Глава 10. Последняя жертва

      Не напрасно это было.

      Жизнь отдав, очистив души,

      Три их жертвы кровью смыли

      Все грехи страны заблудшей.

      Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

- I -

      Небо наполовину закрывали тяжёлые облака. Часть их выделялась тёмно-серым рельефом на фоне подступающего заката и постепенно стекала в молочно-голубую зыбь. Это выглядело так, словно солнце катилось по кромке лесистых гор к морскому берегу, чтоб утонуть в тихой глади. Глядя на игру света и цвета, Гесме так и хотелось воскликнуть: «Ну кто ж это придумал — такое красивое?»       — Почему ты не носишь траур?       Капитан Ингвар Хортэ перешел с ней на «ты» на третий день знакомства. Это был молодой офицер со смуглой кожей, темными глазами и слегка вьющимися волосами. Он не походил ни на тефалийца, ни на человека, которого зовут Ингвар, а на гафельдскую службу перешел совсем недавно. Служил адъютантом у Шенстокена, но, передавая от него письмо, задержался в штабе Интоли и оказался при Ганделе. Это их и сблизило: Гесме хотелось многое узнать о последних днях отца.       — Я ношу траур, — возразила она. — Выражение своего горя и любви к отцу. Это платье — его подарок.       — Необычно, — оценил Ингвар.       Гесме не стала рассказывать про то, как мать ей сообщила о готовности новых траурных нарядов. «Очень постаралась портниха, все выглядит достойно и скромно, но хорошо подчеркивает твою внешность. Когда настанет время для визитов, молодой Хеферальд оценит этот печальный образ». В ответ просто хотелось кричать. Поэтому, собираясь в столицу просить милости императора, Гесме не взяла ни одного темного платья. Только два розовых, что ей дарил отец: одно более светлое и нежное, другое с персиковым, немного закатным оттенком. А уже в Роденкриде для работы в госпитале купила несколько простых белых платьев из грубой ткани. Она не могла иначе, хотя знала, что никому в высшем свете это не понравится. Как и то, что незамужняя девушка из графской семьи живет вдали от дома, посреди терзаемого призраками и магией города.       Три дня назад мать все же приехала забирать непокорную дочь. Пока та пряталась где-то в саду, Раймонд Эрраго долго и настойчиво переубеждал кузину императора, которая привыкла всегда получать желаемое. Объяснял, что опасность не столь велика, что бескорыстное желание помогать пострадавшим соотечественникам в госпитале благородно и одобряется луной. Что нет смысла обращать внимания на слухи: кто захочет высмеять дочь фельдмаршала Интоли, тот в любом случае будет шептаться о случившихся странностях. И возвращение ничего не изменит.       Гесме не верила, что у Эрраго получится, но у него и впрямь получилось. Она могла остаться в Роденкриде до середины лета. Вместе с радостью от этой новости пришла и легкая печаль. Вдедь мать была по-своему права, но почему ж она выводила эту правоту таким образом, что исключала всякую возможность договориться? «Моя репутация безвозвратно испорчена, — с легким смешком сказала тогда Гесме, обращаясь к Эрраго. — Никто в своем уме замуж меня не возьмет, и ни в одно приличное общество меня не пустят». «Поздравляю, — невозмутимо откликнулся он. — Моя репутация примерно в том же состоянии. Когда Его Величество наконец решит вышвырнуть меня из дворца, будем просить подаяния на одной паперти». Как бы то ни было, привезенные матерью темные платья остались собирать пыль в большом шкафу поместья Аргастов.       С Ингваром они познакомились в парке, где он дежурил возле беседки, ожидая очередного прорыва призраков, а Гесме собирала цветы, чтоб отнести их в госпиталь. Теперь она постоянно приходила сюда во время его дежурств.       — Ты вчера говорил, что Ганделу проиграли, не разобравшись в численности и передвижениях корлентов. Это была плохая разведка или плохая работа штаба?       — А ты попробуй, сидя в Кане, догадаться, что происходит в Роденкриде, сколько там солдат и куда они двинутся дальше. Причем в твоем распоряжении подзорная труба и пикеты разведки, которые в основном сталкиваются с такими же пикетами противника. С разных сторон поступают взаимоисключающие донесения, в штабе вечно спорят и требуют противоположных вещей. Определенности на войне не существует. Ты никогда не знаешь, сколько на самом деле противника и где он находится. Сплошные удары в пустоту, которые иногда могут нащупать неприятеля. Утешает только, что он в том же состоянии.       — Вот оно как, — пробормотала Гесмерс, срывая несколько васильков.       — Если детально разбирать любую кампанию, там будут сплошь ошибки, — пожал плечами Ингвар. — Взять вон Интоли и Эрраго. Каждый из них был свято уверен, что именно ему противостоят главные силы неприятеля, а другой — так, прохлаждается. А корлентов, как выяснилось, хватило на обоих. Помнишь, я объяснял, что после смертельной раны твоего отца Рэлльв, принявший командование, побоялся вводить в бой резервы, считая, что врагов слишком много. А ведь это могло бы решить судьбу Ганделы. Увы, война — это туман, а ещё пыль, дым и грохот, в которых никогда не разглядеть реальной обстановки. Разрушенные планы — рутина, сбывшиеся — подарок судьбы.       Они говорили об этом уже не в первый раз, и поначалу Гесме хотелось сильно возмущаться и спорить. Однако спокойное, немного ироничное объяснение Ингвара потихоньку проникало сквозь ее задетые чувства, очерчивая на редкость странную, но, кажется, реальную картину мира.       — Я хотела спросить. Что ты думаешь о генерале Эрраго?       — Не хотел бы быть его адъютантом, их слишком часто убивают. Хотя, конечно, он о них заботится немного больше, чем о самом себе, но до конца баталии бессердечен ко всем. Если говорить об Эрраго как о личности… Тебя интересует, каким он был раньше или каков сейчас?       — То есть?       — Эрраго сильно поменялся после этой кампании. Стал куда более замкнутым, с подозрением воспринимает советы и больше опирается на собственное мнение. В штабе когда-то говорили, что он уважительно относится к чужим взглядам, готов все выслушать и обсудить. Сейчас не так. Эрраго и раньше старался постоянно проверять действия своих подчинённых, а теперь чуть ли не лично контролирует перемещения каждого полка. Вот и представь: даже при обычном переходе проводить весь день в седле, а большую часть ночи за приказами и бумагами. Это заслуживает уважения, но здорово выматывает, а главнокомандующему не стоить себя загонять, как почтовую лошадь. Неудивительно, что перед Кодрусом Эрраго свалился с лихорадкой. Но его стремление быть в курсе дела можно понять. Когда после Дерсы поставили командовать Шенстокена, там опять пошла неразбериха. Приказы дивизионным командирам мимо начальника корпуса, Эрраго такое ненавидит, я знаю. Они с Шенстокеном плохо друг друга переносили и раньше, а потом ещё и Дерсу не поделили. Хотя честь этой победы вообще принадлежит Сейнериру и его идее с конной артиллерией.       — Или луне, — Гесме усмехнулась.       — Луна здесь ни при чем, — отрезал Ингвар. — Ну а хуже всего стало у Лиантока, когда Эрраго нарушил диспозицию и отказался атаковать, заявив, что никуда не пробьется, зато из-за грязи может потерять всю артиллерию. Нас тогда корленты отбросили, а потом ещё и один корпус разметали. Шенстокен был в бешенстве. Поставил императору ультиматум: «Или он, или я». Ну и проиграл, а обставили все как отпуск из-за ранения.       Гесме глубоко вздохнула. Пока сочувствия к Эрраго у нее становилось все больше, а желания его обвинять — все меньше, чудовище обиженно щелкало зубами. Но появлялись новые сведения, порочащие воинские таланты вчерашнего корпусного генерала, и блеск желтых глаз загорался снова.       — Так все же при Лиантоке корленты преуспели из-за излишней осторожности Эрраго?       — Сложно сказать. Думаю, атака получилась бы, но для этого надо быть Шенстокеном. Или кем-то ещё из наших дерзновенных генералов. Эрраго другой, он из тех, кто не теряет самообладания в любой боевой обстановке. Я знаю, что такое кризисные моменты, когда армия на грани паники. Если ты не покажешь что владеешь ситуацией, — станешь первой жертвой. Но Раймонд Эрраго — человек, рядом с которым сложно паниковать. Он словно бы знает, что делать, и в пылу сражения ему веришь. И стратег неплохой: лично я считаю, что действительно надо было отступать, пусть даже до столицы, корлентов все равно разгромили бы. Но при отступлении солдатам нужно какое-то воодушевление, а хладнокровие и стойкость кажутся попросту равнодушием. Шенстокена слушались куда охотнее, даже когда он горячился, ошибался или шарахался от летящих мимо ядер.       — И все же император сделал выбор не в его пользу. Почему?       — Всплыла одна неприятная история. После гибели Интоли командование по всем правилам отходило к Сейнериру, а Шенстокен отказался ему подчиняться. Двинулся из окружения сам, длинным маршем через Марну. Из-за этого Сейнериру здорово досталось, ушли в основном кавалерийские части. Поговаривают даже, что и к Ганделе Шенстокен мог бы привести весь корпус, а не полторы дивизии, если б не дрязги с Интоли и его штабом. Это все мерзко, но такова жизнь, и подобное встречается буквально на каждом шагу. Я слышал, что и корленты не смогли занять Рамбспад, пока мы маневрировали в его окрестностях, именно потому, что два их генерала поссорились и не смогли скоординировать свои действия. Эрраго, конечно, не согласится, что его спасло именно это. Он в последнее время с трудом признает ошибки — ну да кто из наших генералов их вообще признает? Ведь прав не тот, кто добился результата, а тот, кто правильно представил результат в докладе императору.       Гесмерс поежилась.       — Как все это противно. Никогда не думала… — и она замолчала, с досадой вздохнув.       — Никогда не думала, что наша восхваляемая армия окажется вот такой? Увы, я рассказываю тебе далеко не все. И каким-то образом столько пакости умудряется сочетаться и с доблестью, и с отменными военными умениями, и с проницательностью, и, самое удивительное, с победами. Потому что тупость, невозможность и змеиные гнезда противостоят друг другу в равной степени, и выходит какой-то баланс. А что-то сильное и умелое может здорово его перевесить. Знаешь, когда во всем этом живешь, когда оно дышит в твоей груди и ты вместе со всеми хочешь выстоять и победить, — вся человеческая подлость не так важна. Я видел в армии достаточно, чтоб разочароваться, и я хотел бы многое улучшить, но я ни на что ее не променяю.       Некоторое время они молчали. Гесме смотрела на беседку, такую красивую и мирную когда-то, а теперь испещренную узорами защитных плетений, и внутри снова поднималась злость. Сколько можно это терпеть? Почему никак не истребят призраков и прочие странности с магией? Гесме проводила много времени в госпитале, помогая пострадавшим, но все равно раз за разом утопала в ощущении, что ничего не может сделать. В такие моменты внутри снова проступало чудовище, интересующееся не только Раймондом Эрраго. Как натренированный охотничий пес, оно способно было увидеть слабость в любом ее проявлении. Увидеть, обличить, разорвать. С внезапным ужасом осознать, что терзает собственную плоть. И вот тогда все внутри заходилось неслышным неистовым криком. Чудовище не знало, что у него когти в крови и давно вырвано горло.       — Когда наши маги разберутся с призраками? — спросила Гесме.       — Никогда, видимо, — отвечал Ингвар — тоже со злостью. — Один мой друг говорит, что никто не хочет окончательно перекрывать дырку, откуда идут волны. Потому что через нее же проходит Голос грота, которая теперь всем заправляет. А значит, будут новые прорывы.       — Опять эта Голос, — пробормотала Гесмерс. — Ты был на суде? Тебе не кажется, что она права далеко не во всех своих решениях?       — Не был, но верю тебе. Грот — из Корлента, а все, связанное с Корлентом, — дурные штуки. Империя делает огромную ошибку, разворачиваясь к Тефе спиной. Я не могу смотреть на это спокойно.       Он уже рассказывал ей, как потерял отца и обоих братьев в войне с Корлентом и поступил на гафельдскую службу потому, что так попасть в настоящие сражения было легче. Гесме одновременно понимала его — и не понимала. После призрачного парада и непривычно глубоких разговоров с Эрраго ей все меньше верилось, что месть что-то может. Наблюдая, как Роденкриде страдает от призраков, она снова ощущала отвратительное бессилие. И поэтому носила людям цветы. Эрраго этого не понимал, мать бы ее высмеяла и предложила больше делать чего-то полезного. А люди улыбались. И Гесме улыбалась в ответ. И, казалось, эти слабо пахнущие букеты что-то да могут против мировой несправедливости.       Со стороны беседки вдруг раздался нарастающий гул и громкие удары. Узорчатый засов на полотне растрескался и разлетелся на куски.       — В беседку, бегом! — крикнул Ингвар.       Они успели спрятаться туда, за круги защитных плетений, прежде чем призрачная волна хлынула наружу. Ингвар стремительно создавал очень длинное плетение. Гесме застыла, погруженная в рвущееся с изнанки ощущение отчаянной бурлящей ярости, когда тебе уже нечего терять. Почему-то от этого ей было не страшно, а очень грустно. Гесме повернула голову и увидела рядом маленькую девочку, сидящую на жеребенке.       — Ты права, — сказала девочка. — Они не заслужили быть запертыми.       — Но ведь они опасны, — возразила Гесме.       — Лишь для тех, кто к ним не готов.       Девочка вытащила из воздуха узкий серебряный клинок с алым камнем в рукояти.       — Невозможно сдерживать стихию вечно, однажды она разорвет заслоны и вырвется на свободу. Но можно выбирать, станет она разрушением или созиданием.       — Но как? — изумилась Гесме. — Как вот это может стать созиданием?       — Прислушайся; возможно, ты уже знаешь ответ. Ты ведь звучала в одной тональности с ними, а теперь звучишь по-другому. Если не поймёшь — не мешай сдерживанию. Если поймёшь, — девочка протянула ей клинок, — выпусти их.       От меча и от волны ощущалось одно и то же. Бессильная злость, перемешанная с болью. Заклейменная опасной и бессмысленной, стянутая путами и решетками, грозящая всеми карами своим обидчикам… бесконечно одинокая и не понимающая, за что с ней так. Стихия… Где-то за израненной оболочкой крылась пьянящая энергия, проникновенная мощь, глубокая и всемогущая сила. И с каждым ударом призрачного потока о землю она словно перетекала внутрь Гесме.       — Изнанка учится у людей, — сказала девочка. — Есть вещи, которые привыкли быть одними, пока кто-то не откроет, что в сути своей они совершенно другие. Ты попробуешь?       Было так странно. Гесме просила у луны дать ей силу, но не такую, а куда более осязаемую, понятную, становящуюся острым лезвием в руках. Силу с ясным результатом и замирающим под ребрами ощущением, когда она срывается с рук. А не удивительное нечто, всеобъемлющее, суровое, дикое, но вместе с тем измученное и нуждающееся в помощи.       Где-то внутри Гесме этот поток разложился на две части. Одна была хищной и непростой энергией, другая — бесконечной болью. Одна хотела возможности изменить мир, другая — тишины, тепла и чего-то вроде полевых цветов, принесенных к изголовью больного. И на самом деле ни одна из них не хотела мести и новой боли.       — Я попробую, — ответила Гесме, принимая из рук таинственной девочки меч.       

