Глава 11. Свет и святость

      Боль испита в полной мере,

      И они любви и счастью,

      Высшей святости и вере

      В вечной славе сопричастны.

      

Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

- I -

      Ворота за спиной захлопнулись с мягким звуком. Раймонд в последний раз обернулся, чтобы посмотреть на темно-зеленые узоры створок. В просветах между ними все смазывалось, и нельзя уже было различить никаких черт остающегося за спиной внешнего мира. Сине-фиолетовый шлейф Фионрай затрепетал и с треском разорвался там, где его прижимало воротами. Ну вот и все? Жаль, даже могилы не останется, мать всегда боялась, что он пропадет без вести где-нибудь в пылу сражения и тело не найдут. Отца ведь так и не нашли. Она носила цветы к пустому надгробию, теперь будет — к двум.       Здесь царила тишина. От края обрыва вперед вел длинный подвесной мост, который едва слышно скрипел и покачивался при каждом шаге. Раймонд шел, ориентируясь на сине-фиолетовую полосу, и с каждым шагом вокруг его правой ладони появлялось такого же цвета сияние в форме кольца. Усиливалось ощущение, словно кто-то берет его за руку и настойчиво тянет за собой. От моста вилась небольшая тропинка вдоль широких полей. Наметанный глаз стремился привычно расставить на них пехоту, орудия и кавалерийские резервы, но Раймонд остановил себя. Это больше не пригодится. В последние минуты он хотел просто побыть в тишине и покое.       Посреди полей выросла стена, напоминающая крепостную, с узкой дверью. Потянув за тяжелое железное кольцо, Раймонд прошел внутрь и оказался на берегу полноводной реки, возле причала. Где-то далеко, на другой ее стороне, виднелось деревянное туловище парома. Посреди вытоптанной травы горел костер, а вокруг сидело пятеро призраков-солдат, чей цвет снова напоминал гафельдский уставной, но на одном Раймонд четко различал корлентскую форму. Солдаты мирно болтали. Над костром покачивался бирюзовый дымчатый котелок. Ближний из сидящих, с перебинтованными плечом и головой, кажется, был тот самый унтер, который спас его в ночь первого прорыва.       Раймонд задумчиво посмотрел на фиолетовую полосу, уходящую в речные волны, а потом приблизился к костру.       — Здорово, ребята. Хороша ли каша? — обычное приветствие скользнуло с губ, и он вдруг почувствовал спокойствие с оттенком теплоты. В последний путь его провожали вовсе не странные до тошноты магические вещи, а обычные походные традиции.       — Каша сейчас поспеет, давай садись к нам, — бодро отозвался один из солдат, высокий и тощий. — Все равно паром нескоро.       Раймонд опустился на землю рядом с костром.       — Новенький, да? — поинтересовался другой призрак. — Выглядишь совсем по-живому.       — А вы здесь… долго и надолго ли? — слегка растерянно спросил Раймонд.       — Многие из наших уже переправились и ушли дальше, сквозь изнанку. А кто не смог — остался. Слишком сильно что-то держит.       Высокий солдат, ловко подцепив котелок, поставил его остужаться на траву. Река негромко шумела, издали доносился щебет птиц. Услышав скрип двери, Раймонд обернулся: к ним шел призрачный старик со смутно знакомым лицом и в генеральском мундире.       — О, у нас новый гость, — так же радушно произнес старик. — Позвольте представиться, Карл Кейтерс. А вас, любимый ученик Цореса, я давно знаю.       — Приятно познакомиться, — пробормотал Раймонд. — До сих пор видел вас только через подзорную трубу. Не знал, что вы…       — Что я тоже умер? — Кейтерс спокойно улыбнулся. — Немудрено, о смерти проигравших полководцев не будут много говорить. Проклятый желудок все же меня доконал. Но я по-прежнему беспокоюсь, как бы Гафельд не передумал мириться. Поэтому и сижу здесь, застрял между жизнью и смертью, ожидая, пока прояснится ситуация в мире людей. А вы какими судьбами?       — Я? Пожалуй… проездом, — Раймонд вздохнул и пододвинулся в сторону, освобождая корлентскому фельдмаршалу место.       Высокий солдат разлил по плошкам голубоватую кашу, и все, включая Кейтерса, принялись за еду. Солнце стояло высоко в чистом от облаков небе, но жарко не было. Здесь ощущалась постоянная прохлада, даже рядом с костром.       — Хотел выразить вам свое уважение за Кодрус и Зелу, — обратился к Раймонду Кейтерс. — Да и не только за них, пожалуй. Маневр от Рамбспада на виду у наших был хорош. Я помню, как заходил в город и не мог взять в толк, куда вы делись и по какой дороге отступили. Да ещё и в таком порядке, какого у наших частей не было.       — Благодарю. Кроме вас и генерала Айрена, никто не сказал мне хоть одно хорошее слово за Рамбспад.       А ведь это и впрямь был прекрасный маневр. Армия встала, всем видом показывая готовность к сражению, кавалерия заняла высоты, а левый фланг вообще сделал вид, словно намерен атаковать, заставляя корлентов перегруппироваться. Между тем основные силы уже уходили от Рамбспада, выстраиваясь в три колонны. Каждый полк хорошо знал свой маршрут и вышел вовремя. Егеря в арьергарде удерживали корлентов, а потом вместе с кавалерией присоединились к отходящим. Раз — и целая Южная армия вдруг ускользнула из возможной ловушки.       — Я слышал от пленных, что вас до Дерсы считали чуть ли не предателем, но, безусловно, отступление было проведено грамотно. Хотя Лабису стоило вас опередить в Рамбспаде. Там у него были бы шансы куда лучше, чем при аналогичной ситуации в Денвице.       — В Денвице? — Раймонд приподнял брови. — Но там его две дивизии надежно перегородили мне дорогу.       — Там не было двух дивизий, успело подойти только пять тысяч. Если б вы снесли их с позиции, безусловно, хорошей, а потом смяли на марше остальные силы Лабиса, мне пришлось бы нелегко. Но уж сложилось, как сложилось.       Раймонд замер. «Пять тысяч», — похоронным звоном отбивало в голове. Пять против шестнадцати.       — Так она все-таки была права…       — Кто — она?       — Голос грота. Я не выполнил приказ Интоли соединиться с ним, хотя мог бы… — он ожесточенно потер рукой лоб. — Выходит, из-за меня случилась Гандела.       — Увольте, Гандела случилась из-за меня, — хохотнул Кейтерс. — Да и кто из нас не путался в свое время с неверным определением численности противника?       — Это был переломный момент, — голос Раймонда заледенел. — В котором нельзя путаться с чем угодно. Да, понимаю, для вас это радостно, но… Проклятие, — произнес он совсем тихо. — Я все это время пытался доказать невиновность, которой не было.       — Не думаю, что это стоит оценивать как вину или невиновность. Вы ведь не преступник.       — Да и мы ведь не на земном суде, а на пороге вечного, — вдруг заговорил его старый знакомец. — И ответ будем держать перед своей совестью и луной. Возможно, поэтому я все не могу отсюда уйти. Боюсь держать ответ за тех, кого погубил, прежде чем погиб сам.       — Есть же различие: нести ответ за потерянный батальон или половину армии, — Раймонд глубоко вздохнул.       — Нести ответ за одного потерянного товарища бывает так же тяжело, как за половину армии, — угрюмо сказал солдат в корлентской форме. — Даже и не знаю, каково луне всех нас судить. Посмотришь — тут хоть каждого на сковородку сажай за все, чего натворил.       — Как будто командиры армии и батальона не принадлежат к одному человеческому племени, — вздохнул Кейтерс. — Как будто каждому из них не даны все огрехи нашего разума вкупе со способностью ошибаться. Вот скажите, любезный, — он внимательно посмотрел на Эрраго, — разве не были вы бесконечно осторожны именно из-за того, что боялись за своих людей, знали, какая на вас ответственность? Разве вы уже не наказаны всеми теми сомнениями и муками принятия решений? Жизнь солдат в наших руках, это верно, но раз уж вы не последний глупец или трус, то стоит ли настолько себя винить? Поверьте старику, угробившему за свою жизнь куда больше людей, чем вы все, вместе взятые. Человек слаб и много что не способен предугадать.       — Не знаю, — отозвался Раймонд после некоторого молчания. — Чем больше думаю, тем больше кажется, что я и есть последний глупец.       Кейтерс посмотрел на него с сожалением.       — Тогда, боюсь, переубедить вас сможет только сама луна.       