Глава 9. Сила и господство

      И луна, скорбя о каждом,

      В высь златую удалилась,

      Обещав вернуть однажды

      Запечатанную силу.

      

Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

- I -

      Ему снился их дом в Кане, но внутри были не знакомые коридоры, а бесконечная путаница комнат. Здесь пахло плесенью, старым сырым камнем и чем-то приторным, а по стенам змеились черные узоры. Хейан шел, и каждый шаг впивался острием под кожу. На просторах одряхлевшего пыльного дома ему надо было найти что-то очень ценное, жизненно необходимое. Хейан знал: оно лежит там даже спустя сотню лет, ждет его, и в этом — спасение. Но уходил куда-то глубже и шел только к центру паутины комнат, сколько б ни сворачивал. Уродливые очертания стен, сырой камень, который душит и выпивает жизнь, холодная насмешка и неизбежность.       Хейан проснулся. Остатки сна засели в груди постоянным ноющим чувством — как и обещала странная девочка, оно не уходило. К этому добавлялся какой-то тревожный тянущий порыв. Словно таинственная драгоценность, спрятанная в стенах родного дома, в самом деле существовала и могла все исправить. Садясь на постели, Хейан тихонько усмехнулся. Драгоценность у него уже была. Она спала в соседней комнате, а почему не могла все исправить — так и жизнь не сон, а люди не волшебные средства. Но волнующуюся внутреннюю сторону Лилиан Аргаст и впрямь приводила в порядок. Как и самого Хейана.       За прошедшие с момента казни мучительные две недели у них было очень много разговоров. Нередко ночных, при свечах. Воск закапал ему все рукава. Хейан начинал эти беседы, чтобы успокоиться и наконец суметь заснуть, а потом зевал и яростно тер глаза, но продолжал говорить, не желая ложиться. Лилиан возникла на месте его испепеленной связи с источником. На месте его вырванной с мясом силы и уверенности, отчуждения от самого ценного. Она была его верой в лучшее, даже если от боли хотелось завыть и окончательно сломаться. В моменты, когда все внутри превращалось в кипящий металл от жара ненависти к себе, Хейан видел в глазах Лилиан отражение какого-то незнакомого и непонятно почему важного ей человека. Сквозь огромную тяжесть до него доходило, что он и есть тот человек.       Не менее удивляла перемена взаимоотношений с Раймондом. Несмотря на множество схожих черт, пройденных вместе сражений, радостей и потерь, Хейан ощущал от него скрытую опасность. Необычную, из разряда грустных. Он знал: в тот день, когда эрцгерцог Камт выступит против императора Камта, генерал Эрраго останется верен присяге. Эта непроявленная ещё вражда отравляла их взаимоотношения. Она выступала уродливым пятном каждый раз, когда Раймонд излишне восхищенно отзывался о Дориане, и превращала Хейана в непримиримого язвительного собеседника. Он самым безжалостным образом проходился по всему, что было дорого для его друга. Благо титул и близость ко двору позволяли знать множество нелицеприятных подробностей.       Но в день казни Раймонд пренебрег волей императора и грота, своих единственных покровителей, чтобы спасти друга. Осознание этого пришло к Хейану не сразу. А когда все же пришло — раскрасилось жгуче-черным стыдом за непринятую помощь. Он помнил то утро, когда они с Лилиан добрались из госпиталя в ее усадьбу и встретились с Раймондом, уже уверившимся, что они никогда больше не встретятся. У него был такой беспомощный взгляд: и облегчение, и волнение, и злость, и стыд — все вперемешку. Хейан долго просил у друга прощения, а внутри колыхался не менее противоречивый клубок чувств. Рядом с удушающей виной пульсировало теплое ощущение, что ты под чьей-то защитой. Оно распустило бутоны на месте ядовитого ожидания момента, когда близкий человек станет врагом. «По-моему, я не заслуживаю такого друга», — пробормотал тогда Хейан. «Вот дурак», — с чувством ответил Раймонд, сжимая его руку.       И когда хотелось орать от бессильной ярости и разбивать в кровь кулаки при одном напоминании о потерянной связи с источником, — в эти моменты мысль о том, что он приобрел в день казни, хоть немного утешала. И когда возникал вопрос, зачем вообще продолжать, — Хейан старался напомнить себе, что стоит попытаться хотя бы ради них двоих.       Был ещё один способ справляться с происходящим, но похуже, — участие в борьбе с ошалевшей магией. Источники постепенно раскрывались. Контролировала их, на удивление, Голос. Обе стороны мира, отвыкшие от энергии, беспорядочно на нее реагировали: вернулось множество инсигний, но искаженных. Безобидные светящиеся ступеньки, спускающиеся с неба, поджигали дома. Темно-серый туман, всегда сопровождавший сборище сильных магов, погружал людей в оцепенение на недели. Обычные призраки не просто скитались вокруг значимых мест, а фонтанировали энергией и уводили за собой живых.       Инсигнии проявлялись по всей стране, но больше их было в Роденкриде. Нынешние маги знали их по книгам, а вот Хейан видел вживую и мог подсказать рабочие методы. И занимался с новичками, особенно с Раймондом. Фионрай распределяла силу между теми, кто ей нравился, и большинство не имело опыта. Сто лет назад они были бы средними, но магами, в нынешней эпохе им не хватило энергии. Занятия влияли на Хейана двояко. Позволяли ощутить себя нужным, но резко били осознанием, что все эти люди могут пользоваться плетениями, а он — нет. Немного утешало, что делали они это крайне бездарно.       Хейан встал и спустился в столовую. Двигался он медленно, держась подальше от углов и острых вещей. Приходилось мириться с тем, что в любое время мог случиться приступ: спазм в груди, частое дыхание, бешено бьющееся сердце. Хейан замирал, ощущая себя летящим в пропасть, на дне которой среди острых камней его ждала Смерть, протягивая к нему руки. Но потом в видении возникала Лилиан и звала его обратно. И Хейан зависал посередине бездны, влекомый противоположными силами, пока не приходил в себя, лежа на земле с ватной головой. Боль в груди не утихала ещё долго.       Зейвант Тэй насчитал у него очень много сердцебиений, больше, чем пульса на руке. Сердце работало впустую, но вне приступов все было хорошо. Выслушав истории про непонятное «старое повреждение», которое Хейан относил ко времени взрыва, Тэй вдруг спросил про тяжелые заболевания и травмы в детстве. Тогда и всплыла история с почти мертвым ребенком и обмороки. Тэй отнёсся к этому очень серьезно, предположив, что у Хейана с рождения была патология сердца, которую откорректировал своей магией сначала отец, а потом и Матисс, сумевший справиться с его обмороками. Теперь это проявлялось снова. Тэй был хирургом, а не терапевтом, но говорил, что и терапевты не умеют лечить такие вещи. Тем удивительнее, что у отца и Матисса что-то получилось.       Лилиан ждала за столом, дочитывая чье-то письмо. Она быстро его сложила, но Хейан успел увидеть знакомую подпись.       — Какие-то дела с Таргиссом?       — Да, попросила у него совета, — сдержанно отозвалась Лилиан.       — Есть что-то, чего я не могу тебе объяснить?       — Да, есть. Но не потому, что ты хуже разбира…       — Да нет же, я отлично понимаю, что Таргисс может больше меня, — голос Хейана стал громче и резче. — А я скоро буду не лучше старой книги на полке.       — Слава богине, ты гораздо больше, чем знания и магический талант.       — Да брось, — Хейан с грохотом отодвинул стул, садясь напротив. — Мы об этом говорили сотню раз. Можешь утешать меня сколько угодно, но все равно при виде каждого сильного мага я буду чувствовать, что мы не можем существовать в одном мире.       — Но ты вернешь свой дар…       — И ничего не поменяется. Потому что в моей груди торчит нож, и любой, кто превосходит меня, вгоняет его глубже и глубже. Проклятие, как было хорошо, когда моя связь с Накопителем делала меня самым могущественным магом в Гафельде. Я не могу без этого. Смотреть, как вчерашние военные и писцы делают то, что получалось только у меня? По всем правилам рассудка и морали мне следовало бы смириться, примириться… и утопиться. Потому что правила со мной не работают.       — А чем плоха жизнь простого мага? Многие так живут.       — Я не они, — отрезал Хейан. — Я убил своего императора, проспал сто лет и стал рисдреном в двадцать четыре. Что, все было зря?       — Хэн, — тихонечко позвала Лилиан. — Ты пытаешься оправдать то, что выжил ты, а не Матисс?       Он вздрогнул.       — И это тоже. Даже не знаю, то ли я живу одним чувством вины, то ли оно живет вместо меня. Но нужен же повод для сохранения моей дурной личности.       — Помнишь, что ты говорил мне перед конкордатом? — Лилиан придвинулась ближе. — Ты удивительный человек, и этого повода достаточно. Помнишь, как просил меня поверить? Теперь и я прошу тебя о том же.       — Плохо получается, — очередная кривая усмешка. — У тебя нет моей твердолобой уверенности. Да и зачем? Ты ведь знаешь, я ничего не сумел создать, только разрушал все, к чему прикасался. Пару раз это пригодилось, но война закончена, Накопитель освобожден, и для меня в этом мире места нет.       — В том и дело, что я знаю, сколько хорошего ты сделал, — она нервно дергала рукав платья. — Но ты не хочешь верить, а я не умею убеждать. Может, хоть немного задумаешься о том, что в тебе говорит твое повреждение? Помнишь слова той женщины на изнанке? Что силы, которыми можно было бы выстроить целостность, ты тратишь на борьбу с другими.       — Да какая там целостность! — в бешенстве выпалил Хейан. — Чужое мастерство меня подавляет. Дает другому власть надо мной, потому что я проиграл. — Даже больше. Это обрушивалось на него, рвало кожу, выдавливало все неудачное, несовершенное, отвратительное… то есть его самого. — И у меня только один выход: самому стать сильнее, отвоевать, выгрызть эту власть. Понимаешь?       — Не совсем, — Лилиан наморщила лоб. — А, это потому, что вы с Матиссом постоянно решали споры через поединок?       — Да нет же, — возмутился Хейан.       «Ты проиграл. Перестань спорить и делай, что сказано». Смех Матисса. Его лицо, склоненное так близко к лицу друга, который лежит на полу, задыхаясь от боли из-за очередной пропущенной атаки.       — Видишь ли, только в магии я был сильнее отца и Лоры. Когда у меня что-то получалось, оба признавали это и гордились моими успехами. А что ещё нужно мальчишке?       — А потом ты встретил Матисса, против которого не имел ни единого шанса, — задумчиво проговорила она.       — И не мог в это поверить, продолжая с ним гоняться. Глупо. Хотя Матиссу нравилось, он говорил, что я держу его в тонусе и со мной интересно. И если я постараюсь, то когда-нибудь сможем и на равных.       — Да как он смел! — звонко выпалила Лилиан. Хейан в недоумении заморгал. — Каждый раз унижать человека проигрышем и намекать, что надо лучше стараться.       — Не говори так! — взвился он. — Матисс был моим лучшим другом и многое для меня сделал.       — Хэн, то, что ты перед ним виноват, не делает его святым.       — То, что он где-то был неправ, не отменяет того, что я убийца!       — И того, что у тебя были причины! — ее лицо пошло красными пятнами. — Я помню твои слова на изнанке. «Почему ты предал меня?» — вот что ты спрашивал, когда был без сознания. И я не верю и никогда не поверю, что ты сделал бы что-то плохое, просто потому что ты дурной человек!       Они оба застыли, делая глубокие шумные вдохи.       — Зря не веришь, — тихо сказал Хейан. — Столько было ссор из-за моей глупости.       — Такое ощущение, что виноват только ты, — буркнула она. — Хотя чего удивляться, историю пишет победитель, а проигравший всегда останется бесчестным и вероломным. У вас победитель мог быть только один.       — Да хватит уже!       — А где я не права, где?!       — Мы спорим не о том, — выдохнул Хейан. — Это не имеет значения, Матисс мертв.       — Зато ты жив и все пытаешься принести себя в жертву его прекрасной памяти, — Лилиан вздохнула. — А я тяну тебя из твоего кенотафа, и не знаю, смогу ли вытянуть.       