- II -

      — Я еле тебя нашла, — выдохнула Лилиан.       Хейан повернулся к ней, кривя губы в усмешке и сам не зная, что чувствует. Внизу расстилались пегие горы и призрачное море, рядом высились диковинные строения Накопителя. А внутри все стянулось в один жгучий клубок. Но зато там, среди арок и полуразрушенных перекрытий, в которых каждый кирпичик был местом связи мага и источников, действительно оставался крошечный камень, принадлежащий Хейану. Вернее, не ему, а Смерти. Удивительное дело, но в момент, когда он по-настоящему ощутил себя мертвым, уцелевшая часть магического дара и впрямь вернулась.       — Я тебя удивлю, — медленно проговорил Хейан, а его руки привычно сплели из энергии несколько простейших цепочек.       Глаза Лилиан заблестели от радости.       — В самом деле? У тебя получилось? О-о-о, Хэн, как это замечательно!       Он скривился.       — Этот остаток связи меньше, чем твой дар, чем дар кого угодно. Не магия, а посмешище. А я, дурак, в самом деле надеялся, что смогу вернуться к былому могуществу.       — Может, тебе удастся развить эту связь, — заметила Лилиан. — У тебя ведь особые отношения с Накопителем.       — Были. И разорвались при казни. Теперь летают в виде призрака, давая мне понять, что я давно уже умер. Впрочем, — он пожал плечами, — это ведь правда.       Хейан не стал говорить о том, как много осознал и почувствовал за столь короткое время. Когда Смерть обняла его восковыми ладонями, всплыло невыносимо большое количество воспоминаний. Хейан видел себя рядом с отцом, рядом с Матиссом, при первой встрече с Лилиан, при прохождении обоих конкордатов, при полете вверх и вниз в день казни. Видел, как что-то внутри него болезненно рвется ко всем этим людям, пытаясь отыскать в них спасение. И как те же холодные пальцы лежат на его плече. Смерть не лгала. Она и впрямь была вместе с ним всегда. Ни дружба, ни могущество мага, ни любовь — от нее не защищало ничто. Хейану казалось, что достигнутая достойная цель или близкий человек действительно его согреют и уберут это прикосновение. Он ошибался.       — Прости меня, я совсем не подума…       — Нет, это ты меня прости, — покачал головой Хейан. — Я оказался не тем человеком, который тебе нужен. Продолжай делать то, что считаешь правильным. Не обращай на меня внимания.       Она замерла, слыша в его голосе равнодушную безнадежность.       — А откуда тебе знать, кто мне на самом деле нужен? — тихо спросила Лилиан.       — Наверное, кто-то, кто больше похож на тебя и не наполняет твою жизнь пугающими и неприятными вещами, — дернул плечом Хейан. Одна его часть судорожно тряслась, рвясь навстречу к Лилиан в немой мольбе сделать все как раньше. Другая застыла среди мертвенного холода.       — Мне просто нужен человек, не требующий от меня вещей, в которых я не сильна. Человек, который поймет мою слабость и прикроет ее, пока я сама не найду в себе возможность стать сильнее. И, видишь ли, я уже нашла этого человека. Только мне очень жаль, что я не способна ему помочь в том, что важно для него. Да, мы сильно отличаемся. Но это не значит, что я захочу от тебя полного соответствия своим желаниям и не попытаюсь понять. Да, мне сложно. И страшно. Но, помнишь, что мы говорили друг другу? Каждый из нас вовсе не хочет, чтобы другому было больно и плохо. Может, это все же сильнее наших различий?       Хейан скрипнул зубами. Ему очень хотелось поверить в эти милые и хорошие слова, но они были так слабы, а холод и пустота — слишком сильны.       — Спасибо тебе, но, боюсь, я теперь не знаю, зачем мне все это, — он едва вытолкнул изо рта тяжелые слова.       Взгляд Лилиан потускнел.       — Это из-за разочарования в магии?       — Во всем, — почти шепотом ответил Хейан. — Пожалуйста, хватит об этом.       Он не мог смотреть ей в глаза, не мог слышать этих светлых слов, потому что внутри все сводило беззвучным криком от осознания: никакая любовь не помогла ему победить смерть.       Сбоку с шумом и ревом поднялась огромная волна. Непроизвольно повернув голову, Хейан проследил взглядом за тем, как очередная призрачная лавина, медленно меняя цвет с бирюзового на желто-серый, бьется в стены шкатулки, туда, где осталась ещё не заросшая дыра. Но почему-то в ответ на эти яростные удары полотно начало рваться не только изнутри, но и снаружи. И сквозь него прорезалось блестящее серебром лезвие.       — Что за?.. — сдавленно пробормотал Хейан и кинулся к телескопу, наводя его на окно. Сквозь тусклую линзу было видно все те же кусты шиповника возле беседки, молодого офицера, который пытался укрепить рвущийся засов на воротах, и… Гесмерс Интоли, которая сосредоточенно пробивала тем самым мечом новое отверстие в полотне. — Что она творит?!       — Возможно, то, что хотел сделать ты, — в голосе Лилиан не было насмешки, только грустная серьезность.       А тем временем масса призраков, которая вылилась из образовавшейся щели, хлынула прямо на Гесмерс. И, закручиваясь вокруг нее в высокую спираль, рассыпалась на отдельные фигуры. Уже не серо-желтые, а белесо-голубые, которые медленно растворялись в воздухе. Такого Хейан ещё не видел: все заклинания, которыми пытались бороться с призраками, либо засовывали их обратно на изнанку, либо разрывали на куски, либо окружали заграждающими плетениями. И один маг мог такими методами обработать достаточно мало призраков. А между тем на Гесмерс выливалась вся волна, чтобы целиком уйти в созданную спираль, а затем просто раствориться. И сквозь вихрь полупрозрачных фигур ярко светил камень в рукояти меча, вспыхивая то алым, то нежно-розовым, как рассветное небо.       — Как это так получается? — вырвалось у Хейана. Он оторвался от окуляра, позволяя Лилиан туда заглянуть. — Проклятие, да она вообще не имеет отношения ко всему этому! Откуда у нее меч?       А ещё громче, до визга, до раскалывающей головной боли в висках стучало: «Почему она делает то, что должен был сделать я, и все работает?»       Внезапно что-то изменилось. Волна, рвущаяся к полотну, сотряслась, а Лилиан охнула, отшатываясь назад. Заняв ее место у телескопа, Хейан заметил только, как к Гесмерс метнулся молодой офицер, тоже касаясь меча. И рукоять загорелась темно-багровым, и все вокруг затрещало, и спираль рассыпалась на отдельные фигуры, которые пульсировали черным. Они атаковали обоих людей. Хотя офицер быстро выстроил щиты, было видно: долго они не продержатся.       — Нам надо туда, — выпалил Хейан.       — Я надеюсь, Ингвар подал сигнал тревоги, — пробормотала Лилиан, побледнев. — Я не боевой маг, да и у тебя почти нет запасов.       — Ты сможешь открыть проход через полотно?       Она порывисто кивнула и выхватила из татуировок заготовленное плетение. В воздухе появился бледный силуэт дверного проема. Хейан рванулся туда. И лишь секунду спустя осознал: только что восстановив дар, он не успел сделать никаких наработок, даже базовых атакующих или защитных плетений.       