Солдаты, доев кашу, разлеглись вокруг догорающего костра. Высокий затянул фальшивым басом походную песенку — из тех бессмысленных и пересыпанных неприличными словами песен, которые Раймонд обычно на дух не переносил. Остальные подхватили. Корлентский солдат набил трубку и, посмеиваясь, слушал вольный перевод от Кейтерса, неплохо знающего гафельдский. Раймонд смотрел на них, не понимая, что чувствует. Все это было так нелепо. И песня про жареный лук, и призраки из враждебных армий, сидящие за одним костром, и корлентский фельдмаршал с его комплиментами. Вместе с поселившейся внутри тяжестью Раймонд ощущал странную грусть. Все они сражались друг с другом, отправляя за изнанку сотни тысяч душ, хотя, как выяснилось, могли бы сидеть вот так.       Звон колокола известил о прибытии парома. Раймонд сдержанно попрощался с сидящими у костра, пожелал им всего хорошего, сам не зная, что это означало бы для оставшихся на изнанке признаков, и двинулся к небольшой плоскодонной лодке. Она была пуста, но стоило спрыгнуть в нее — неторопливо двинулась вперёд, только не на другой берег, а по течению реки. Лодка плыла, рядом в волнах вилась сине-фиолетовая полоса. Раймонд тоскливо смотрел на блестящую воду, раздумывая о том, что, пожалуй, действительно заслужил все, что с ним случилось.       Лодка приблизилась к высокой скале, повертелась, рыская носом, и нырнула в небольшую пещеру. Длинная и узкая, залитая водой, та вела куда-то вглубь. Среди темноты Раймонд видел только фиолетовое свечение вокруг руки, которое набирало силу, приобретая зелёные, синие и алые оттенки.       В воздухе отчетливо стояла знакомая дымная горечь. Лодка несколько раз повернула, а затем выскользнула из узкого хода в огромную пещеру с высокими сводами. Под ними что-то блестело и переливалось, но все это заслоняли скопления дыма. Лодка остановилась возле каменных ступеней, которые вели к небольшой площадке с четырьмя колоннами и мозаичным фронтоном. На ступенях стоял длинноволосый человек в одежде, напоминающей форму прошлого века. В отличие от призраков, его тело не просвечивало, а наоборот, чуть заметно мерцало изнутри ровным бледно-зеленым. Слева в груди зияла черная дыра, распуская в стороны тонкие трещины.       — Что вы сделали с полотном? — резко спросил дух грота, хотя Раймонд только успел сделать шаг из лодки на покрытые мхом ступени. — Занавес? Это глупо, он все равно не закроет врата.       — Занавес — только вспомогательное средство, — теперь их разделяла лишь пара ступенек, и ладонь начала пульсировать жаром, а свечение вокруг нее стало ярко-алым. — Врата закрыты по-настоящему, с участием корлентских лордов.       Губы духа недовольно искривились, но затем лицо его просветлело.       — В самом деле? — быстро спросил он. — И с твоим участием тоже?       — Нет, я только помогал перестроить свой засов.       Грот расхохотался.       — Вот же дурак. — Его холодная, как лед, рука схватила Раймонда за запястье, и алое свечение начало складываться в узоры, отдаленно напоминающие корлентский герб. — Неужели ты так и не понял, почему тебе удалось пробудить меня и получить помощь даже до открытия врат? Да, мне стоило десять раз подумать, прежде чем связываться с проклятым родом, но что поделать, если Руавесы так и не смогли заменить Агарэ?       — Я не понимаю…       — Ой, не надо, — поморщился грот. — Даллас ведь рассказывал тебе эту нелепую историю. И неужели в вашем семействе никто не гордился происхождением от одного из величайших корлентских родов, потомок Рубена Агарэ? Или вы предпочли сменить фамилию и забыть, став всего лишь гафельдскими наемниками?       Раймонд похолодел. Он все ещё смутно понимал эти запутанные системы, но удовлетворение на лице грота ясно говорило, что врата так и останутся открытыми. Потому что один из трех человек, необходимых для их закрытия, уже не вернется в мир людей. Но, в конце концов, если поглощение произойдет, то и дух должен заснуть? Может, тогда удастся справиться с призраками?       — И не думай, — презрительно бросил грот. — Все твои мысли у меня на виду, не забывай. Ни о каком поглощении не может идти и речи, благо мир изменился, и старые ритуалы не подчиняются прежним правилам. Что, опять «не понимаю»? — передразнил он реплику, которую Раймонд не успел произнести. — Я не намерен завершать процесс Гардансете, начатый в ночь перед Дерсой. Эта мерзавка Фионрай верно просчитала, что, пока я скован печатью, я бессознательно пойду по обычному пути ритуала. Вот только не додумалась, что сама создает отличное сочетание жертвы и смерти, слитых в одно и способных снять последнюю печать. Твое благородное самопожертвование, увы, помогло только мне, а для тебя оказалось пустым. Как и все, что ты пытался делать, впрочем.       — Зачем вам это? Почему бы просто не оставить в покое Гафельд и не дать ему восстановиться?       — Зачем? — грот сощурился, и выражение его лица стало спокойным… обманчиво спокойным, застывшим тонкой кромкой льда над глубиной вулканического пламени. — Как будто ты сам не знаешь это чувство. Когда долгое время лишь наблюдаешь, как рушат все, что для тебя важно, как один за другим люди тебя предают и ты уже ни на кого не можешь надеяться, кроме себя. И наконец наступает момент, когда у тебя есть сила и возможность все изменить. О-о-о, это я не променяю ни на какое исполнение древних правил. Хватит.       Раймонд вздохнул. Конечно, он это понимал, а ещё лучше понимал, каково себя чувствовать, когда эта сила ломает мир больше, чем восстанавливает.       — Разве того, что сделала Фионрай, недостаточно?       — Да она не сделала вообще ничего толкового, — раздраженно воскликнул грот. — Вместо того, чтоб наказать всех виновных и навести строгий порядок, хитрила и искала чужого одобрения. На престоле потомок подлеца, империя на поводке у таких же подлецов из Тефы — и ты предлагаешь оставить ее в покое? Ничего не исправлено — ничего.       — Это что же получается — чтоб восстановить справедливость, нужны перевороты, войны, суды и казни? — Раймонд говорил иронично, но по взгляду грота вдруг осознал, что это вовсе не преувеличение.       — Если Тефа и остальные согласятся по-хорошему, можно обойтись и без войны. Но вряд ли, слишком там все прогнило.       — Нет! — это прозвучало неожиданно громко. — Ради богини, хватит, неужели нам недостаточно Ганделы?       Грот презрительно скривился.       — В прошлую нашу встречу ты ещё не был трусом, а теперь становишься. Ты потомственный офицер или разодетый хлыщ?       — Армия — это моя жизнь, — ответил Раймонд с грустью, — и война многое мне дала, признаю, но забрала ещё больше. Я не хочу, чтобы это повторилось.       — Может, чтобы это не повторялось, нужно не проигрывать войны? — лицо грота приобрело выражение холодной злобы.       Он сделал несколько резких шагов вперед, заставляя Раймонда пятиться и спускаться по ступенькам прямо в воду. На илистых плитах нога соскользнула, и, неловко взмахнув рукой, он упал, едва успев выставить правую ладонь. Перед глазами в одно мгновение встала ночь перед Дерсой. Все повторялось, только без надежды на хороший конец.       — Кто ты такой, чтобы решать, чего достаточно, а чего — нет? Один раз посчитал себя умнее всех, и к чему это привело? — хлестали сверху жесткие слова грота. — Поучись сначала отвечать за свои ошибки, за неблагодарность и предательство по отношению к тем, кто тебя спас. Как исполнитель приказов Цореса ты ещё был хорош, но самостоятельные решения? Может, пора уже смириться, что чем-то большим, чем командиром арьергарда, тебе не стать?       Раймонд медленно поднялся. Казалось, все происходит не с ним, и это у какого-то чужого нелепого неудачника взрывается болью предплечье и ноют придавленные пальцы, неспособные разогнуться до конца. Кто бы сказал, что это значит — смириться и отвечать за ошибки, которые стоят слишком много, чтобы их когда-нибудь можно было искупить.       — Впрочем, часть груза ты можешь с себя снять, — выражение лица грота несколько смягчилось. — Если признаешь свою вину передо мной и постараешься побыстрее умереть, пока Таргисс не понял, в чем дело, и не додумался укрепить занавес и засов. Что, опять не понимаешь? — он раздраженно вздохнул, а затем вытащил из-за пояса широкий короткий нож и протянул Раймонду. — Нет, на изнанке холодным оружием не убивают. Мне нужно, чтоб ты сам разорвал защищающее тебя мировое полотно. Чтоб изнанка выпила из тебя остатки жизни и сделала таким же призраком, как большинство местных обитателей, и тогда наложенные тобой плетения наконец перестанут работать. Чего удивляешься? За предательство дорого платят.       — Нет, — Раймонд покачал головой. — Я не буду этого делать. Гафельду не нужна такая власть и такая справедливость.       