- II -

      Утром приехал Гвальберт. Прочий цвет магической лиги был занят, но Оксенхана и Реэлакс обещали добраться. Таргисс ждал помощников для работы с расшалившимися инсигниями. Действовать в срочных ситуациях он ненавидел ещё больше, чем вечную спешку: никакого пространства для раздумий и спокойной сосредоточенности.       В юности его сверстники вечно устраивали поединки и мечтали о приключениях. А вот Таргиссу боевая магия не давалась, хоть убейте. Он был хорош в синтезе, великолепен в аналитике, но его никогда не воспринимали всерьез. Стаю молодых магов впечатляла сила разрушения, а не мастерство созидания. Слушая очередные насмешки от них и от отца, Таргисс знал, что когда-нибудь станет по-настоящему опасным человеком, просто обопрется на другую силу.       Гвальберт, до восхитительного самоуверенный и притом имеющий голову на плечах, был первым членом лиги. Ещё когда слово «маг» означало «тефалиец», этот рослый некрасивый человек поддержал идею Таргисса объединить лучшие имперские таланты и восстанавливать утерянное сто лет назад. Считалось, что все лучшее — из Тефы: генералы и маги, товары и мода. Им это надоело. Спустя семь лет лига вобрала в себя умных и умелых людей. Она была плодом длительных трудов Таргисса, его взглядом в будущее, и ей надлежало взять в руки всю мощь гафельдских источников… Пока не вмешался грот.       — Дело и впрямь настолько плохо, как ты писал? — поинтересовался Гвальберт, разваливаясь в кресле.       — Нет, дело ещё хуже, — раздраженным тоном отозвался Таргисс. «Светляк» в его руках спустя две недели после начала приступа это подтверждал.       — Не получилось снять печати? Ты говорил, что нашел способ убрать их с источников, но не с грота.       — Это было легко: на гроте слишком сильная печать, требующая очень плотного сочетания жертвы и смерти с участием Лоры. А для Накопителя хватило просто жертвы. Но, признаться, это только все испортило.       Когда Таргисс снова прошел сквозь открытую шкатулку к источникам, там уже не было двух птиц в гнездах. Черная просто исчезла, на месте белой остались бесконечные комки плетений. Так выглядела «расплавленная» печать, которую он спокойно разорвал на отдельные куски, медленно тающие в воздухе. Следом на пол упала серая завеса с внутреннего проема, открывая высокую, в человеческий рост фреску. Она изображала светловолосого юношу в струящихся длинных одеждах. Вокруг рассыпался звездный хоровод, а юноша нанизывал эти звезды на тонкую нить. Неизвестный художник грамотно сочетал детальную подробность золотых узоров, выписанных тончайшей кистью, с расплывчатой эфемерностью других участков фрески.       Символы, вырезанные на полу и стенах, замерцали самыми разными оттенками. Некоторые из них потрескивали, некоторые издавали пронзительный писк. Три каменных кариатиды, ожив, поднесли ладони к губам и тонким дуновением создали в воздухе интересные плетения, выглядящие как облако разноцветной пыли. Таргисс отошелв сторону, позволяя источникам разбираться с внутренним балансом, а сам сосредоточился на связи с коридором. Надо было что-то соображать насчет ключа ответа. Но противный писк и треск постоянно отвлекали. Таргисс с раздражением раскрыл глаза. Вокруг все окончательно смешалось: блестящая пыль, комки черного дыма, которые сочились из трещин, и безумство символов, беспрестанно о чем-то сигналящих. Потоки энергии, идущие к гафельдской карте в виде лестниц, бурлили, меняя форму и яркость. Какие-то из них разваливались на куски, а взамен вырастали совершенно несуразные, чтобы на половине пути к небу-карте начать раскачиваться и в конце концов рухнуть обратно на белый город.       Таргисс смотрел на это с изумлением и усталой злостью. Он не мог предположить, что за сотню лет источники разучились работать. Стоило снять ограничения — и все посыпалось? А что будет, когда эта неуправляемая энергия рванет в Гафельд?       Тем временем фреска зашевелилась: размытые контуры дрогнули, золотые узоры засияли, и нарисованный светловолосый юноша шагнул на каменный пол. Тонкие руки с длинными пальцами замелькали, упорядочивая хаос плетений. Небольшие заклинания одно за другим вылетали из его ладоней к разным участкам стен, и беснование символов утихало. Наконец юноша выпрямился, оглядывая окружающее пространство. «Да, до порядка ещё далеко, — задумчиво сказал он. — Но ничего. Как только грот пробудится окончательно, мы это исправим».       В этот момент все стало ясно. «Его душа разбилась на слишком много частей, — говорила Фионрай. — Осколки остались и в источниках, и в гроте». Таргисс предполагал, что встретится с какой-то из частей души Матисса Киневарда, но не в таких условиях.       — Так ты второй ключ подобрал? — поинтересовался Гвальберт, выслушав его рассказ. — Мне кажется, или этого хватит, чтоб всякие фрески перестали мешаться под ногами?       Таргисс мрачно усмехнулся.       — Хватит, если у коридора будет связь с каким-нибудь куском души, умеющим регулировать источники. Сами они не справляются. Зато с помощью приснопамятного императора что-то да получается. Коридор через меня исследовал пространство внутри источников и говорит, что у них теперь очень плотная связь с гротом.       — То есть печати не стоило снимать?       — Хороший вопрос, — Таргисс налил им обоим вина и задумчиво посмотрел на полный бокал. — Печати сильно ослабляли работу грота и источников. Некое замершее состояние, чтоб все поврежденное срослось. Знаешь эти истории про переломы, которые так долго держат в лубках, что сустав больше не сгибается? Здесь что-то подобное. Я думал, источники со временем адаптируются. Но куда легче оказалось попросить помощи грота и людей, ну или кусков людей.       — Подожди, ты говорил, что грот и раньше регулировал потоки магии из Накопителя. А что изменилось теперь? — Гвальберт отпил вина, причмокнул и покачал головой. — Я ожидал большего. Ты что, до сих пор не привез сюда свою коллекцию?       — Некогда. Приходится выпивать дворцовые запасы. Так вот, грот всегда работал с вышедшими потоками магии, не с внутренними процессами источников, как теперь. Боюсь представить, каково будет его влияние, если распечатается последний кусок духа.       — А если мы подберем второй ключ?       — Коридор предполагает, что это даст власть над источниками, но лишь частично. Да и подобрать его пока не получается.       — Раз источники так плохо работают, боюсь представить, на что способен после полученного повреждения грот, — Гвальберт налил себе ещё полный бокал и выпил залпом.       — Это не настолько дурное вино, — скривил губы Таргисс. — Хочешь спросить, что я намерен делать со всем этим безобразием? Признать поражение, видимо. Источников целиком нам не видать, но Гафельду, надеюсь, они достанутся.       — А грот тоже не может выпустить магию, хотя печати с Накопителя сняты?       — Ключ ответа был создан Матиссом Киневардом, а часть его души — в том куске грота, который все ещё запечатан. Поэтому не может.       — А если ты создашь второй ключ, но печать так и останется? — Гвальберт сощурился.       — Тогда энергия будет наша. Не вся, но наша. Добавь сюда какую-нибудь милую возможность, из-за которой дырка в полотне закроется, а Фионрай оторвется от грота так же, как третий его кусок, не перенесший отчуждения эрцгерцога, — Таргисс отсалютовал ему бокалом. — Но я этого не говорил.       В самом деле, с властью грота можно было смириться, если б он перестал лезть в государственные дела. И если б император перестал смотреть на него щенячьими глазами. На руку им с коридором играло то, что и Фионрай, и нынешняя Лора меньше всего были расположены к жертвам. А значит, печать надолго останется на своем месте.       — Как бы то ни было, проблем полно, — снова заговорил Таргисс. — Призраки прорываются регулярно.       — Я помню, ты говорил о воротах. Их можно как-то закрыть?       — При помощи корлентских лордов и согласии грота — безусловно. Но согласия нам не видать. А вот если связь Фионрай с гротом разорвется, без нее ворота станут гораздо более стабильными, и засов придется обновлять лишь иногда. С таким можно жить. В качестве эксперимента я бы повторил опыт моего незабвенного прадеда и сделал бы «занавес».       — Это тот, который утолщает полотно?       — Да. Анджеру надо было ограничить Матисса, чтоб тот своим даром не проложил дорогу гроту. А я бы использовал здесь «занавес», чтобы ворота держались подальше. Не уверен, что сработает, но почему нет?       — И оставлять постоянную дыру в полотне на длительное время?       — Теперь ты понимаешь, почему я настолько зол? У нас ни одного толкового выхода, не говоря уже о том, что мне сразу же прилетит за государственную измену от Его Величества.       — А призраки, которые постоянно прорываются из-за Фионрай, Его Величество не беспокоят?       — Беспокоят, конечно, — сладким голосом сообщил Таргисс. — Поэтому всех магов и снаряжают решать эти проблемы. Симптоматически, разумеется. Причину никто убирать не намерен. Так что придется работать и с этим, и с инсигниями, и с любой ерундой, которая может возникнуть. В последнее время происходит слишком много непонятной ерунды.       — Ничего, справимся, — Гвальберт хлопнул ладонью по столу.       Обычно от этих слов, которыми завершался любой их разговор, Таргиссу становилось спокойнее. Но сейчас он лишь криво усмехнулся и, проводив гостя, занялся корреспонденцией.       В стопке писем первым лежал конверт, надписанный аккуратным мелким почерком. В последние одиннадцать лет Таргисс не мог представить, что предпочтет решать вопросы с его автором письменно. Они с Лорой разругались вечером после отчуждения. Она обиделась, что он принуждал ее к жертве, зная, насколько это болезненно.       — Ты же знала, что ради Гафельда я сделаю все, — заметил тогда Таргисс.       — Я не удивлена, но я слишком устала. Не могу иметь дело с тем, кто вертит мною вслепую. С этого дня я не помогаю другу, а исполняю приказы советника по магическим делам. Надеюсь, ты меня поймёшь.       Таргисс вздохнул.       — Только не думай, что, порвав со мной, станешь чистенькой и светлой. И что Фионрай — просто кусок грота, а не часть твоей души с твоими желаниями, сколько б в них ни было тьмы. А если попытаешься помогать своему ненаглядному генералу, подумай об одной вещи. Ты ведь никогда не простишь его за то, что он бросился спасать Хейана, а ты — нет.       Вот тогда Лора и вспыхнула. Обменявшись множеством язвительных фраз, они расстались, недовольные происходящим в мире и друг другом.       За прошедшие одиннадцать лет у них не раз происходили размолвки, когда Лора считала действия Таргисса некорректными и противоречащими чести и совести. Он привык. Некоторое время они общались подчёркнуто холодно, делая вид, что не интересуются друг другом. Затем их сталкивало какое-то дело во благо общества, и эрцгерцогиня решала, что пора простить былые грехи. Без извинений: она знала, что дождаться их невозможно. Все возвращалось на круги своя. Но ни разу во время этих размолвок причина не касалась вреда, причиненного лично Лоре.       Теперь Таргисс размышлял, правильно ли сделал, поставив снятие печатей выше их дружбы. Нынешняя холодная учтивость, достойная эрцгерцогини, оставляла у него под боком ноющую пустоту в месте их обычных перепалок и глубоких разговоров. Лора давала ему ощущение надежности с первых дней знакомства. У них нашлось немало различий и острых углов, но взаимное уважение и нежелание переделывать друг друга позволяло все сгладить. Некоторые темы просто не обсуждались.       А ещё Лора была его личным эстетическим наслаждением. Вместе они прекрасно смотрелись. Таргисс заводил короткие романы, если какие-то дамы его интересовали, но ни одна не выглядела так эффектно и достойно. В первый же год к эрцгерцогине посваталось человек пять, а она твердо заявила, что не будет выходить замуж, окончательно закрепив образ святой девы. Таргисс, знающий об истории с Матиссом и сам не желающий жениться, отлично ее понимал. Правда, Лора вообще отказалась от любви, а он довольствовался встречами без обязательств. Это была одна из тем, которую они не обсуждали.       В дверь постучали: на пороге стояла Лилиан Аргаст. Вот с кем было приятно иметь дело. Эта девушка сохраняла здравый смысл: спасла Хейана, не мешая отчуждению, а потом не стала никого обвинять. Таргисс признал, что она и впрямь подходит для конкордата. Но конкордат, спустя время разделенный с другим человеком, чтоб его спасти? Это было рискованно, и Лилиан, беспокоясь из-за возникшей связи, попросила исследовать ее. Потому и пришла сегодня.       Таргисс попросил ее сесть в глубокое кресло, расслабиться и закрыть глаза, а сам принялся расплетать из свечи заклинание разделенного сна. Поскольку конкордатная связь проявлялась на изнанке, сон, который Лилиан проходила, а Таргисс наблюдал, был самым удобным методом. Все же сновидения пролегали близко к внутренней стороне. Лилиан жаловалась, что, хотя ей нравится проводить много времени с Хейаном, порой она ощущает огромный страх от мыслей о нем.       — Меня слишком тянет узнать Хэна глубже, примерить на себя каждую мелочь его жизни. Это очень тревожное чувство, которому никогда не бывает достаточно.       — Моя милая, это называется влюбленность.       — Влюбленность имела бы более постепенное развитие, а это резко началось после отчуждения, — все же она была умным человеком. — Я хочу понять.       Таргисс пробормотал что-то насчёт привередливых девиц, которых не устраивают общечеловеческие любовные страдания, но согласился.       В разделенном сне они оба увидели Хейана, который спал, подложив руку под голову. В его груди зияла огромная дыра, окаймленная обрывками ткани и маленькими струйками крови, которые сбегали по одежде вниз. С каждым вдохом из дыры доносились непонятные свисты и хруст — видимо, от осколков костей, так как сбоку торчали остатки ребер.       Лицо Хейана было мирным и безмятежным, но вдруг дыхание участилось, и кровь побежала по бокам быстрее. Дыра — она ощущалась отдельным существом — заметила рядом живого человека и заволновалась. Края ее дрожали и оплывали, от быстрых движений маленькие кусочки плоти и ребер отрывались, но не падали, а зависали в воздухе, сливаясь и превращаясь в какую-то розовую массу. Она плыла по направлению к застывшей от ужаса Лилиан.       Тошнотворное чувство скрутилось в тугой узел под ребрами, но против воли она протянула руки навстречу, и отвратительная масса облепила пальцы, медленно просачиваясь сквозь кожу. Лилиан шагнула вперед. Она знала, что в конце концов дыра ее поглотит. Она хотела, чтобы это было так.       Лилиан проснулась со вскриком. Таргисс хмурился.       — Если во сне все настолько очевидно, то явление сильное. Никогда с таким не сталкивался. Это какое-то… растворение и поглощение, он спасается за счет тебя. Меня пугает, что ты хочешь ему помочь.       — Хочу, но не так, — Лилиан содрогнулась.       — Думаю, что тебе лучше уехать.       — Не могу, — она покачала головой. — Кажется, расставание оторвет что-то и от моей души.       Таргисс тихо присвистнул.       — Все настолько плохо? Ну зачем тебе это?       — Не знаю. Кажется, я и впрямь люблю его.       — Когда твои силы будут на исходе, ты его возненавидишь, — скривил губы Таргисс.       — Хэн помог мне, ничего не требуя взамен, и бросить его после этого попросту подло.       — Твой выбор, тебе за него и отвечать.       Она ушла, оставляя Таргисса раздумывать над тем, что даже умные люди слабы перед чувствами. Впрочем, он знал это на своем опыте.       