Призрачные фигуры сразу потянулись к нему руками и искаженными сгустками, оставляя на коже багровые следы ожогов. Хейан отпрыгнул в сторону, но наткнулся на новых врагов. Кажется, черно-алые тени и обжигающая боль, которую они несли, заполнили собой весь мир. Кто-то схватил его за руку и потянул назад. Хейан бессознательно повиновался, придя в себя только посреди круглой беседки, за надежными щитами, рядом с тяжело дышащей Гесмерс Интоли. Ингвар и Лилиан тоже могли отойти сюда, в безопасное место, но, пока могли, пытались противостоять врагу.       — С тобой все хорошо? — выдохнула Гесмерс.       В этот момент вся невыносимая буря чувств, подстегнутая болью от ожогов и громадной досадой на собственную глупость, прорвала последние барьеры и рванула наружу.       — Нет! — заорал Хейан. — Со мной все не хорошо, и хорошо никогда не будет! И сколько можно делать вид, будто это вообще возможно, только руку протяни и сразу станет замечательно! Да и вам всем никогда это не было нужно! Вас всех не интересовало, что я чувствую и чем я живу, что для меня по-настоящему хорошо, — главное, чтоб я прекратил мешать и превратился во что-то удобное и послушное. И тогда вы с удовольствием подадите мне руку помощи, одобрите, поддержите, научите, как жить. Не мою жизнь, разумеется. О-о-о, как же я ненавижу это лицемерное милосердие, это гнилое сочувствие без малейшего понимания, эту унижающую доброту! Как я ненавижу вас за то, что вы превращаете любую просьбу о помощи в признание моей слабости и вашей власти! Как я ненавижу вас за то, что любая прекрасная вещь в ваших руках становится способом доказать мне, насколько я ничтожен, а вы хороши! А потом вы отнимаете у меня возможность доказать, что я на что-то способен! Все препятствия изнанки, звание рисдрена, Аттебаут, два конкордата — и все равно я ничего, ничего не могу сделать с вашим превосходством! Ненавижу, ненавижу, ненавижу!       Тяжело дыша, он наконец остановился, глядя на Гесмерс. На ее лице не было ни злости, ни оскорбленного достоинства, только безграничное удивление — у далеких от куртуазности унтеров, с которыми Хейан часто общался в армии, это называлось «вылупить глаза». Осознав, что от нее ждут чего-то в ответ, Гесмерс непривычно низким, все ещё выражающим полное непонимание голосом осведомилась:       — А… а что такое конкордат?       Хейан несколько раз моргнул. Затем его начало трясти в неконтролируемом хохоте — настолько, что он опустился на одно колено, опираясь рукой о землю, но не прекращая смеяться. Гесмерс благоразумно не стала интересоваться, все ли хорошо. Наконец Хейан успокоился, поднял голову и, вытирая слезы с глаз, поинтересовался:       — То есть все остальное, кроме слова «конкордат», вопросов не вызывает?       — Остальные слова вроде как знакомые, — пожала плечами Гесмерс. — Я, правда, так и не поняла, к кому ты обращался.       Хейан сделал несколько глубоких вдохов, чтобы не расхохотаться снова, и сел прямо на землю. Оглянулся: совсем рядом десяток магов, прикрывая друг друга щитами, пытались что-то сделать с призраками. Темно-коричневое платье Лилиан мелькало где-то в середине: что ж, по крайней мере, она была под защитой.       — Извини, я, кажется, сошел с ума, — тихо сказал Хейан.       — Бывает, — отозвалась Гесмерс без тени насмешки.       В воздухе защелкало и засверкало: в новых порталах к магам прибывало подкрепление. Только, кажется, это мало помогало. Прореха в полотне каким-то образом умудрилась захлопнуться, но количество призраков не уменьшалось, сколько бы против них ни применяли плетений.       — Откуда ты взяла меч? — спросил Хейан.       — Ты не поверишь, но откуда-то появилась девочка на жеребенке и вручила его мне. Предложила с его помощью выпустить призраков. А я… — ее ладони сжались, побелев. — А я не справилась. Все испортила, понимаешь?       — У тебя получилось то, чего ещё не смог никто, — возразил Хейан. — Столько призраков попросту растворились. Наверное, это то, что с ними и должно было в конце концов произойти. Сегодня все только началось.       Гесмерс ничего не ответила. Он почувствовал совершенно идиотскую злость на нее и досаду на собственные слова. Как будто ты поддержал соперника, который тебя обошел.       — Это будет глупый вопрос, хотя не глупее всего прочего, что я сегодня сделал, — хриплым голосом произнес Хейан. — Но я его задам. Тот подземный ход в поместье, о котором ты почему-то знала… Ты ведь и в своем родном доме старалась отыскать место, где тебя точно никто не обнаружит?       Гесмерс кивнула.       — В некоторые подвалы можно было проскользнуть тайком от слуг. Хотя мне больше нравился чердак, но я боялась летучих мышей.       — А крыс не боялась?       — Я их прикармливала крошками. А летучие мыши не едят хлеб.       Хейан глубоко вздохнул.       — И почему мир устроен так странно, что мы со своей болью даже не можем показаться на глаза людям… Почему мир настолько жесток, что уязвимость сразу приравнивается к слабости и выжигается каленым железом? И все это невыносимое — ты остаешься с ним один на один. Настолько им вымотанный, что все вокруг кажутся врагами.       — Мне кажется, в этом странном мире есть места, где ты можешь не стыдиться боли, — среди треска и шипения заклинаний голос Гесмерс был едва слышен. — Но так страшно поверить, что это возможно. Слишком много раз обжигался. Мне очень повезло с отцом, но почему, почему же он так редко был рядом… — она опустила голову.       Оба замолчали, наблюдая за ходом сражения. Крайне медленно, но чаша весов склонялась на сторону магов. А сколько дел успеют натворить те призраки, которые разбежались от беседки и из парка?       Постепенно Хейан осознавал свою бешеную ярость по отношению к этой девушке, вызванную все той же бессильной завистью. Он не мог вынести, что его опередили. И Гесмерс представала очередным торжествующим победителем, насмехающимся над ничтожностью побежденного. В ней этого не было совершенно. Но Хейан это увидел, потому и сорвался.       Хотя, наверное, сдержался бы, если бы она не захотела ему помочь. Почему-то это оказалось самым болезненным, самым пугающим и уничтожающим — осознать, что тебя спасли и вытащили. Как будто не зря он кричал и возмущался, как будто и впрямь совершенное благодеяние давало другому человеку над ним власть. Это было очень мерзкое ощущение, вытаптывающее все доверие к другим. Хейан не хотел его принимать. Поэтому и спросил про подземный ход: давно собирался, да все не получалось. Ее ответ уравнял их, двух детей, пытающихся спрятаться от мира. И Хейан смог вздохнуть спокойно, больше не ощущая от Гесмерс скрытой опасности.       Но эта опасность никуда не делась от каждого из сражающихся магов. Все они были сильнее и могущественнее него и вызывали очередные приступы тревоги. Хейан глубоко вздохнул. Он нечеловечески устал от всего этого. Почему и впрямь нельзя просто отбросить это состязание и жить спокойной мирной жизнью? Почему?..       