Грот снова расхохотался.       — Вот же глупец. Ты правда думаешь, что что-то зависит от твоего желания? Я всего лишь давал тебе возможность получить прощение за часть ошибок. Не хочешь — не надо. А я своего добьюсь в любом случае. Не забывай, — он поднял руку, вокруг которой вспыхнуло такое же алое кольцо, — что ты все ещё мой слуга. И наша связь дает мне всю власть над тобой.       Против воли правая рука Раймонда вытянулась вперед, принимая нож. Тело налилось тяжестью, отказываясь повиноваться, и он в полном смятении наблюдал, как неестественно выворачивается искалеченная кисть, как острие медленно приближается к шее и начинает чертить по коже узоры. Вместо боли чувствовалось прикосновение холода, растекающегося вглубь. Раймонд, неспособный самостоятельно пошевелиться, мог только смотреть в глаза духа грота, которые горели выражением мрачного торжества. Наконец рука разжалась, роняя нож в воду, и оцепенение спало.       Из начерченных ран хлынули потоки черной жидкости, которые, стекая по груди и плечам, тут же испарялись в воздухе и уносились темной дымкой. Раймонд растерянно смотрел на них и на свои пальцы, становящиеся прозрачными настолько, что сквозь них уже просвечивала зеленоватая вода. Левая ладонь метнулась к ранам, пытаясь их зажать, и почти сразу же упала: ее невыносимо заломило от холода. Горло стянуло стальным кольцом. Раймонд делал бесконечное количество вдохов, но ни разу не мог выдохнуть до конца.       — Давай, попытайся что-нибудь сделать, — грот усмехнулся. — Например, добежать до врат и снять засов, раз уж так хочешь наружу, чтоб их закрыть. Я с удовольствием пройду тем же путем. Жаль только, ты даже туда не успеешь, — он демонстративно развернулся и двинулся по ступенькам наверх, к святилищу.       Несколько шагов — и Раймонд схватился рукой за стену. Прикосновение мокрого шершавого камня вернуло ему ощущение собственного тела. И сразу оглушило: неровным стремительным пульсом и давящим стеснением в груди, привычной болью в старой ране и одуревшим, раздирающим на куски осознанием полной беспомощности. А самой мерзкой была мысль, что грот, конечно, неправ насчет Гафельда, но полностью прав насчет самого Раймонда. Оставляя позади мир людей, он много о чем жалел, но отказ Фионрай от её приговора давал небольшое облегчение. Теперь не осталось и этого.       В глаза бросился платок, обмотанный вокруг запястья. Раймонд сорвал его, чтобы попытаться снова зажать шею. В памяти всплыли последние слова Таргисса: «Завидую вашему возведенному в ранг святости долгу, из-за которого вы с улыбкой идете на алтарь, да ещё и ощущаете, что это не зря». «Это не зря», — отдавалось слабым эхом, набирало силу. В самом деле, неважно, сколько людей поносили его предателем и изменником и насколько заслуженно. Важен был лишь его долг. Держаться, не сдаваясь внутренней стороне. Сделать хоть что-то, спасти хоть кого-то, протянуть время ценой своего арьергарда, чтобы там, за спиной, огромная медлительная армия лучше приготовилась отразить врага.       Раймонд наконец сделал глубокий выдох, ощущая, как в груди становится легче. Рука прижимала к ранам платок, и холод от шеи, словно ставшей куском льда, был терпимым. Слева за грудиной колотило все так же неровно, но уже не так быстро. Он медленно двинулся в ближайший подземный ход, подальше от пещеры и духа грота. Но с каждым шагом становилось все тяжелее. Раймонд опустился на каменный пол, осторожно отнимая руку с платком от шеи. Оттуда уже не текла черная жидкость, но шелк был весь в темных пятнах, которые так же постепенно испарялись. Пальцы оставались полупрозрачными. Раймонд оперся спиной о стену, снова прикладывая платок к шее, уже не ледяной, но онемевшей и словно не принадлежащей ему. Держаться, сколько хватит сил… Кажется, их почти не осталось. Он в самом деле невыносимо устал бороться и с этим враждебным миром, и с самим собой, не способным на большее.       Все ближе подступал старый кошмар. Тот самый, где по твоей вине армия разбита и бежит, а ты в плену и можешь только смотреть, как все рушится. Раймонд бессильно запрокинул голову. Здесь, в сумраке подземелий, не было даже неба, как и у него больше не было надежды.       