- III -

      Даллас Дан был вежливым и деликатным молодым человеком с немного замороженным выражением лица. Потрясения последних дней, связанные с убийством Гарависа, приговором Голоса и внезапным поворотом гафельдской политики ближе к Корленту, давали о себе знать. К магам Даллас относился настороженно, но Хейана уважал. Потому что тот сразу же после смерти Гарависа написал обоим лордам письма, где заявлял, что не согласен с Голосом. Зачем убивать посла, который приехал заключать мирный договор? На то, что у Гафельда и Корлента продолжится конфликт, грот даже не посмотрел, и Хейана это возмутило. Он одобрил бы, если б круг лордов устроил большой скандал из-за смерти Гарависа. Но Фионрай и Таргисс с участием коридора пообещали представить такие подробные доказательства заговора против Франгальт, что Корлент смирился и согласился с тем, что обе страны квиты. В итоге лорда Эсета объявили погибшим из-за проблем с изнанкой — как в свое время и императрицу.       Спустя время Хейан обратился к Далласу за советом, попросив объяснить все, что тот знал о гроте и лунных вратах. Молодой лорд согласился, но из-за плохого самочувствия смог принять гостя только сейчас. Как он сказал, открытые врата плохо влияют на глав великих родов. Но помощь Зейванта Тэя и других лекарей помогла Далласу подняться на ноги.       — Я правильно понимаю, что сначала грот был в Корленте, а потом переместился в Гафельд. Почему? — начал расспросы Хейан.       — Это было восемьсот лет назад, когда Корлентом правили Даны, Эсеты и Агарэ. Люди знали: если в твоих жилах течет хотя бы часть крови великого рода, ты можешь добиться у луны справедливости, но заплатить за это жизнью.       — Жизнью? — Хейан вскинул брови.       — Да. Тот, кто призвал грот, уходит в него навсегда. Это не в чистом виде смерть, но душа человека на время становится частью древнего духа, а при поглощении следующего просителя уходит сквозь внутреннюю сторону в загробный мир.       — То есть Матисс должен был умереть? — Хейан стиснул ладонями виски. — Точнее, слиться с гротом. Фионрай говорила об этом, она заняла его место.       — Да, — кивнул Даллас. — Однако многое изменилось. И Матисс, и генерал Эрраго должны были быстро уйти в грот после выполнения просьб. Но с одним случилось нечто странное, а второй жив.       — Так почему же произошло перемещение?       — В тот раз луну призвал не дальний родственник, а молодой наследник Агарэ, Рубен. Он влюбился в Маргарет Эсет, но ее отец был против, желая отдать дочь за себеанского короля, известного своей жестокостью. Влюбленные решили бежать в соседнюю страну, однако об этом узнали. Маргарет посадили под замок, а Рубена на время выслали из Корлента.       — Знакомая история, — пробормотал сквозь зубы Хейан. — Но Матисс бросился к луне не ради любимой, а ради императорской власти.       — А Рубен сразу открыл врата. Обычно проситель пробуждает дух грота, слышит его в мыслях и затем приходит к великим лордам, чтобы они открыли духу путь в мир людей. Это и есть лунные врата. Но у Рубена был доступ к амулету-игле Агарэ. Он выпустил грот и потребовал освободить Маргарет от ужасного брака. Грот отказался, заявив, что отец определяет судьбу дочери. Это тоже редкость. Для того и нужно обращаться к лордам из великих родов, чтобы дать духу время определиться. Если он не согласен с просителем, лорды не открывают Гардансете, а связь потухает. Человек не платит за просьбу. Но Рубен был слишком нетерпелив и получил прекрасную возможность уйти на изнанку ни за что.       — И что произошло потом?       — Рубен заставил грот использовать его силу, и почему-то воля человека оказалась сильнее древнего духа. Маргарет переместилась в Гракк, к друзьям. Все выглядело волей луны, и Корленту пришлось согласиться. Но начались странные явления. Во-первых, Рубен не ушел в грот, потому что дух отказался иметь с ним дело. Во-вторых, врата остались открытыми. Поэтому постоянно происходили проблемы с магией, хотя не такие серьезные, как у вас. Великие лорды требовали от Рубена завершить цикл, но он даже не мог пройти сквозь врата. Тогда туда отправился его отец — упрашивать о снисхождении. И не вернулся. После этого лорды смогли закрыть Гардансете, а Рубена изгнали. Род Агарэ был проклят, с их амулета стесали все узоры, новым великим родом стали Руавесы. Но грот исчез из наших краев, чтоб появиться у вас.       — Я пытаюсь понять, — Хейан вздохнул. — Что ему надо, чтоб вернуться на изнанку и снова заснуть?       — Завершить поглощение? Но Матисс мертв…       — Есть я и Лора, — резко перебил его Хейан. — И нет. Ни за что.       — Есть генерал Эрраго.       — Этот человек — мой друг и рисковал жизнью ради меня. Так дело не пойдет.       — Тогда я не знаю, как закончить этот столетний процесс, — вздохнул Даллас.       Дверь заскрипела.       — Хэн, можно тебя ненадолго? — спросила Лилиан. — Хочу показать что-то интересное, и это срочно.       — Вы не против? — Хейан посмотрел на Далласа.       — Идите, конечно.       Они спустились из покоев, отведенных корлентам, к заднему крыльцу. И Хейан вздрогнул, увидев на ступеньках призрачную фигуру со слишком знакомым лицом и походкой. Это был Райнсворт Камт, причем в императорской мантии и со свечой в руках.       — Значит, «что-то интересное»? — в бешенстве выпалил Хейан.       — Да, потому что ты ещё не видел, куда он пойдет.       — Я не желаю знать, что и для чего делает мой отец, пускай и сдохший.       Лилиан пожала плечами и двинулась по тающей в воздухе следовой дорожке призрака, аккуратно ставя ногу в эти дымчатые лодочки. Почему-то Хейану показалось, что она сама приподнимается над землей, становится невесомой, несуществующей… Не в силах сдержать тревогу, он двинулся следом. В конце концов, даже если отец — мерзавец, сын не сильно далеко ушел. Ведь это не Райнсворт поднял руку на своего императора…       Отец шел по аллее, то и дело наклоняясь, и в траве зажигались языки голубоватого пламени. Это была старая традиция. Её едва соблюдали даже сто лет назад, не говоря о нынешнем веке. В день священного новолуния проходить по всему саду с горящей свечой, зажигая ею множество других. Ветер задувал робкие огоньки довольно быстро. Поэтому главным искусством было укрепить их там, куда не долетали шаловливые порывы. Во время ночной процессии отец шел впереди, запевая гимн луне, и в каждой его ноте слышался отзвук таинственной глубокой силы. Потом эти слова повторяли дети: мелодичный голос Лоры и неуклюжие попытки подстроиться от Хейана. Когда они наконец останавливались и оборачивались, весь сад становился удивительным созвездием огоньков. Отец говорил, они отгоняют беду. «Пока луна скрыла свой свет, мы сами будем светом».       Переехав жить во дворец, Хейан выбросил из головы этот обычай. Но когда император узнал о чувствах Матисса и Лоры, обоим Камтам больше не было места при дворе. И если сестра переехала в замок мужа, то наследнику фамилии пришлось возвращаться в родное гнездо. Воссоединения с отцом он ждал напряженно и враждебно. И только из-за настойчивых просьб Матисса не выкинул какого-то безумного фокуса в первый же день. Впрочем, Райнсворт Камт вел себя спокойно и дружелюбно. Сложно было понять, то ли это тонкая насмешка, то ли он и впрямь рад возвращению сына.       Неделю Хейан провел, словно на пороховой бочке. Вздрагивал каждый раз, заслышав в коридоре знакомую поступь, а за общим столом цепенел в тревоге готового к удару бойца. Но ничего не происходило. А повисшего в воздухе напряжения отец, казалось, даже не замечал. Хейан всматривался в него с недоумением, не понимая, куда подевалось ненавистное чудовище, каким виделся Райнсворт Камт из императорского дворца. Вместо него вдруг подсунули суетливого мужчину с неопрятными седеющими волосами, который говорил о каких-то незначительных вещах, перемывал кости соседям и давним знакомым. Отца интересовали денежные дела и новости двора, но не то, что сын чувствует по поводу всех происходящих событий. К концу недели создалось ощущение, словно между ними никогда не было ни теплоты, ни ненависти.       Пока Хейан размышлял, как на это реагировать, наступила ночь священного новолуния. Райнсворт предложил, как обычно, повторить старую традицию. И вот они шагали среди сумрака по мягкой траве, озаренные слабым светом, а лицо овевал холодный воздух. И вдруг прошедшие годы, излитая злоба и застрявшие в горле слова исчезли. Снова Хейан слышал пение знакомого голоса, снова уверенная фигура впереди него превращала сад в созвездие огней, снова верилось, что беды обойдут их стороной, а впереди будет свет и покой. Это ощущение длилось недолго. Но Хейан понял, что он и вправду соскучился. И что, наверное, не все потеряно между ними двоими.       А спустя три дня Матисс рассказал, что Райнсворт покрывает их встречи с Лорой, и эта ночь новолуния так и осталось зыбкой тенью несуществующего тепла.       Сейчас призрак отца снова шел, сжимая в руках свечу. Слегка сутулился, чего себе не позволял в присутствии посторонних. С легким злорадством Хейан отметил, что он выглядит старым и уставшим. Но все равно эта фигура внушала неясный страх. Она уже не была Райнсвортом Камтом — лишь яркой его чертой. После смерти, когда человек проходил сквозь внутреннюю сторону, по закону концентрации эти яркие черты цеплялись и оставались в ней. Поначалу душа держалась за них, но затем отрывалась и уходила, а эта часть, отяжелевшая и инертная, оставалась, спустя время все же прорываясь в загробный мир или вливаясь в изнанку.       Призрак остановился, опуская голову. В сумерках перед ним высвечивался неясный силуэт каменного сооружения. Огонек свечи колыхнулся, и призрачная дымка очертила ступенчатый конус с императорским гербом в навершии и личным вензелем Райнсворта посередине. «Кенотаф», — осенило Хейана. Он замер. Обсидиановая табличка заиграла голубым, и на ней отчетливо проступали буквы: «Возлюбленным детям моим».       — Разве это не заслуживает внимания? — прозвучал рядом мягкий голос Лилиан. — Больше всего в мире живых его держит ваш кенотаф.       — Нет, — выпалил Хейан. — Это выдумка, насмешка мироздания. Я знаю этого человека. Не верю, что у него была хоть какая-то грусть.       Призрак стоял, тяжело опершись одной рукой о надгробие. Невидимый ветер колыхал огонек свечи, и воск с нее капал на сапоги умершего императора. В груди пыталось колыхнуться что-то теплое, но опадало, испепеленное гневом. Хейан не видел никакого повода прощать Райнсворта Камта за все нанесенные удары и за снисходительное пренебрежение, которого удостаивались любые вещи, по-настоящему ценные для сына.       — Значит, ты не дашь ему никакого права на любовь к тебе?       — Он сам втоптал это право в грязь и предпочел увидеть нас мертвыми. Проклятие, ведь было предсказание, что я усну, а не умру. А он даже не надеялся на это, сразу объявив нас погибшими. Мучениками, чья кровь должна быть отомщена. Ты читала это тошнотворное сказание, в котором ни слова правды, — ну так знай, что его написал мой отец. Ему нужны были символы и опоры для власти, а не дети. Хотя, пожалуй, — голос Хейана стал совсем тихим, — я бы выдержал его ненависть, но не любовь.       