- III -

      Обед протекал вяло. Хэн гонял мясо по тарелке, занятый своими мыслями, и даже у Лилиан почти не было аппетита. После всех странных событий, произошедших вчера вечером, уставшее тело хотело только лежать в полудреме. И неудивительно, ведь Лилиан впервые участвовала в полноценной битве против призраков, и это было по-своему ярко, хоть и очень напряженно. Поначалу ее трясло от страха, а потом появились другие маги, становясь плечом к плечу, и паника исчезла. Против черно-багровых призраков не работало большинство методов, но в конце концов удалось часть их запереть, а часть — развоплотить. Вымотанная Лилиан едва помнила, как вернулась домой.       О том, что арестовали Гесмерс и тефалийского капитана, стало известно из визита генерала Анкиля, который явился поздно вечером узнавать детали битвы. Эрраго, услышав эти новости, разозлился. Заявил, что немедленно отправляется к императору: разобраться и объяснить свое видение ситуации. Его возвращения уставшая Лилиан не дождалась, так что легла спать в надежде, что все устроится.       Наутро она обнаружила Хэна и Эрраго возбуждённо спорящими. В результате вчерашнего разговора император поменял точку зрения и считал виноватым во всем Таргисса. Как ни странно, Хэн его защищал. И в точности повторил вчерашнюю сцену, заявив, что немедленно отправляется к Дориану. Лилиан только и оставалось, что отправиться завтракать в надежде, что все уладится. Но в итоге Хэн вернулся мрачнее тучи, бормоча что-то о проклятой Фионрай и имитации справедливости ради своих целей. Было крайне странно видеть, как он защищает Таргисса, отправившего его на казнь. Но, видимо, Хэн не мог по-другому.       Пока Лилиан пыталась справиться с обедом и тишиной, из-за которой кусок не лез в горло, из кабинета на первом этаже вышел Эрраго в сопровождении немолодого тефалийского генерала. Герцог Айрен — кажется, его звали так. Лилиан слышала, что он был лучшим на ферсийском театре военных действий, но не гнушался политики и приехал сюда как посол от Тефы.       — Вмешательство луны объясняет Дерсу, — говорил Айрен. — Без этого я был склонен верить Шенстокену и Сейнериру, оспаривающим авторство победного плана.       — Это считать комплиментом или оскорблением? — беззлобно поинтересовался Эрраго.       — Безусловно, комплиментом. Дерса — образец смелой тактики. Я видел в вас рассудительного генерала, который содержит войска в отменном порядке и хорошо маневрирует. Атака без серьезной стратегической подготовки — стиль Сейнерира, не ваш и не мой.       — Не ваш? Победа у Робана говорит об обратном.       — Говорила бы, если б я не приметил эту позицию за полгода до сражения. У меня была приятная возможность воевать на той территории, на которой и планировалось. Благодарю за сотрудничество, и, надеюсь, ещё увидимся.       Они раскланялись, и Айрен удалился. Эрраго, хмурясь, уселся за стол.       — Я надеюсь, он вступился за Ингвара? — ровным тоном поинтересовался Хейан.       — Да, Ингвар Хортэ переходит под его начало. Раз уж так хочет воевать с Корлентом.       — Жаль только, что это случилось не по его желанию, а после невнятного бездоказательного обвинения.       Эрраго с раздражением вздохнул.       — Есть стройная картина произошедшего. В штабе все знают, что капитан Хортэ ненавидит корлентов и огорчен заключением мира. У него были основания навредить Голосу, разорвав его связь с гротом необычно сильной волной призраков. А если добавить сюда меч, лично взятый на хранение советником Таргиссом, то вырисовывается источник заговора.       — У вас с Голосом все замечательно вырисовывается, но доказательств как не было, так и нет. И ты старательно игнорируешь то обстоятельство, что вместе с Ингваром была Гесмерс Интоли и она давала подробные показания.       — Совершенно нелепые. Как понимать, что меч, который все это время хранился у Таргисса, вдруг исчезает и оказывается в руках непонятной девочки, чтоб стать причиной прорыва? Да, сейчас с магией творится такое, что любую вещь можно оправдать влиянием изнанки, но всему есть предел.       — Так вы считаете, что Гесмерс лжет? — прищурился Хейан. — Вместе с тем виноваты Таргисс и Ингвар, но не она?       — Я не судья, и не мне решать, кто виноват, — отрезал Эрраго. — Но Голос не увидела в Гесмерс Интоли той ненависти к корлентам, которая есть в капитане Хортэ.       — А может, ей захотелось закрыть на это глаза? Как было со мной?       Эрраго опустил глаза, безразлично глядя на тушеные овощи с мясом, к которым даже не притронулся.       — Я не знаю, — наконец проговорил он раздельно, выталкивая из себя слова. — Мне до смерти надоели эти суды и казни, и спасать Таргисса я не буду. Раз ты не принял мою помощь — он не примет точно.       Хейан дернул щекой.       — Никому ничего не грозит, — продолжал Эрраго, выглядя неимоверно усталым. — Капитан Хортэ возвращается в Тефу, графиню Интоли, надеюсь, скоро выпустят, ну а советнику просто придется работать под контролем Голоса, пока мы не закончим с призраками.       — Боюсь спросить, когда случится это «закончим».       — И правильно боишься, — Эрраго скривился, поправляя перевязь. — Можно ты будешь задавать вопросы, в которых от меня хоть что-нибудь зависит?       — Ладно, — пожал плечами Хейан. — Как рука?       — Плохо. Тэй сказал, воспаления нет, а она ноет, как проклятая. Ещё немного, и я возьму отпуск по болезни, как бы Голос на меня ни рассчитывала.       — Не поможет, — тихо сказал Хейан. — У нас всех тут болит вовсе не тело. А что-то сильно глубже.       

