эрцгерцогини и Фионрай, и каждый смотрел на него с укором. «Зачем ты это сделал? — вопрошали они. — Зачем пренебрег приказом императора ради мятежника, проявил своеволие и выставил в крайне мерзком свете тех, кто тебе верил?» Раймонд смог бы ответить на этот вопрос, если б вытянул Хейана из бездонной дыры. Тогда было бы не менее тяжело, но хотя бы не так бессмысленно. Среди бумаг потонула записка с круглым почерком герцогини Аргаст: Хейан жив, почти здоров, они в лекарском доме, превращенном в госпиталь для пострадавших. Ровные строчки выедали душу ненаписанным. Помощь от Лилиан Хейан принял, от Раймонда - нет.       Вспомнилось, как он сел сочинять письмо Его Величеству — с пространными объяснениями и просьбой о прощении. И вдруг поймал себя на острой, как штык, мысли: а ведь император так и не заступился за него, не сделал вообще ничего, чтобы прекратить ложь и клевету. И после Дерсы так и не заявил в открытую, что обвинения в адрес генерала Эрраго были беспочвенны. От этих раздирающих мыслей, которые мешались с многолетним благоговением перед Его Величеством, с ночным Роденкриде, с разочарованием на лице Фионрай, он почувствовал невыносимую усталость. И сложил оружие перед всем этим, бессильно уронив голову на руки. Закрыл глаза, пытаясь успокоиться и собраться с мыслями, но вместо того провалился в сон.       Кажется, уже была глубокая ночь. Но, сколько ни прошло часов, Раймонд чувствовал, что не отдохнул ни на каплю. В комнате царила темнота, не озаряемая привычным светом лампады. После всего, что за последние дни случилось перед статуей луны, он не имел ни права, ни сил, чтобы зажечь огонек перед иконой. Грудь будто бы придавило немыслимой тяжестью, разрешая лишь мелкие слабые вдохи. В ушах так и стоял растерянный крик на границе сна, и в пожиравшей последние его отзвуки тишине Раймонд осознавал, что никогда ещё не ощущал настолько пугающего одиночества. Он пытался нащупать прежнюю уверенность и хладнокровие — только шарил руками по сумраку. Хваленая выдержка генерала Эрраго, мастера арьергардных боев, не срабатывала, когда за спиной вместо далёких огней основной армии была лишь пустота. Раймонд выбрался из сна, однако сон никуда не делся из него.       Лучик света скользнул по полу из дверной щели. Скрипнула ручка. На пороге стояла Гесмерс Интоли в неизменном розовом платье и со свечой в руке.       — Я гуляла по дому, — вежливо сообщила она. — А вы кричали.       — Кошмары, — кратко объяснил Раймонд. Хотелось бы сказать, что это всего лишь сон, но кошмар раскинул паутину за пределы ночных видений.       Гесмерс присела на стул и поставила свечу рядом.       — Кажется, весь мир хочет меня уничтожить, — глухо произнес Раймонд. Это была не жалоба, а констатация факта. — Начиная со смерти Цореса, все катится в пропасть. У меня нет моего командующего, нет старого друга, нет армии, которая меня любила, нет веры в людей. У меня ничего нет, кроме государя и луны. А я и их подвел. И не понимаю. Что, бездна меня поглоти, я сделал неправильно?       — Сложно сказать, но сегодня вы были единственным человеком, который повел себя честно, — Гесмерс смотрела на него уже не с отрешенным интересом, а серьезно и немного грустно.       Он моргнул.       — Вы знаете?       Огонек свечи бросал на ее лицо теплый свет, наверное, поэтому Гесмерс впервые не выглядела ожившим призраком или лихорадочным больным. Поэтому — или все же что-то изменилось в самом взгляде?       — Об этом говорит весь город.       — И о том, что Хейан был осуждён неправильно? Ну конечно… Наверняка осуждают грот. Проклятье, я действительно не могу верить никому другому. Таргисс, штабисты, дипломаты — они ведь хотят выкинуть меня подальше, обвинив во всех грехах.       — Премерзкая история, — Гесмерс передернула плечами, словно ощутив порыв холодного ветра. — Сочувствую. И, честно, я очень уважаю ваш поступок.       — И больше не считаете меня трусом?       — Не знаю, — она опустила взгляд на закапанные воском пальцы. Голос звучал негромко, и на мгновение в уголках ее губ почудилась слабая грустная улыбка. — Вы странный человек, генерал, хочется то обвинить вас, то оправдать. Особенно после сегодняшнего. Я ведь в первую нашу встречу не побоялась вмешаться в разговор, знала, что вы меня поймете. В вас было что-то, чего нет в других. Так что я подошла не из-за друзей отца или красавчика коменданта. Думала, ещё встретимся снова. А потом… Мне было очень обидно. Окажись Раймондом Эрраго другой человек, я б на него плюнула и не стала бы принимать помощь. Интоли может справиться сама, — Гесмерс вскинула голову, превращаясь в дочь фельдмаршала. И снова сникла, сцепляя пальцы, хмуря брови. — Но это оказались вы. И я хотела понять: почему человек, который с самого начала внушал мне доверие, оказался врагом? Я верю своему чутью, и обычно оно меня не обманывает.       — И что говорит ваше чутье теперь?       — Все слишком запутано, — худые плечи растерянно приподнялись и опустились — Я не сильна в умопостроениях и не знаю, говорите ли вы правду о ходе кампании. Мне хочется вам верить, но страшно осознать, что из-за какого-то стечения обстоятельств разрушилось все, что для меня ценно. Мы видели Ганделу, и, — Гесмерс сделала глубокий вдох, — даже это было подвигом. Даже проигрыш — они все умерли с честью. В этом сила нашей армии. В ней я не разочаруюсь, а вот в командовании… Вы смелый человек, это видно, но…       — Но вам кажется, что я мог бы все испортить, — закончил за нее Раймонд.       — Поймите меня правильно, — голос Гесмерс зазвенел. — Будь вы другим, я б махнула рукой. Решила бы — очередной генерал, который справляется с парадами и зимними квартирами, но не с такими серьезными бедами. Вернулась бы домой плакать по отцу. Но не могу: заклинило у меня в голове это противоречие. Я хотела бы верить, что вы честно исполнили свой долг, и именно поэтому мне нужно полностью убедиться в этом.       — И как вы планируете в этом убеждаться? — криво усмехнулся Раймонд.       — Не знаю, — Гесмерс вздохнула. — Я много чего не знаю. Но хочется думать, что я найду способ разрешить противоречия.       — Это только кажется, что их можно разрешить, — со злостью сказал Раймонд. Начатое письмо императору дразнило его странными буквами, нелепыми завитками, неуклюжими оборотами и непониманием, как теперь быть. — На деле противоречия только уходят на глубину, чтоб потом всплыть и отравить тебе жизнь. Наверное, мне тоже следовало бы провалиться куда-нибудь под землю. Я так больше не могу.       Он поднял взгляд не сразу, боясь увидеть во взгляде Гесмерс жалость, но поймал лишь новую тень грустной улыбки.       — Прошлой ночью, помнится, вы говорили мне совсем другое.       — Говорил, но уже не верю в это.       — Зато верю я, — Гесмерс решительным движением откинулась на спинку стула. — Раньше у меня всегда это было — упрямая надежда на то, что все непременно наладится. Когда отец умер, ее не стало. А теперь… как будто загорается снова, сквозь все бессилие.       — У вас, может, действительно все впереди, — Раймонд устало вздохнул. — Но не у меня.       — Я понимаю, вам сейчас очень тяжело, — кивнула она. — А значит, я пока верю за двоих.       Это было так странно. Он ждал от Гесмерс не более, чем любопытства, снисходительного сочувствия или рассыпающихся пустотой слов. Слова «верю за двоих» повторялись в мыслях снова и снова, теряя весь смысл, пока Раймонд пытался понять, что они означают и как вообще их существование сочетается со смерзшейся темной дырой, в которую превратился мир.       Вспомнились другие сны во время злополучного отступления, повторяющиеся не раз. В них была проигранная генеральная баталия, разгромленная армия, лавина смятения и паники, которую Раймонд безуспешно пытался остановить. Он скакал среди бегущих солдат, пока рядом не взрывалось несколько гранат, разметав осколками окружающий мир. Потом из него пробивались чужие зеленые мундиры и чужие слова на свистящем языке. Запачканные порохом и кровью руки, вытащив Раймонда из-под мертвой лошади, волокли его куда-то в полубессознательном состоянии.       Он видел корлентских командующих — иногда Лабиса, иногда Кейтерса. Стоя на холме, те показывали пленному вражескому генералу поле боя, откуда спасались остатки гафельдской армии. А Раймонд поднимал глаза от этой ужасной картины к невозмутимой голубизне неба и ощущал нелепую уверенность, что сейчас все изменится. Совершенно уничтоженный страхом, растерянностью, осознанием собственной вины в поражении, он все равно надеялся. Не знал — на что, не знал — почему, не знал — какое вообще имеет на это право. Но, просыпаясь таким же усталым, каким засыпал, почему-то продолжал верить и двигаться вперёд. Даже вопреки самому себе.       В комнате стало совсем тихо. Гесмерс, поднявшись, шагнула к окну и дернула занавеску в сторону. Над потухшим Роденкриде расстилалось бесконечное звёздное небо, и необычно яркая круглая луна лила свет на сумрак холмов и улиц.       — Так близко, что почти коснешься. Наверное, отсюда она точно все слышит.       — Не надо, прошу вас, — болезненно скривился Раймонд. — Я все испортил и теперь даже не знаю, как обращаться к луне.       — А хотели бы? — Гесмерс пытливо взглянула на него.       — Конечно, — на губах Раймонда появилась горькая улыбка. — Меня только это и держало все время: и при отступлении, и позже. Я знал, что люди сколько угодно будут оспаривать мои решения, но богиня поддержит, ведь я поступаю правильно. А теперь я сам пошел против ее воли.       — Лишь против грота. Да и так ли это важно? Мне казалось, что богиня, в которую я верила все эти годы, примет молитву, даже если ты сто раз оступился и ошибся. Поэтому, сколько б глупостей я ни натворила, я все же у нее попрошу. Не в храме и не по каноннику. — Она замолчала, и губы дрогнули в выражении печали. Шагнув обратно к столу, Гесмерс выдернула свечу из подсвечника и с ней вернулась к окну. Подняла взгляд, озаренная рвущимся вбок огоньком. — Богиня, мне здесь очень темно, холодно и одиноко. Я — погорелец, бесприютная сирота, этот мир перестал быть мне родиной, и я иду среди ночи, все надеясь выбраться из нее. А потом смотрю на звёзды. И чувствую, что на самом деле мой дом цел. Его окна горят твоим светом. Когда-нибудь я обязательно в него вернусь, и рядом будут все, кого я люблю, но сегодня звёзды сияют для меня и говорят идти дальше сквозь ночь.       Голос Гесмерс оборвался, она замолчала, шумно вдыхая. И продолжила уже тише:       — Мне говорили, что ты все устраиваешь во благо. Что отцу теперь хорошо… Но я упрямая и не могу с этим согласиться. Ему со мной и мне с ним было куда лучше, чем даже на небе. Надеюсь, ты меня простишь. И я до сих пор не знаю, что делать с этой промозглой пустотой, поэтому прошу: дай увидеть среди нее свет. И дай мне силу, чтобы я больше не была немой свидетельницей чужих бед. Позволь что-то изменить к лучшему. Ты заповедала творить добро — так не оставь меня среди зла, — последние слова Гесмерс произнесла громко, почти выкрикнула.       Потом она обернулась, окинув Раймонда задумчивым взглядом. Сделала несколько шагов к столику, где стояла потухшая лампада, и поднесла к ней горящую свечу. Взвились два огня, сливаясь единым языком пламени, разбрасывая по стенам увеличившиеся тени. Гесмерс отошла назад и снова подняла глаза на ровное сияние луны:       — А ещё прошу тебя, богиня: помоги генералу Эрраго найти путь во тьме. Ему это надо ещё больше, чем мне.       В наступившей тишине она не двигалась, и вдохновенное лицо не позволяло заподозрить насмешку. Раймонду ведь до последнего казалось, что где-то здесь скрыто издевательство. Что следом за поддерживающими словами скользнет под ребра холодное лезвие, рассекающее любую надежду: хватит, сколько уже можно ждать от людей хорошего, ведь все равно откуда-нибудь вывернется неразрешимый конфликт, и любой друг превратится во врага.       Они молчали. В растерянности Раймонд снова посмотрел на начатое письмо, и ему вспомнились совсем другие строки. Их присылала мать из раза в раз. Бессильная хоть как-то помочь сыну в его тяжёлой борьбе на далёкой чужой земле, она могла только повторять это. «Будь тверд. Ничего не бойся. Я молюсь за тебя». И словно бы то же самое он услышал от Гесмерс.       Раймонд поднялся и медленно подошел к ней. Бывает ведь так: совсем недавно они яростно спорили, а теперь эта необычная девушка произносила рядом с ним самые искренние, беззащитные молитвы. Как будто не боялась подставить спину. И не считала его больше врагом: только таким же запутавшимся и уставшим человеком. Протянув руку, Раймонд убрал со свечи оплывший воск, который должен был вот-вот сорваться на ладонь Гесмерс. Пламя дернулось, пальцы обожгло горячими струйками. Он ощутил непонятную грусть от того, что не в состоянии ничем ей помочь, даже подбодрить: не имел на то ни чувств, ни подходящих слов. Раймонд мог только выразить тихое уважение её откровенности, присоединившись к этой странной молитве.       — Возможно, я и впрямь заслужил что-то из того, что со мной происходит, — заговорил он, глядя в безмолвное царственное небо. — Хотя до сих пор не могу понять, где свернул не туда. Но одно я знал точно: перед собой и небесами я был честен. Поэтому у меня хватило сил выдержать проклятое отступление, поэтому ты и откликнулась на мою просьбу, к чему бы она ни вела. Но теперь это знание рассыпается на куски. И я уже ни в чем не могу быть уверен. Не знаю, имею ли я право после сегодняшнего… Но я прошу тебя, луна: дай мне снова это знание, сколько бы оно ни стоило и сколько бы ошибок ни пришлось исправлять ради него. И ещё: дай графине Интоли то, чего она просила у тебя. Ей это нужно не меньше, чем мне.       Раймонд замолчал. Гесмерс посмотрела на него очень серьезными глазами, а затем снова обратила взгляд к луне и звездам. Среди ночной тишины вдруг стало удивительно спокойно. Как будто их и впрямь услышали.