- IV -

      Разобравшись с остатком писем, Таргисс отодвинул на край стола все, кроме нескольких пустых листков бумаги. И на них принялся набрасывать карандашом знакомые очертания: доспехи, причудливый шлем, прижатый к груди факел. Только на этих рисунках не было шелковой ткани, спускающейся вместо забрала и бармицы. Каждый раз Таргисс рисовал коридору новое лицо. Иногда выходили комичные рожи, иногда — что-то красивое. Он не был хорошим художником, но почему-то любил делать эти наброски, параллельно размышляя. За прошедшее время в верхнем ящике стола скопилась целая стопка его творений.       Дверь распахнулась даже без стука. Очередным гостем оказалась Фионрай. За последние недели они не раз встречались, и чем дальше — тем больше она выводила Таргисса из себя. Вопреки ожиданиям, Голос не предпринимала топорных и портящих репутацию действий. На народных судах она играла божество, а в стенах дворца превращалась в человека, понимающего, кто и почему имеет влияние в политической игре. И аккуратно и последовательно продавливала то, что считала нужным, убирая одного за другим неугодных ей людей.       Частичное возвращение источников прибавило сразу сотню очков к репутации Фионрай и столько же — к риску войны с Тефой. Особенно учитывая, что новая власть больше ориентировалась на Корлент. Таргисс смотрел на это, ощущая холодное бешенство. Больше всего раздражало, что из-за перемен ничего не ухудшалось и не разваливалось. Кроме того Гафельда, который был нужен именно ему.       Отчасти Таргисса в его злости утешал вид Раймонда Эрраго, который после казни ходил подавленный. Впрочем, Фионрай оставила его дерзость без последствий. Ей был нужен человек, который постоянно укреплял наложенный замок и справлялся с прорывами призрачных волн. А Таргисса к нейтрализации призраков не привлекали. Через незакрывшиеся врата над парковой беседкой пролегала связь грота с его Голосом — их слабое место. Главная часть духа так и не вышла, а Фионрай зависела от связи, по которой бил любой прорыв призраков. Каждый раз после таких прорывов она исчезала на день, а появлялась в потрепанном виде. Коридор намекал, что особо сильная волна может уничтожить связь вообще. Это был шанс.       — Помнится, вы проспорили мне объяснение вашей мозаики из душ, — с усмешкой сказал Таргисс. Это был момент его небольшого торжества. Вчера они поспорили, как правильно убирать внезапный дождь из камней на окраине Роденкриде, и Фионрай проиграла.       — Может, сначала обсудим приказы Его Величества?       — Ну уж нет, — заявил Таргисс. — Долг платежом красен, а нам с коридором слишком интересно.       — Но я не знаю, что вам уже известно. Если начать с начала… — она задумалась. — При взрыве от Лорелай и Хейана отделилось по куску, грот расщепился натрое, а душа Матисса — на пять частей. Одна попала в грот, другая — в источники, две остались в обрывках конкордата, и совсем крохотная — в теле, которое ещё дремлет на изнанке.       — Что значит в обрывках конкордата?       — Один из этих осколков во мне, а другой слит с Хейаном в его части грота.       — Ага, то есть от обоих Камтов оторвался кусок, наиболее близкий Матиссу, забавно. Но в пещере осталось всего две свечи. Где третья?       — Оторвалась при отчуждении и теперь бродит по миру. Она не опасна.       — Вот как? Я правильно понимаю, что Лора и Хейан могли брать магию источников, когда нащупывали контакт со своим осколком? Потому что Накопителем командует Матисс, а его душа тоже в эти части грота залетела.       Фионрай кивнула.       — Да, и они начали потихоньку включать всю систему. Источники и грот сотню лет работали очень слабо. Но с пробуждением Лорелай зашевелились. Со временем и коридор начал передавать энергию вам, а потом проснулся Хейан.       — Постепенная адаптация, — заметил Таргисс. — То же с высвобождением грота и источников через тысячу шагов. Сначала вышла наиболее деятельная часть из трёх, потом — вторая, которая из-за отчуждения оторвалась. Осталась самая большая и наиболее пострадавшая, верно? Та, где только осколок Матисса. И на ней — печать Лоры. Почему она не снята, хотелось бы знать?       — Потому что Лорелай устала жертвовать? — Фионрай двинула плечом. — Тем более, что в этой печати жертва и смерть слиты в одно, и нужно действительно сильное их сочетание, затрагивающее Лору. Мне это не нравится.       — А как к этому относится грот, который заодно император и близкий друг Лорелай?       — Это лишь его часть, раненая, оскорбленная, требующая власти. Она притянулась к гроту, потому что создавала совершенную магию и стремилась к порядку и гармонии.       — Подобное к подобному — закон изнанки? Я знал, что грот постоянно обновляет механизмы мира. Но забавно, что причина — его стремление к идеалу и гармонии, которых никогда не будет достаточно. Жаль, источники берут с него пример и требуют какого-то совершенства.       — Не можете справиться с ключом ответа? — довольно усмехнулась Фионрай.       — Я умею делать работающие вещи, а не совершенные, — фыркнул Таргисс. — Вот с этим — к эрцгерцогу, он хотел безупречную магию. На нее тратится слишком много сил, а люди не грот. Они могут создавать что-то идеальное немножко раз в жизни, но в остальное время с таким надрывом не живут, а помирают.       — Вы экономите силы, как я погляжу. Сколько раз вы не вмешались там, где могли бы исправить ситуацию?       — Все проблемы мира должен решать я? — хмыкнул Таргисс. — А мои кто решит? Я не луна, мои силы ограничены, поэтому я вмешиваюсь там, где это выгодно. Да, и зря вы ополчились на тех, кто ворует. Государственная служба — дело тяжкое и неблагодарное, сколько бы ни сделал — половина выйдет без толку, а нового свалится в три раза больше. Есть люди, подобные эрцгерцогине или моему отцу, но надолго ли их хватит? День за днём трудиться, чтоб все были тобой недовольны, а чем больше старания, тем выше желаемая награда. Вот только кто будет платить? Роджеру Альнину повезло, он отхватил себе императрицу… Чтоб ревновать ее ко всем вокруг и в гневе портить жизнь подчинённым. В общем, я предпочитаю брать компенсацию сразу, и желательно деньгами. Тех, кто делает так же, не виню. Страна большая, всю не растащат.       — Мерзко это, — заметила Фионрай.       — Мы пока на земле, не на небесах. Здесь ты стараешься ради других, а всем наплевать.       — В самом деле? Помнится, когда одного мальчишку казнили на площади, два человека бросились его спасать. А случись такое с вами — кто решится вам помочь?       — Мне это не нужно, я рассчитываю только на себя. Лучше вспомните Лору, которая столько старалась ради других, а получала одни разочарования.       — Это так. Но у Лоры есть я, и я рассчитаюсь со всеми, кому она жертвовала слишком много. Хейан наказан, Дориан вынужден постоянно слушаться меня, ну а Матисс… — ее лицо — лицо Лоры — выражало все больше злого торжества. — Его часть грота дремлет, как бы ни хотела проснуться. Ведь я лучше знаю, как менять империю, а он пусть и сидит под своей печатью. Что же касается ещё одного человека, — угрожающе пропела Фионрай, делая два шага ближе, — то на нем я тоже отыграюсь сполна.       — И чем же я прогневал вас с Лорой? — насмешливо поинтересовался Таргисс.       — Вел себя так, словно ты выше, главнее и всегда прав, — она отбросила учтивое «вы». — Словно твои мысли и интересы важнее, а все, что ценно для Лоры, второстепенно. Никогда не признавал своих ошибок, делал вид, будто виновата она. Зато победы? О-о, причиной их всегда было твое мудрое руководство. Много бы ты сделал со своей экономией усилий без ее упорства и влияния? Но теперь все по-другому, — Фионрай улыбалась, подходя к нему вплотную. — Теперь я решаю, каким будет Гафельд, а ты вынужден наблюдать и подчиняться.       — Ты хоть понимаешь, что в этом нет никакого смысла? — доверительно шепнул Таргисс.       — О, твое любимое оружие — уничтожать чужие смыслы. Только оно не сработает на меня. Как бы я ни относилась к Лоре, я — ее часть, и во мне — ее огромное желание, — она тоже понизила голос до шепота, — наконец почувствовать над тобой власть.       В руках Фионрай возник набор каких-то плетений, и Таргисс, почуяв опасность, вовремя выскользнул вбок, выхватывая собственные запасы.       — Ты с ума сошла? — воскликнул он.       — Всего лишь делаю то, что ты делал с несчастным генералом, — она невозмутимо посылала в него одно за другим атакующие заклинания, вынуждая строить щиты. — В той сцене не было никакой практической пользы. Ты хотел отомстить, хотел унизить человека, который тебе помешал. Я делаю то же самое.       Она действовала с нечеловеческой быстротой, поэтому почти сразу же проломила щиты, заблокировала все попытки атаковать и оттеснила его к стене. Таргисс опомниться не успел, как оказался скован очередным плетением. А потом Фионрай наклонилась к нему и поцеловала в губы.       Вместе с полным недоумением внутри вспыхнула холодная неконтролируемая ярость. Он сделал привычный жест, активирующий полный блок. А в следующий момент оттолкнул Фионрай от себя, кроша все ее плетения, и подхватил лежащий в углу меч с алым камнем. Несколько ударов рукоятью — в живот и по голове; Фионрай скорчилась, падая на пол. Таргисс встал над ней, нацелив острие меча в грудь.       — Ну давай поговорим о затаенных желаниях! — выкрикнул он со злостью. — О том, как меня тошнит и от тебя, и от дурака-императора, и от этой сумасшедшей страны, и от нелепых чувств, которые все портят! И о том, какая Лора дура, — добавил Таргисс уже тихо.       — Она не посмела бы признать, что любит тебя, — Фионрай усмехалась. — Она возненавидела бы себя за это. Другое дело — я, та безумная темная страсть, которой наплевать на здравый смысл.       — Просто прекрасно, — Таргисс всплеснул руками. — Сначала изображаешь из себя святую, а потом кидаешься на людей.       Она расхохоталась.       — А чего ты хотел? Не существует ничего между. Нет чистых и светлых чувств; когда приближаешься к человеку — там только стыд, грязь. Очень больно и мерзко, но ты не можешь остановиться. Почему Лора все эти годы хранила проклятое целомудрие? Не из верности Матиссу Киневарду или своему тупице-мужу, а просто потому, что любовь — это грех, животное чувство, которое только портит все. Отец говорил правду.       — Сумасшедшая, — выдохнул Таргисс.       — Как будто ты сильно лучше, — оскалилась в улыбке Фионрай. — Что ты чувствуешь, когда думаешь об Эмили Сегард? Разве не тот же невыносимый стыд? Ведь ты ненавидишь наивного влюбленного мальчишку, который бросился за своей невестой в коридор.       Он дернул щекой и странным голосом выговорил:       — С тех пор я стал другим человеком.       — Ну конечно, другим. Теперь ты не позволяешь даже заподозрить себя в доверии к кому-либо. Чего уж говорить о близких отношениях, теплых чувствах. Ведь это такой риск, никогда не знаешь, каким океаном боли накроет, когда тебе ударят в спину.       Таргисс отшвырнул меч в сторону. Опустившись на одно колено, наклонился к Фионрай и впился ей в губы ответным поцелуем. Это отозвалось терпкой пьянящей сладостью и удивлением от осознания, что перед ним все же не бесплотный дух, а земная женщина с горячей мягкой кожей. Бесплотным духом многие годы пыталась быть Лора. И совершила самую большую глупость.       — Я тут подумал, что лучше любить врага, а не друга, — глухо произнес Таргисс. — Враг не обманет тебя и себя сладкими словами и излишними надеждами, не будет лгать, приукрашивать, говорить не то, что чувствует. И враг тебя точно не предаст.       