- IV -

      Фионрай смотрела на него с удовлетворенной усмешкой превосходства. Пытаясь сопоставить ее с порывами вчерашней страсти, Таргисс окончательно уверялся, что именно движет этой женщиной. Тяга хищника к жертве, неизменное желание захватить власть и подавить. Вчера это было по-своему красиво. Ему нравилось играть с равным и уважающим тебя противником — и, желательно, побеждать. То, что случилось вчера, особенно после того, как они заперлись в спальне, пренебрегая сумасшедшим миром и его заботами, казалось Таргиссу выигрышем. Как будто сила и злость Фионрай, столкнувшись с ним настолько близко, оказались в его руках и стали его силой.       Такое постоянно было с Лорой: Таргисс впитывал ее воодушевление, упорство и настойчивость. Отдавала она это по своей воле или нет — Фионрай делала так же. Поэтому вчера вместо раздраженной усталости Таргисс наконец ощутил уверенность. Его, как и беспокойного эрцгерцога, вдохновляли вызовы, а это было вызовом. Оглушительным, воспаленным, притягательным и угрожающим. Они соревновались в своих чувствах, как и в политике, только здесь все было в разы острее и искреннее. Никакого вежливого обмана, только неприкрытое желание обладать и подчинить своим интересам. Никакой туманящей глаза доброты, только двое людей, которые наконец позволили себе не сдерживаться. Таргисс не знал, сколько из этого есть в Лоре, но теперь знал, что просто так ее не отпустит, чем бы ни закончилась история с гротом.       А потом произошла эта ерунда из-за прорыва призраков. Император даже не захотел говорить со своим советником, просто письменно известил его о том, что он, оказывается, во всем виноват. И вся уверенность и предвкушение нового раунда борьбы скомкались, дав место неприятному страху. Таргисс постепенно осознавал, что и впрямь может проиграть Фионрай. Они оставались самыми близкими, но врагами.       — Я знал, что до этого дойдет и ты устроишь суд и надо мной, — с привычной усмешкой сказал он. — Но что нашло на Дориана?       — Тебя забавлял его страх перед эрцгерцогом, — заметила Фионрай. — А теперь угрозой стал уже ты. Кстати, ты знал, что Хейан Камт из-за тебя поругался с Дорианом? Требовал отменить приговор, называя его несправедливым и подлым. Странно видеть такое у человека, имеющего все поводы для ненависти, не так ли?       — Хейан Камт ненавидит слишком многое, и, по видимости, иногда у него заканчиваются на это силы, — хотя Таргисс, как обычно, говорил с насмешкой, но ему было приятно это услышать. Приятно было знать, что хоть кто-то высказал правду, в то время как все благоразумно прикрыли рты.       С Хейаном Камтом они не особо любили друг друга со времен конкордатных дрязг. Был период условного перемирия, когда он пришел в магическую лигу. Но и здесь лез не в свое дело, что раздражало. Тем не менее, после нескольких неприятных сцен Таргисс решил проявить благоразумие и просто общаться с ним аккуратно, соблюдая дистанцию. Он не думал, что от этого станет ещё хуже. Один раз Хейан, возмущенный действиями лиги, пришел к нему выяснять вопросы, которые его не касались. Таргисс дал это понять, постаравшись сохранить вежливость. Но на следующий день услышал все то же самое, только в присутствии других и с ещё более эмоциональными эпитетами. Это его взбесило. Претензии, высказанные лично, можно было пережить. Но выносить подобное на публичное обсуждение, да ещё и всем видом требовать чужой поддержки и воцарения справедливости, — здесь Хейан определенно перегнул палку. Позже, оглядываясь на эту ситуацию, Таргисс понимал, что выглядел глупо, но остановить это было практически невозможно, пока Гвальберт не растащил их.       — Что же касается угрозы, — продолжал Таргисс, — помилуйте, я всегда верно служил Гафельду. Попытка привязать меня к этому капитану и поставить ребром тефалийскую угрозу очень грубая.       — Но она сработала. Мне Дориан доверяет, а вот тебя боится. Наверное, ему тоже мечталось взять тебя под контроль.       — Подумать только, как все на меня ополчились.       Он говорил так, словно не оказался в проигрышном положении, вынужденный принимать унизительные условия. Раньше Таргисс сам ставил условия, и с ним не могли не согласиться. Куда все это рассыпалось? Теперь ему надо было согласиться с тем, чтоб использовать любые сложные плетения только с разрешения Фионрай, и закрепить это согласие заклинанием надзора.       — Может, не стоило вести себя так, будто власть в стране твоя и ты милостиво позволяешь Дориану царствовать? Твоя гордыня тебя и сгубила. Ты не умеешь общаться с людьми иначе, как сверху вниз, а тех, кто наверху, рано или поздно хочется свергнуть. Особенно когда не доверяют, используют втемную, насмехаются и не могут вести честный диалог. Ты тот человек, от которого всегда ждешь удара в спину. Это утомляет.       — Ах, значит, Его Величество утомился и захотел меня контролировать, — пропел Таргисс, старательно скрывая раздражение. — Он же понимает, что это ему не удастся?       — Он надеется, что его советник проявит благоразумие, — в тон отозвалась Фионрай. — Итак, пока дверь призраков открыта, ты можешь использовать магию сложнее базисов только с моего разрешения. Осталось закрепить волю Его Величества заклинанием надзора, которое я сделаю, а ты примешь.       — Допустим, — Таргисс неторопливо стянул одну перчатку, обнажая кожу, покрытую рубцами, красными пятнами и незажившими ранками. — Но есть нюанс: мои руки и мою-то магию плохо выносят, а чужую и подавно.       — Плетение надзора накладывается на ладони.       — Есть вариант для глаз. Он мельче и сложнее, но ты справишься, я верю. Это ведь не казнь, а лишь коррекция работы ценного мага, как выразился Его Величество, так что придется учесть мои пожелания, — и Таргисс демонстративно посмотрел на настенные часы, засекая время.       Чтоб изменить приготовленное заклинание, Фионрай потребовалось сорок две минуты. А Таргисс постоянно вмешивался с язвительными комментариями. Когда она вспылила, он сделал вид, что больше не будет. И, печально оценив готовое плетение, перечислил штук десять ошибок, требующих начать заново. Если в начале разговора Таргисс чувствовал себя неуютно, то теперь привычно игрался с ситуацией, видя, что этот раунд будет за ним. Еле-еле Фионрай закончила.       — Недурно, хотя император Матисс нашел бы к чему придраться. Но я не он и не грот, поэтому не стану требовать от тебя совершенства.       — Премного благодарна, — Фионрай уменьшила заклинание и подняла его, поднося к глазам Таргисса.       В этот момент он и сжал кулак, активируя полный блок. А затем, резко раскрыв пальцы, вскинул ладонь к ее плетению, намеренный разорвать этот плод сорока двух минут жалких потуг и заявить, что не позволит ничего подобного и пусть Его Величество ещё подумает, как договориться со своим советником.       Но вместо привычного ощущения холодных окаменевших пальцев Таргисс почувствовал жар. Из татуировок заскользили перепутанные узоры, смешанные с потоком энергии. Руки Фионрай дернулись, магия затрещала, сталкиваясь, и целый рой обжигающих искр полетел прямо ему в глаза. От неожиданности и боли Таргисс вскрикнул. Отшатнувшись, зажмурившись, он вслепую создал восстанавливающее плетение и наложил на глаза. А в голове бился изумленный вопрос: почему?!       — Это было глупо, — в голосе Фионрай, кроме досады, звучала тревога. — Полный блок — дар коридора, он и решает, можешь ли ты его использовать. Источники и власть сейчас у грота, и нет смысла идти на открытое противостояние из-за твоих желаний, тем более что ты нарушаешь приказ императора, и… Все нормально с глазами? — он не ошибся, она и впрямь переживала.       Находясь в оцепенении от чувства досады, злости и чего-то ещё, очень мерзкого, Таргисс бессознательно убрал базис восстановления, открыл глаза и лишь спустя минуту понял, что ничего не видит.       — Вовсе не нормально, — голос звучал как каменный. — Что за… Ты что наделала?       — Я не хотела! — вскрикнула Фионрай.       — Контроля она хотела, власти она хотела, а этого не хотела! — рявкнул Таргисс, ощущая себя не здесь, в невесомости между активацией полного блока и тем, чем он закончился. Что-то горячее и безумное взорвалось в голове, и, не отдавая себе отчета, он нанес несколько ударов в темноту. Кажется, засадил Фионрай по щеке и по ключице. Она не сопротивлялась. — Ты хоть понимаешь, что натворила, дрянь?!       — Не смей! — завизжала Фионрай. — Не смей обвинять меня! Это ты решил делать плетение на глаза, ты захотел полный блок, ты не догадался согласовать его с коридором! Ты сам все испортил, а виновата снова я?       Она перехватила его запястье, держа до тех пор, пока Таргисс не выдернул руку, делая шаг назад. Его трясло. Все казалось нереальным.       — Ненавижу, — абсолютно ровным голосом произнес он. — Тебя, грот, коридор, императора. Всех. Я вам всем за это отомщу.       Невидимая Фионрай расхохоталась.       — И от этого тебе станет легче. Проще рвать глотку врагам, чем признать, что ты просчитался. Ты смеялся над луной, а сам хочешь быть всемогущим и всезнающим богом здравого смысла. Ведь признать, что ты лишь человек и тоже ошибаешься, слишком страшно, верно?       У него начали ощутимо дрожать колени, и Таргисс, нащупав во тьме край кресла, опустился в него.       — Ну и где твой расчет только на себя? — горько смеялась Фионрай. — Где человек, которого никто точно не предаст? Где глыба ума и власти, которую ты воздвиг, лишь бы снова не оказаться беспомощным и израненным?       — Ukris, — пробормотал Таргисс. — Коридор не имел права поступать так без предупреждения.       — А какое ты имел право решать за других — за Хейана, Лору, императора? — со злостью отозвалась она. — Не интересуясь их мнением и чувствами. Вот теперь получи то же самое — рад, да? А знаешь что? Не только грот впитывает в себя человеческие души, но и коридор, и давай вспомним, кто был последней его жертвой, кто обитает теперь в нем.       — Эмили, — выдохнул Таргисс. Старое разрывающее чувство всплыло из глубин памяти, поднимаясь к горлу. Чувство, что тебя предали. — Это что же… опять?!       — И опять ты ничего не сделаешь, — голос Фионрай перешел в шепот. — С тем, что другие вещи для нее важнее, чем ты. Эмили Сегард и Матисс Киневард, коридор и грот, — каждый заботится лишь о своем, а мы для них не более чем средство. И, сколько бы мы ни бились — умом, злостью, магией, правильными решениями — мы бессильны сделать их другими. Теми, кто ценит нас больше всего. И они идут к своим сияющим вершинам, а мы остаемся во тьме — поломанные, преданные и проклятые.       Она замолчала. Темнота скручивалась в плотный кокон, обещая никогда больше не смениться светом, и от этого накатывал необъяснимый ужас.       — Убирайся, — хрипло сказал Таргисс.       — Сначала ты пообещаешь мне, что закроешь грот на изнанке и разорвешь мою связь с ним. А я объясню тебе, как это сделать.       — Ты издеваешься?       — Я хочу этого больше всего, — с горечью ответила Фионрай. — Я думала, что смогу переубедить Матисса, когда он проснется, и вместе с ним создать то будущее, какое нужно мне, а не его застрявшему в прошлом желанию мести. Но это глупая мечта. Я думала, что власть над всеми, кому Лора раньше жертвовала, что-то изменит. Но я лишь вырванный кусок. Я способна перевернуть мир и расправиться со всеми врагами, но не знаю зачем. Мне кажется, я была создана для другого, чего-то светлого и правильного. А остались лишь зола и грязь. Я больше не хочу быть слугой грота и существовать сама не могу. Мне пора исчезнуть.       Таргисс не знал, смеяться ему или плакать. Вот уж чего он не ждал, так это победы в противостоянии прямо сейчас. Жаль только, он этой победы не увидит.       - V -              Подняв голову, Раймонд проследил взглядом за огромной стаей       летящих птиц. Уже темнело, и их черные силуэты сливались в один бесконечный поток. Из-за этой картины и холода в вечернем парке казалось, что на дворе не поздняя весна, а уже осень. Снова вспомнилось: «А вы так часто смотрите на небо?» — «А вы — так редко?» Положительно, у него все работало по-другому. Вырвавшись из бесконечных бумаг и неуклюжих попыток справиться с магией, Раймонд ещё сильнее чувствовал боли в правой руке и непонятное внутреннее смятение. Он пытался отвлечься, осматриваясь и переступая с ноги на ногу, но не выходило.       Час назад Фионрай сказала ему, что солгала насчёт виновности Таргисса, что не считает себя полностью правой во многих других вещах и что пора все это заканчивать. Раймонд не думал, что так может получиться. Идя к императору защищать Гесмерс, он был уверен в предположениях насчёт Таргисса. Кто ещё мог устроить подобное? Дориан хмурился, но горячие доводы Раймонда, с которыми согласилась Фионрай, его переубедили. А в итоге это оказалось ошибкой. А может, хуже того, — местью Таргиссу за сцену во время казни?       Этим утром Гесмерс Интоли вернулась из полицейского управления, но серьезная и грустная. Разговор у них не заладился.       — Почему вы мне не верите? Почему обвиняете людей, которые ни к чему не причастны?       — Я как раз хотел помочь непричастным, — с досадой отвечал Раймонд. — Таргисс — единственный, кому случившееся выгодно. Или я должен поверить в непонятную девочку на жеребенке, уверенную, что для нашего блага этим чудищам стоит выйти на волю?       — Вы не понимаете, — тихо сказала Гесмерс. — Там, за полотном, бьется сила, которая хочет и не хочет зла. Ее не научили, что можно по-другому. Что, кроме боли, существует ещё и свет.       — Да, я не понимаю, — Раймонд развел руками. — Вы говорите так, будто сделали что-то важное и правильное, но в итоге? Большинство призраков были неопасные, но прочие? Пострадали люди, а мы едва смогли загнать волну обратно.       — Может, виновата я, может, Ингвар, или мы оба, — она опустила взгляд. — В нас обоих хватает ненависти. И все равно большинство не стало ни на кого нападать. Изнанка учится у людей, и почему-то ей захотелось попросить помощи у меня. Может, потому, что я действительно знаю, что это такое. Сначала ненавидеть, а потом… Хватит об этом, — оборвала себя Гесмерс прежде, чем Раймонд смог понять, к чему она ведёт. — Давайте о другом. О разрушенных домах, переполненном госпитале и горожанах, бегущих из Роденкриде. О всем, что принесли нам грот и его Голос в обмен на справедливость, которой нет. Возможно, убрать это из мира людей было не худшим решением.       «Не худшим решением», — отдавалось в голове у Раймонда. И всплывала сцена с казнью Хейана, а следом — слова Фионрай: «А ты не думаешь, что тебе в этом мире не найдется места?».       Услышанное час назад окончательно освободило от тяжести приговора и невыполненного приказа. Но тяжесть осознания, что старания последних недель прошли впустую, оказалась не лучше. До сих пор Раймонд держался за мысль, что впереди их ждёт возвращение магии и силы Гафельда, подкреплённое справедливой судебной системой. А теперь исчезло и это. Тогда зачем вообще все было?       Из вечерней тьмы появились три фигуры. Он узнал корлентских лордов, спокойного Далласа Дана и непоседливого Алита Руавеса. Их сопровождал Таргисс, глаза которого почему-то покрывала темная повязка.       — Добрый вечер, — произнес Раймонд. — Голос сказала мне, чтобы я помог закрыть врата.       — Верно, — отозвался Таргисс ровным холодным тоном. — А господа лорды здесь, потому что механизм лунных врат требует всех трех великих родов. Эсет, увы, мертв, но его кровь сохранена. Этого нам хватит.       — Что нужно от меня?       — Заметили вот это? — палец Таргисса ткнулся в повязку. — Голос перестаралась с плетением надзора, а выполнять сложные заклинания, когда ничего не видишь, несколько сложно. Вы мне поможете, и это первое. А второе… Вы же получили письмо от лорда Далласа?       — Получил. А с глазами — это временно, потом восстановится? — Раймонд почувствовал укол вины.       — Не думаю, — Таргисс растянул губы в усмешке. — Уважаемая Голос тоже была сильно расстроена и поняла, что зря оклеветала меня, лишь бы получить надо мной контроль. Она вообще сильно разочаровалась в том, что делает. Что же касается вас… Лорд Даллас писал вам о ритуале Гардансете, но из деликатности забыл уточнить, что за восстановление справедливости есть плата. Ваша жизнь. И чтоб грот наконец отстал от Гафельда, ему лучше дать эту плату.       Воцарилась тишина. Раймонд ощутил полное отупение чувств: только что его раздирали сомнения, а теперь ситуация решилась сама. Больше не надо было думать, как жить в отвергнувшем его мире. Вообще не надо было думать, как жить.       — Значит, вот как, — медленно произнес он. — Что ж, если это расплата за победу при Дерсе и если это избавит Роденкриде от призраков, то я не стану спорить.       — Вот и отлично, — кивнул Таргисс. — Лорды со своей магией и магией Гарависа сделают плетение закрытия. Полотно в месте лунных врат окончательно срастётся через несколько дней, а чтоб в это время не иметь сюрпризов от грота, вы перестроите засов, и вдобавок мы с вами наложим здесь «занавес», заклинание, которое усилит барьерную функцию полотна.       Все вдруг стало легко, просто и пусто. Лишние мысли исчезли, и Раймонд покорно слушался Таргисса и корлентов. Только раз внутри что-то дрогнуло, когда он расплел заклинание засова, обнажая ало-багровые нити магии на крови и Даллас Дан посмотрел на них, словно на истерзанную святыню. Раймонд знал, что Гаравис Эсет во многом заменил ему отца. Но потом молодой лорд повернулся к Таргиссу и едва слышно спросил:       — Это правда, что вы нашли императрицу мертвой? Правда, что она умирала долго и что её… её…       — Ее убил Гаравис Эсет. Да, все правда, — каменным голосом отозвался тот.       Даллас замолчал и, кусая губы, принялся вплетать жуткую магию по краю ворот, чтобы срастить их с остальным полотном.       — Мне жаль, — сказал ему Раймонд, улучив момент. Получил в ответ только грустный вздох.       Все это было очень странно. Гафельдцы и корленты, слуга грота и слуга коридора — недавние враги все вместе спокойно выполняли горестную работу, завершая то, что давно следовало завершить. Алит Руавес даже негромко шутил. Таргисс объяснял Раймонду ход плетения очень мягко и подробно, помогая наощупь со сложными узорами. И протянул ему тонкий шелковый платок, когда неудачно влитый в нити массив энергии оставил ожог на запястье.       — Можете перевязать.       — Благодарю вас, — с лёгким удивлением отозвался Раймонд.       — Это, считайте, последний подарок Голоса. Материализованная ткань внутрянки, на которой Фионрай закрепила нужное нам плетение благословения грота. Оно теперь вот там, — Таргисс кивнул в сторону ворот, по всей площади окруженных новыми узорами. — А платок остался. Мне он не нужен, пусть вернётся на внутрянку.       Раймонд закончил последние узоры засова и перевязал запястье.       — У меня будут две просьбы, — тихо сказал он, поворачиваясь к Таргиссу. — Пожалуйста, передайте мою шпагу отчиму, — Раймонд отцепил от пояса шпагу Цореса и стащил с шеи узкую каменную подвеску. — А это — моей матери.       — Хорошо. Я также распоряжусь, чтобы вашим родителям отправляли некоторое содержание за счет казны, — голос Таргисса оставался холодным и слегка снисходительным, как будто он делал одолжение. — Я знаю, что они небогаты, а ваше жалование, увы, им больше не светит.       — Благодарю вас, — с ещё большим удивлением отозвался Раймонд.       — Хочу сказать одну вещь, — заговорил Таргисс, помолчав некоторое время. Его лицо, и без того небогатое на мимику, с повязкой на глазах создавало ощущение разговора со статуей. — Мы с вами здорово не поладили, но это внешнее. Я не лукавил, говоря, что вы мне нравитесь и мне не хотелось бы с вами сражаться. Такие люди стране нужны, хотя порой именно они ее и губят. В вас, признаем, нет выдающегося ума, однако есть та твердость, за которую любят и ненавидят одновременно. Близкие — за то, что вы всегда станете на их защиту, но при необходимости покинете их, пожертвовав собой во имя чести. Высокое начальство — за то, что вас можно нагрузить бесконечным количеством тяжести, но невозможно переубедить. Вы верите в несбыточное и верны вещам, которые того не заслуживают, — губы Таргисса искривились в выражении непонятной злости. — И все же, бездна меня поглоти, иногда я сильно завидую вашему возведенному в ранг святости долгу. Из-за которого вы с улыбкой идете на алтарь ради тех, кто вас предал, да ещё и ощущаете, что это не зря. Мне такое не под силу, я-то бросился в коридор просто для того, чтобы закончился весь этот ужас. Впрочем, хватит лирики. Проваливайте… с миром, и пусть из всех жертв выйдет хоть какой-нибудь толк.       

- VI -

      В ясном вечернем небе светила полная луна. Посреди колонн грота стояла девочка, держа в поводу жеребенка, и смотрела на расстилающийся перед ней наружный мир.       Смотрела, как две женщины с одинаковыми лицами стоят друг напротив друга, и одна дрожит от стыда и ужаса, а другая роняет горькие слова.       — Ты столько лет мечтала, чтоб хорошие люди наконец победили злых. Но что поделать, если для этого нужно использовать их методы? Ты не была на это способна — что ж, пришла я. У меня были и сила, и власть, и дерзновение, и умение играть в самые жестокие игры. Я готова была взять на себя груз тьмы и дать тебе результат, о котором ты мечтала. И что же? Ты все ещё отвергаешь меня. И мне нет места ни рядом с тобой, ни рядом с гротом.       Как человек с неживым лицом лежит без рубашки прямо на холодном полу: так ему легче переносить нахлынувшую невыносимую боль глубоко в груди. Как призрачная фигурка с коротко остриженными волосами склоняется над ним, гладя по голове. Как девушка в соседней комнате замирает, ощущая отголоски его страдания.       Как слепой маг стоит перед закрытыми вратами, а внутри у него все каменеет и бушует одновременно. Как генерал с перевязанной рукой в последний раз оборачивается, глядя на мир живых, и уходит по туманным тропам внутренней стороны. Как девушка в нежно-розовом платье просыпается, словно от удара, и долго глядит в потолок, а тревога сжимает ей сердце.       Девочка, стоящая в гроте, протянула к ним руки, ловя кончиками пальцев всю эту боль. А затем наклонилась к центральной свече и сняла с нее последнюю белую печать. Изнанка содрогнулась, словно бы по ней прошелся магический разряд, и человек с неживым лицом тоже вздрогнул: он наконец-то вспомнил.       — …Что на тебя нашло? — Матисс смотрел на него с недоумением.       — Просто меня пугает соединение с гротом, — голос Хейана от волнения звучал немного хрипло.       — Но это то, чего мы хотели: стать частью великой и могущественной силы, которая обеспечивает гармонию в мире.       — Это значит умереть.       — Это значит получить бессмертие.       — Но перестать быть человеком.       — Вот именно! Подняться на ступеньку выше, приобрести силу и цели, недоступные обычному человеку.       — Послушай, Матисс, — глухо произнес Хейан, — я на это не согласен.       — Ты с ума сошел? — тот шагнул ближе.       — Устраивай хоть тысячу поединков — я не согласен, — Хейан сжался, но не отступал. — Мне нужна человеческая жизнь, мои друзья, моя страна, возможность когда-нибудь по-настоящему и взаимно полюбить.       — И ты собираешься бросить своего императора, нарушить клятву?       — Я готов служить тебе, даже если ты станешь частью грота. Но сам — не буду. Если клятва требует этого от меня, — голос Хейана зазвенел, — что ж, тогда я отказываюсь от ее исполнения. Лора, да скажи ты ему, что это ненормально!       — Наши пути объединены конкордатом, — возразила та. — Его жизнь — наша жизнь, его смерть — наша смерть. Мы принадлежим не себе, а императору, и это великая честь. К тому же поглощение уже началось, и ты ничего с ним не сделаешь.       Дух грота парил рядом — высокая серо-желтая фигура, от которой к каждому из них тянулись плотные сияющие нити, прямо к груди. Хейан попробовал отодрать свою — не вышло. Нить пульсировала, перекачивая из его сердца жизнь. Это был воплощенный кошмар из детства, доводивший его до панического ужаса: что-то бесконечное и равнодушное поглощает тебя, растворяя в себе и уничтожая без остатка. Хейан растерянно смотрел на своего лучшего друга, который всегда защищал его, а сейчас упрямо толкал к краю пропасти.       — Останови это, Матисс! — вырвался из горла отчаянный крик. — Прекрати немедленно!       — С каких пор ты отдаешь мне приказы, Камт? — голос императора заледенел.       Хейан замер. Не сейчас, о богиня, только не сейчас! Он не верил, что в ответ на свой страх и боль, на просьбу о помощи получает только упреки от оскорбленного достоинства. И этот момент все стало понятно. Наивное неверие с треском лопнуло, уступая место чудовищно простому осознанию.       — Ну конечно, приказы отдаешь только ты, — произнес Хейан отрывисто, с каждым словом все больше уверяясь в этом осознании. — Проклятие, Матисс, ты столько для нас сделал, но каждый раз руководствовался только своим представлением о том, как лучше. Ты никогда не интересовался, чего хотим мы. Твои желания сразу становились нашими. Ты делал все, чтоб рассорить нас с отцом, хотя знал, как Лора его любит. А потом притворялся, что это моя злость всему виной, и мило давал советы по примирению. Хочешь знать, почему Анджер «занавесил» полотно, не пуская грот во внешний мир? Да потому, что я попросил его об этом! Потому что мне страшно за тебя, я вижу, что это все не приведет ни к чему хорошему.       — Как ты смеешь! — лицо Матисса побелело от гнева.       — Смею! — заорал Хейан, выхватывая из ножен добытый ими меч. — Останови это, или я не знаю, что сделаю!       — Слишком поздно, — на лице императора появилась надменная торжествующая улыбка. — В тебе говорит лишь твое безумие, но ты ничего не сделаешь, потому что на самом деле ты предан мне всей душой.       Хейан вздрогнул, увидев напротив — себя же. Вместо одного духа грота рядом стояли целых три серо-желтых фигуры, и у одной было лицо Матисса, у другой — Лоры, а третье оказалось его собственным отражением. И этот двойник тоже положил ладонь на рукоять меча, но склонив голову перед императором.       — Я — это ты. Ты — это я, — продолжал Матисс. — Мы слишком тесно связаны, Хейан. Мы — одно целое. Ты и впрямь хочешь того, чего хочу я, и ты подчинишься.       Хейан хотел взмахнуть мечом, но крепкая хватка его двойника не позволила это сделать. Хейан-из-грота чуть усмехнулся. Внутри нарастал шквал беспомощной и отчаянной злости.       — Я думал, это отец хочет подчинить меня и вытравить все, что ему не нравится, — хрипло произнес он. — Я думал, это отец хочет убить и заморозить все, что есть во мне живого и настоящего. А ты делаешь то же самое! Это не грот пытается меня поглотить, а ты! Будь ты проклят, Матисс! Почему, почему ты предал меня?!       Хейан чувствовал себя так, словно ему выкрутили руки и зажали ладонью рот, заставляя биться в немом бессильном крике. И это — рядом с человеком, который и открыл ему, что такое искренность, настоящесть, умение сражаться за себя! Последние остатки надежды на то, что Матисс все же одумается, увидит, как ему больно, и остановится, наконец выгорели и рассыпались масляными хлопьями пепла. И тогда не осталось ничего, кроме неугасаемого жара ненависти.       — Значит, ты — это я, а я — это ты?! — выкрикнул Хейан. — Да пропади оно пропадом! — и с размаху вонзил меч в грудь второму себе, туда, где билось сердце, преданно и беззаветно любившее Матисса Киневарда.       Пронзительный крик пронесся над сводами пещеры. Кричали они трое, но громче всех — Хейан. Невыносимая боль разрывала все его тело на куски.       — Лора, — кое-как выдохнул он, — помоги мне!       — Лора, сделай что-нибудь! — одновременно воскликнул Матисс.       Земля гудела и трескалась, колонны грота дрожали. Дух из трех фигур превратился в одно смазанное желтое пятно, дрожащее и покрытое сеткой мелких трещин. Матисс упал на колени, его трясло, а в груди разрасталась огромная черная дыра. Лора смотрела на это в ужасе, а потом протянула Хейану руки, сияющие кружевом плетений.       — Остановить… прикрыть… защитить, — бормотала она. — Я помогу, я сейчас…       — Лора, нет! — сдавленно воскликнул Матисс. — Пусть он откажется от своего решения, и тогда все получится!       Но брат и сестра уже вместе создавали едва им понятные заклинания, движимые одним стремлением: остановить, прикрыть, защитить. Кокон из магии, переливающийся немыслимыми сочетаниями черного и белого, окутал всех троих, а за его пределами что-то трескалось и рушилось.       Когда стало совсем тихо, Хейан, сам не зная почему, вытянул кажущуюся каменной руку, чтоб коснуться ладони Матисса.       — Ну что? — прошептал вассал, предавший своего императора. — Я — это я. Ты — это ты. Правда, мы оба теперь мертвы.       — Дурак, — со слабой усмешкой отозвался Матисс. — Неужели ты не понял, что дело не в том, что я хочу тебя подчинить… а в том, что без тебя я просто не справлюсь? Прощай… и будь ты проклят, Камт.       А потом мир взорвался.       Девочка стояла в гроте и смотрела.       Как из свечи в потолок бьет пламя и поднимается искореженная желтая фигура. Как человек с перекошенным от боли лицом смотрит в никуда, переваривая увиденное и понимая, что дух, против которого он все это время боролся, и его самый близкий друг — одно целое.       Девочка стояла и смотрела, а по ее щекам медленно текли слезы.       Сегодня была принесена последняя жертва.