- V -

      Хэн зашел к ней в тот самый момент, когда Лилиан втолковывала молоденькой служанке:       — Мигви, будь добра, не намазывай на подсвечники столько масла. Я сегодня поставила пятно на платье.       — Как ж не намазывать? — округлила глаза та. — Потом воск не отдерешь. Если б у нас были такие подсвечники, как у графини Харв, там можно и не мазать. Но наши даже кипятком не ошпаришь, они все потемнеют. Вот если бы…       — Просто чуть поменьше масла, — мягко сказала Лилиан, не дожидаясь очередных мечтаний о том, чтоб приобрести такие же подсвечники, как у графини Харв. — Я вытерплю, если не весь воск будет счищен. Иди.       Мигви «окунулась» в быстром поклоне и выскользнула из комнаты. Лилиан поприветствовала Хэна со смущенной улыбкой, почему-то ощущая стыд при мысли о том, что видела сегодня с Таргиссом. Как будто этот мерзкий разделенный сон бросал тень на все хорошее, возникшее между ними двумя. Неужели и впрямь их связь зашла слишком далеко? Да, беспокойное чувство, поселившееся внутри после казни, ей не нравилось. Лилиан было интересно говорить с Хэном, но часть ее вечно требовала большего. Словно стремилась залезть в чужую жизнь изнутри и прожить каждое событие и чувство. Она ощущала это раньше, от других людей, но не так ярко. Не зря та девочка говорила, что оба они недостаточно целостны. Когда это накатывало слишком сильно, Лилиан хваталась за подаренную ладанку, и голова немного прояснялась.       Вместе с тем после казни стало проще верить хорошим словам. С ними до Лилиан доходили и чувства Хэна: его стремление ее защитить, искреннее уважение, тепло и надежда, которую она в нем вызывала. Это было так странно и красиво… Пока его не накрывало. Тогда Хэн сидел, согнувшись, делая шумные вдохи и выдохи, бледное лицо казалось неживым, а широко распахнутые глаза смотрели в никуда. И Лилиан ощущала волны боли, исходящие от него. Пыталась помочь и поддержать — натыкалась на холодное: «Уходи». Позже Хэн извинялся за это, как и за резкие вспышки ярости, которые тоже причиняли ей боль, вынуждая замереть или спрятаться. Последнее желание создавало отдельный ворох проблем. Лилиан привыкла при любом серьезном непонимании отдалиться, выждать время и потом уже в спокойном состоянии что-то решать. Хэн воспринимал ее отстранение как обиду и реагировал крайне болезненно. Приходилось долго объясняться.       Иногда накрывало ее саму. Голоса, стук шагов, шуршание одежды — любой намек на существование кого-то рядом заставлял в страхе сжаться. Кусочки чужих жизней впивались в кожу, зудя и требуя немедленно следовать за собой. В такие моменты Хэн оказывался рядом и держал Лилиан за руку. Он мало говорил, быстро осознав, что она зажимается от слов и начинает придумывать сбивчивые аргументы для ответа. Но молчание, понимающий и поддерживающий взгляд, очень аккуратные прикосновения могли сказать достаточно. И от его присутствия Лилиан не чувствовала страха. Время застывало, больше не било сумасшедшей пульсирующей струей. Становилось пронзительно тихо и тяжело. Но потихоньку напряжение, отпечатавшееся в кривых углах суставов и плотном спазме мышц, стекало от затылка и плеч к ногам, уходя в пол. Тело обмякало, расслаблялось, и все становилось ровной усталостью, в которой ты знаешь, что все правильно и ты защищен, надо просто отдохнуть.       До этого человека она не думала, что может получить помощь, когда ей плохо. Да, раньше можно было делиться с подругами своими переживаниями и слышать ободряющие слова, но Лилиан мало им верила. И почти всегда пыталась успокоиться в одиночестве, ощущая легкий тошнотворный привкус стыда за свое состояние. Но, когда рядом оказывался Хэн, ей становилось легче, теплее и спокойнее.       В самом деле, говорить об увиденном не стоило. Он наверняка начал бы переживать. И так мелькало слишком много мрачных слов о бессмысленности и вредности его жизни. Лилиан очень хотелось верить в хорошее, но нельзя было не видеть, что здесь Хэна держали в основном она и Раймонд Эрраго. К обоим, когда позволяло состояние, у него было удивительное чуткое, бережное и теплое отношение. Он знал, что не нужен себе, зато нужен им, и старался соответствовать.       Новая реальность обжигала их обоих, и все же Лилиан не хотела от нее отказываться. «Ты проснулась», — сказал когда-то Хэн. Сон был проще и приятнее, но явь жила, дышала и играла совершенно непривычными чувствами. И Лилиан наконец-то ощущала себя нужной: и Хэну, и этому миру.       Конкордат, приобретенный в столь непростые времена, тоже прибавлял забот. Поначалу Лилиан с огромной осторожностью относилась к своему влиянию на внутреннюю сторону. Но со временем и не без поддержки Хэна ей понравился этот процесс: аккуратно по кусочкам менять все к лучшему. Из-за просыпающихся источников изнанка ходила ходуном. Лилиан — иногда вместе с Хэном, иногда сама — путешествовала по разным ее уголкам, выслушивала их песни, напевала им что-то своё и делала забавные штуки с цветами. Почему-то это работало. Вихри умолкали, земля переставала кувыркаться вверх ногами, сжавшиеся до состояния передавленной пружины процессы раскрывались и утихали. А на место страху пришло любопытство. Ведь на внутренней стороне было столько необычных мест с заключёнными в них самыми удивительными чувствами.       Сегодня они снова собирались идти сквозь полотно вместе с Хэном. Как ни странно, на внутренней стороне у него не случилось ни одного приступа. Хотя поначалу Лилиан очень боялась его туда проводить и уверяла, что справится одна.       — Говорят, сюда съезжается вся магическая лига, — сообщил Хэн, пока она надевала плащ и собирала очередной комплект из трёх растений на одну букву. — Немудрено: столько проблем с этими призраками. Да и на изнанке они становятся все опаснее. Эххх, будь у меня магия!..       Лилиан вздохнула, понимая, о чем он вспоминает. В одной из экспедиций они столкнулись с этой жуткой серо-желтой волной и спаслись только благодаря вовремя открытому проходу сквозь полотно.       — Ты уверен, что даже со своей магией смог бы действительно что-то с ними сделать? Да, разок получилось, но ты чуть себя не угробил и здорово меня перепугал.       Хэн взял, по обыкновению, паузу, позволяя Лилиан вспомнить заново тот день и их первый откровенный разговор. Как давно же это было! Словно в другой жизни, где она ещё не верила, что сможет противостоять чужому неудовольствию. И самым страшным казалось то, что Дориан узнает о конкордате.       — Тот раз именно что классический образец. Почти проигрышные ситуации — место для силы. Я могу оттолкнуться от бессилия или поражения, сделать рывок, — он рассек рукой воздух, — и создать нечто стоящее.       Как просто. Раз — и оставить позади неудачи, зависть, чужое разочарование. Раз — и все отрезано, превращено в клубящееся черно-алым облако, которое почему-то не улетает прочь, а нависает, накрывает дымом, тянет щупальца прямо к сердцу.       — А если проиграешь? — тихо спросила Лилиан. — Помнишь, ты думал, что все получится с ключом вопроса и ответа?       Хэн раздражённо стукнул кулаком по дверному косяку.       — Проклятие, как вообще можно было оказаться таким слабым! Если б я тогда раскрыл источники и не выпустил Фионрай, все могло бы быть по-другому. А ведь Таргисс смог подобрать ключ, не говоря о Матиссе.       — Зато Таргисс не смог сделать с призраками того, что получилось у тебя. Я уже молчу про Аттебаут.       — Это все не то, — он мотнул головой. — Аттебаут вообще дело прошлое. Судить надо по будущему, а вот с ним у меня и проблемы.       — Что значит дело прошлое? — нахмурилась Лилиан. — Разве уже одержанные победы — это не повод прощать оплошности?       — Ни одна победа не сотрет стыда за поражение, — голос Хэна вдруг упал. Он замолчал, медленно барабаня пальцами по все тому же косяку. — Сколько б прекрасного ты ни создал, это не отменит того, кто ты. Проигравший, недостойный, никогда не первый. — Лицо Хэна исказилось в странной гримасе. — И ты снова бежишь сквозь огонь, чтобы это исправить, дорога ведет только в смерть. Будущее? Кажется, у меня его нет и никогда не было.       — Может, это изменится? — осторожно предположила Лилиан. — Раз та девочка говорила про целостность…       — Не понимаю, что значит целостность. Какое-то укрепление себя, как конкордат, но глубже? Это помогает только на время. Матисс ведь делал очень интересное восстанавливающее плетение, которое избавило меня от обмороков.       — Заплатка? — повторила Лилиан слово из воспоминания, вспоминая жуткий узор на его груди.       — Можно сказать и так. Но это работает только на симптомы в теле. Я ничем не могу воздействовать на то, что так сильно хочу присвоить чужое мастерство. Оно на меня давит, будто хочет… — он замялся, подбирая слово.       — …растворения и поглощения, — закончила Лилиан.       В его распахнувшихся глазах было удивление, граничащее с ужасом.       — Откуда ты… Проклятие, именно так!       — Это то, что ты пытаешься сделать и со мной, Хэн. И мне от этого страшно.       — Я… Я не… — он слегка задыхался. — Почему-то любая прекрасная и ценная вещь действует на меня именно так. Мне нужен свет, чтоб утонуть в нем и раствориться навсегда. Прости. Я вовсе не хотел, чтобы ты так себя чувствовала. Мне не нужно было приближаться к тебе… Или нет, слишком нужно…       — Хэн, я боюсь не тебя, а только того, что с тобой происходит. И я хочу помочь тебе справиться с этим, слышишь?       Он закрыл лицо руками.       — Я сам боюсь этого, — донеслось совсем глухо. — Поглощение… Часть меня стала частью грота, и мне больно об этом думать. Помнишь, я говорил тебе о Смерти? От нее тот же холод, что был при Аттебауте, когда я ближе всего прикоснулся к Накопителю, а значит, и к себе в гроте.       — Ты думаешь, она и есть тот осколок?       Хейан кивнул.       — Рядом с ней я и впрямь чувствую себя мертвым, понимаешь? А она говорит, что так было всегда.       — Но если та девочка на изнанке упирала на целостность, может, подразумевается присоединение осколка? Твоя связь с источниками разорвана, но он эту связь сохранил и может дать тебе магию.       — Но я не хочу умирать, — прошептал Хэн. — Это слишком страшно и больно — соприкасаться с ней.       — Понимаю, — Лилиан коснулась его плеча. — Однако ты сильный человек и однажды, я верю, сможешь через это пройти. Не сразу, но сможешь. Я вот думала, не переживу воспоминаний о гибели императрицы, и все же, хотя было очень больно и до сих пор мне снится, — получилось. Не без твоей помощи, конечно. Что подтверждает, что в тебе очень много силы и света, больше, чем любых болезненных импульсов. Я помню, как ты отказался от конкордата, хотя, кажется, желание присвоить себе все прекрасное было у тебя и тогда.       — Скорее ты меня присвоила, чем я тебя, — Хэн слабо улыбнулся. — И так даже лучше.       На некоторое время они оба замолчали.       — Как ты сейчас? — спросила Лилиан. — Может, останешься сегодня?       Он покачал головой.       — Пока я тебе нужен, я буду рядом. Иначе во всем этом нет смысла.       Лилиан вздохнула и, как обычно, сложила меж собой цветочные стебли. Дверь, за которой скрылась Мигви, она использовала как проход сквозь полотно. Распахнула ее — за порогом оказалась бескрайняя степь, покрытая метелками пушистой травы. Пахнуло жаром. Хэн шагнул туда первым.       Пройдя следом, Лилиан прислушалась к тому, что чувствует. Когда-то все это было очень странно. Она пыталась использовать подаренный Лорой компас, но Хэн от одного его вида приходил в бешенство и говорил, что так работать с изнанкой нельзя, что его сестра и император только маскируют проявления очагов, в то время как с помощью Лилиан они постепенно рассасывались. Благодаря объяснениям и подсказкам Хэна она научилась слышать настроение областей изнанки, давать ему волю, а затем мягко успокаивать. Эрцгерцогиня, с которой они ещё раз встретились, была очень недовольна таким подходом. Но Лилиан чувствовала, что поступает правильно, и Хэн с ней соглашался. А старый конкордат, сколько б ни пытался проступить среди ткани изнанки, склонился перед новым.       Здесь, среди постоянно колыхающихся на ветру метелок и пыли, лезущей в глаза и скрипящей на зубах, ощущалось нетерпение с нотками шаловливой надежды и небольшого стеснения. Но небо было странным. Посреди светлой голубизны и желтоватых облаков висела большая колоколообразная туча, которая медленно вращалась. И детское безобидное чувство, создававшее это место, сжималось напряжением, требовало немедленного выплеска в безумный поступок. Такое напряжение и избыточная проблемная энергия присутствовали сейчас по всей изнанке.       Лилиан приподняла руки, держа их ладонями вверх: это помогало ей взять правильную позицию пения. Прикрыла глаза. Постаралась поймать внутри чувство умиротворения и спокойствия. И потом запела. Хотя это была одна из хорошо знакомых с детства колыбельных, в каждой области изнанки они звучала по-своему. Открыв на середине куплета глаза, Лилиан увидела, как странное облако уменьшается в размерах.       Вдруг на плечо легла рука Хэна, заставив ее вздрогнуть.       — Подожди, здесь надо не так, — его голос звучал странно.       — Что ты делаешь? — воскликнула с досадой Лилиан. Очарование песни нарушилось, темное облако завертелось с новой силой. — Что значит не так? Я делаю все, как обычно.       — Значит, «как обычно» все это время было неправильным, — заявил Хэн. Возбуждение в его голосе нарастало, глаза смотрели с тем упрямством, которое Лилиан больше всего не любила. — Не надо прятать это напряжение. Пусть оно выплеснется, и накопленная энергия наконец пойдет в ход.       — Что значит было неправильным? Ты хочешь здесь все разрушить? — Лилиан говорила торопливо и возмущенно, а сама сжималась от страха. Вдруг она и впрямь не угадала, что нужно изнанке? Вдруг только и делала, что ошибалась? — Может, ещё и призраков выпустить наружу?       — И с призраками тоже мы что-то делаем не так, — к ее ужасу, уверенно заявил Хэн. — Эта попытка их засунуть обратно на изнанку не решает проблемы.       Лилиан сделала глубокий вдох.       — Скажи, пожалуйста, почему ты так думаешь?       — Я так не думаю, я так чувствую. Не забывай, не у одной тебя есть конкордат и близкое понимание изнанки.       Судя по его требовательному тону, «не у одной тебя» подразумевало, что близкое понимание есть только у Хэна.       — Моя конкордатная связь говорит, что мы действуем правильно, — возразила Лилиан. — И я с ней согласна. Эту энергию надо успокаивать, а не давать ей делать, что хочется.       — Успокаивать, значит? — в его взгляде полыхнула злость. — Задавить, задушить, спрятать в дальний угол — вот как это называется. Загнать ее туда же, где она томилась эти сто лет, — настоящее решение проблемы?       — Хэн, ты сам был согласен с этим решением.       — А теперь я не согласен, — отрезал он. — Между прочим, ты говорила, что доверяешь моим чувствам в отношении изнанки.       С языка рвалось: «А теперь не доверяю». Лилиан и впрямь не нравился его вариант, слишком рискованный и пугающий.       — Послушай, мы оба опираемся только на свои ощущения, — она очень осторожно пыталась подбирать слова, чтобы не раскрутить конфликт ещё больше. — И они отличаются. Может, есть какой-то способ объективно оценить, что правильно?       — Здесь не работают объективные способы.       Лилиан чувствовала себя так, словно попала Хейану на больное место и каждой фразой давила на него ещё больше, как бы ни старалась сгладить ситуацию. Это ощущение беспомощности уязвляло похлеще его резкого тона. Рука привычно метнулась к висящей на груди ладанке, сжимая прохладный узорчатый металл.       — Хэн, пожалуйста, давай успокоимся и обсудим это детальнее.       — Успокоимся, значит? — он аж побелел от злости. — Да, пусть все будет спокойное, задавленное, выброшенное из такой мирной и красивой картины мира! Зачем эти бури и волнения, уберите их, они только мешают, а если ты без них не можешь, то стань, пожалуйста, каким-нибудь другим человеком, потому что ты все портишь. А иначе и тебя задавят и выбросят. Как же я это ненавижу!       Лилиан задохнулась от его ядовитого гнева и ощущения несправедливой обиды. Помогла удержаться ладанка да слова той девочки, не раз повторяемые мысленно в последние две недели. «Держи в голове, что ты — часть его внутреннего диалога с миром и с самим собой».       — Хэн, я вовсе не хочу, чтобы ты чувствовал себя задавленным и выброшенным, — едва слышно проговорила она. — Единственное, чего я хочу, — чтобы мы поняли друг друга. Поверь мне, прошу. Ты меня пугаешь. Ты злишься на меня за то, чего я не делала. Перестань. Это больно.       Его лицо застыло, как каменное. «Пожалуйста, услышь меня, позволь до тебя достучаться», — билось в голове Лилиан одновременно с желанием немедленно отсюда убежать. А потом взгляд Хейана наконец оттаял.       

- VI -

      Это место не понравилось ему с самого начала. При внешней безобидности от него веяло чем-то очень неприятным, тяжелым, пробуждающим ненужные воспоминания. Хейан пытался отвлечься, наблюдая за Лилиан. Ему нравилось, как проявляется магия ее конкордата: песней, каждый раз со своими оттенками, и сияющими узорами, которые возникали из мантии. А больше всего нравилось чувство умиротворения, остающееся в конце. Словно посреди ожесточенной битвы приходило мягкое понимание: можно обойтись и без этой вражды. Но сейчас почему-то ее действия работали ровно наоборот, зажигая в нем злость и тревогу.       «Хейан, прекрати!» — зазвенели в голове голоса столетней давности. Это было слишком знакомое чувство: порывистое нетерпение, которое в один момент перекипало внутри и требовало от него совершенно безумного поступка. Чаще всего это происходило при возвращении отца из долгой отлучки. Маленькому Хейану вдруг хотелось сделать что-то удивительное, чтоб выразить весь ворох радостных чувств. «Ты с ума сошел? Опять все испортил!» — причитал совсем ещё тонкий голос юной Лоры. Обычно вместо радости его ждало наказание и длительная обида сестры. И в следующий раз, когда они вдвоем ждали отца, она шипела: «Только попробуй в этот раз что-нибудь учудить, только попробуй!»       Хейан не выдержал. Не мог выдержать песни, которая словно говорила ему: «Хватит, спрячь все эти порывы, они мешают». Ему казалось, Лилиан поймет. Но она будто закрылась и не желала его слышать. С каждым новым словом злость и напряжение внутри возрастали. Хейан ощущал, что все это время они и впрямь ошибались, пытаясь спрятать то, что хотело проявиться и быть живым. И, проклятие, Лилиан вела себя в точности так, как Лора и отец. Мысль об этом вызывала невыносимую злость, кроша все умиротворение, которое давало ему общение с Лилиан. Как будто она не хотела его слышать и примкнула к его врагам.       — Хэн, я вовсе не хочу, чтобы ты чувствовал себя задавленным и выброшенным. Единственное, чего я хочу, — чтобы мы поняли друг друга. Поверь мне, прошу. Ты меня пугаешь. Ты злишься на меня за то, чего я не делала. Перестань. Это больно, — Лилиан сжалась, наклонив голову и ссутулив плечи, словно пытаясь защититься от удара. Это зрелище хлестнуло Хейана внезапной похожестью на его собственную позу. Точно так же он, будучи мальчиком, замирал, когда сказал что-то неправильное и ожидал резкой отповеди.       Всколыхнувшаяся злость улеглась удивительно быстро. Вместо нее Хейан ощутил зыбкую пустоту на месте сердца. Казалось, из-под ног ушла земля; пустота переползала в окружающий мир, а он кувыркался в ней, летя в самое сердце бездны. Хейан встряхнул головой, и полет исчез. Мерзкое ощущение за грудиной никуда не делось. Он догадался оглянуться — за правым плечом стояла Смерть.       — Прости, — Хейан снова перевел взгляд на Лилиан: та призрачную девушку не видела, ее вообще никто из людей не видел. — Я… тоже не хотел. Проклятие, как же объяснить тебе, чтоб ты поняла… Ты не видела изнанку, какой она была сотню лет назад. Очень беспокойную, безо всякого порядка — и все же она умудрялась сама себя регулировать. Да, было опасно. Мы с Матиссом иногда здорово рисковали. Но все оно… такое живое и настоящее, не то что сейчас.       Лилиан глубоко вздохнула.       — Наверное, я поняла. Но с этим — к кому-нибудь другому. Я могу обеспечить на внутренней стороне порядок и спокойствие, а то, что для тебя живое и настоящее… Я могу выдержать это, если буду знать, что я под твоей защитой. Но сама туда не полезу. И уж тем более сама такое не сделаю.       — Не беспокойся, ведь твое отношение к этому может измениться. Помнишь, как ты боялась собственной магии? А теперь запросто используешь возможности конкордата. Настоящая сила изнанки — потрясающее сочетание чувств, концентрат жизни, это даже ярче, чем состояние влюбленности. Я и забыл, что это такое. Но теперь вспоминаю. Пожалуйста, доверься мне, и мы сделаем все правильно.       — Хэн, даже в моих чувствах к тебе самым драгоценным был покой и защищенность. Вовсе не концентрат чего-то яркого. Я не ты, я с этим не справлюсь.       Он закусил губу. Ничего не складывалось. После множества разговоров, где они нередко сходились во мнениях, после тихих и нежных моментов, после удивительных ощущений, которые они привносили в жизнь друг друга, — Хейану казалось, что он нашел в Лилиан родственную душу и свое спасение. Что со временем их различие совершенно сгладится. Что все вещи, важные и ценные для него, она с радостью разделит. А в первую очередь этими вещами были его непростые чувства, бурные, яростные, непримиримые и неудобные для большинства. А теперь сквозь позолоту надежд и ожиданий проступал чужой, отличающийся человек. Один из тех, кто отступит в сторону и будет вежливо ожидать, когда пройдет эта непостижимая буря.       Разочарование клокотало внутри, поглощая и выжигая все хорошее, что их связывало. Это заставляло Хейана ощущать лютое бессилие и совершенно растерянную злость, которую он даже не мог выплеснуть. «Не верь ей. Она — враг, — шептал на ухо мерзкий ледяной голос. — Она, как и все, хочет вывернуть тебя по своему образцу, укротить, приручить, превратить в кого-то, кто нужен ей. Настоящего тебя она с удовольствием уничтожит. Ты в опасности. Защищайся». Сердце бешено заколотилось — и снова ухнуло в яму. У Хейана закружилась голова, он, пошатнувшись, упал на колени. А затем и сухая земля под ногами провалилась в бездну, увлекая его за собой.       Видение, возникавшее при каждом приступе, в точности повторялось. Только в этот раз пропасть с камнями, куда Хейан летел, оказалась настоящей, а падение — оглушительным. В глазах потемнело, а по всему телу проходили волны острой боли. Он лежал, неспособный пошевелиться, и слышал где-то бесконечно далеко голос Лилиан, умоляющий его вернуться. Это вызвало в Хейане очередной спазм ярости. «Чужая, чужая, чужая, — твердил мерзкий голос. — Она тебя обманула, а ведь ты потратил на нее столько сил, так много ей дал. Как она могла?» «Но я же люблю ее», — возразил другой голос, более слабый. Хейан застонал, раздираемый этой противоречивостью. Он открыл глаза и увидел над собой Смерть.       — Ну наконец-то, — она улыбалась тепло и весело, как девчонка, встретившая наконец брата. Не как Лора Камт. — Ты ждал меня?       — Нет, — ответил одними губами Хейан. Ему было тяжело говорить, тяжело даже дышать. Вдох — выдох — и нет никакого желания делать новый, хочется лишь замереть, как мир вокруг. — Исчезни, пожалуйста.       Смерть отшатнулась, округлив глаза и прижимая руки к груди.       — Разве ты не понял? Я была с тобой всегда.       — Тебя. Со мной. Не было, — раздельно произнес он, поворачивая голову, чтоб не видеть ее глаз. — И я хочу, чтоб тебя не было снова.       — Значит, так? — прошелестела она. — Значит, завешивать руки плетениями, а глаза — книгами? Тянуть руки к прекрасному и чувствовать, как оно выжигает тебе пальцы? Неужели ты так и не понял? Дорога от меня и дорога ко мне суть одно и то же.       Хейан дернулся.       — Что за ерунда?       — Думаешь, ты умирал всего трижды? — ее голос пел горькой улыбкой. — Нет, это было каждый раз, когда ты проигрывал. Ты отталкивал меня и зубами вцеплялся в магию, веря, что на этот раз она поможет. Ты не видел, что ты уже мертв. Но теперь видишь. И больше не можешь это отрицать.       — Чушь! — выкрикнул Хейан, приподнимаясь на локтях. — Я дышу, двигаюсь, говорю с людьми, я существую — как я могу быть мертвым?       Вместо ответа тонкая ладошка легла ему на грудь, в область сердца, и привычная холодная пустота растянулась по внутренностям. Ему захотелось завыть. Потом — замолчать навсегда.       — Зачем спрашивать, если сам знаешь — каково это? — шепнула Смерть.       — И что теперь? — Хейан не узнавал своего голоса. — Это навсегда? И ничего нельзя сделать?       «Навсегда-да-да-да-да…» — разнеслось эхом в высоких скалах. Он смотрел на Смерть. Она плакала.       Хейан плохо помнил, как приподнялся и сел, как она прильнула к нему, положила голову на колени. Он ощутил себя только в моменте, когда медленно перебирал ее мягкие волосы, по которым так безжалостно прошлись лезвия ножниц. Она не двигалась, не дышала, лицо ее застыло мертвенной белизной, от кожи веяло холодом. Пустота выползала из его груди и безликой дымкой наполняла расщелину между скалами. Он посмотрел на свои руки и понял, что они заледенели и стали стеклянными. Тогда он наконец заметил, что мертв.       — Ну вот, — зазвенел в воздухе печальным эхом голос Смерти.       Маленький младенец, совершенный, как сказала повитуха Мэнни, и с замёрзшим горлом, которое иногда становится уже конского волоса. Этот младенец своим рождением оборвал радостную и светлую жизнь матери, а впереди ещё множество разочарований, которые он принесет другим. Он лежит с широко открытыми глазами и молча перестает дышать.       — Ну вот, — качались на черных ветках птицы с кое-как приделанными крыльями.       Нескладный подросток, укутанный в алый бархат, больше не разобьёт чужих надежд. Его любили, в него верили, об него каждый раз обжигались, как об огонь. Теперь его сердце перестало стучать и наконец остекленело.       — Ну вот, ну вот, ну вот, — пела, плакала и смеялась Смерть. — Долго же до тебя доходило.