- II -

      Он проснулся, открыл глаза и не увидел ничего. Осознание пришло не сразу, но придавило грудь ощущением беззащитной растерянности. Внутри все закаменело. Слепой маг — лучше, чем слепой военный или чиновник, двигательную память и связи с источником никто не отменял. Но любые сложные плетения получатся только при чужой помощи. Не говоря уже о тысяче повседневных вещей, в которых рядом необходим зрячий. При мысли об этом Таргиссу не хватало воздуха.       Ему вспомнился парализованный маркиз Домпро, в доме которого устраивали балы, и его супруга. Она разговаривала с мужем, поправляла ему подушки, потом уходила поболтать с подругами, но быстро возвращалась. Отец хвалил такую преданность, а Таргисс смотрел на них, чуть скривив губы. Он не верил в это. Потому что знал: нет ничего менее прочного, чем человеческие чувства и привязанность.       Роджер Альнин дарил жене цветы поздней осенью, когда их нигде нельзя было найти, а потом предал ее, полюбив императрицу. Мать тяжело переносила бесстыдство, с каким они выставляли свою любовь напоказ двору. Таргисс, как мог, демонстрировал, что разделяет ее мнение. Но просьбы отца и благосклонность Франгальт позволили ему стать магом. То есть найти дело, которое было ему по душе, и избавиться от перспективы ненавистной армии. Отец подчеркивал это при любой возможности, и Таргисс, скрипя зубами, соглашался, чувствуя себя так, словно предает мать. Потом просил у нее прощения и обещал себе, что, когда вырастет, не будет зависеть ни от чьей милости.       Мысли о балах у Домпро отозвались глухой досадой. Следом за ней потянулся шлейф совершенно ненужных воспоминаний.       Щелк. Щелк. Щелк. Щелк. У Эмили Сегард блестят глаза, она сняла с руки кружевную перчатку и прищелкивает пальцами, словно крестьянка. Огни залы, стремительный танец, и не поймешь, что пьянит больше — вино или надежды юности.       Танцевал Таргисс дурно. Но Эмили вытаскивала его на один тур за другим, нашептывала на ухо счет и отбивала пальцами ритм. В перерыве, отойдя за двумя бокалами вина, он услышал, как одна из девиц с насмешкой говорит Эмили о его умении. А та изящно приподняла бровь и прошлась по танцевальным навыкам и подруги, и ее кавалера, заявив, что сначала неплохо бы самим достичь мастерства. И упорхнула в круг веселящихся людей, оставляя Таргисса по-глупому улыбаться.       Матери этот союз не понравился, и она напоминала, что при дворе ходят слухи о связи Эмили с императором. Зато Франгальт любовалась молодой красивой парой. А Таргисс ни о чем не хотел думать. Эмили вытолкнула его из темного угла, откуда он с усмешкой наблюдал за людьми и отвешивал саркастичные замечания. Оказавшись в ярком свете ламп и под прицелом чужих взглядов, Таргисс сначала напрягался, не понимая, как себя вести, но его все дальше уводили в бурный вихрь жизни, и это ему нравилось. Спустя месяц танцевальные навыки стали куда лучше, как и умение изящно раскланяться с людьми, которых он презирал.       Щелк, щелк, щелк, щелк. Два, три, раз, два. В первые разы, когда она начала считать или щелкать в противоречии с ритмом музыки, Таргисс сбивался. Эмили смеялась: «Зачем общий ритм, если есть свой?» — и продолжала считать невпопад или делать па из других танцев. Сначала он чувствовал неудобство, потом начал наслаждаться этим стихийным процессом.       Два, три, раз, два. Когда Таргисс увидел Эмили возле мертвой императрицы, когда узнавал о ее приговоре, в его голове кружились, переворачиваясь, бальные залы и укоризненный голос матери, а вокруг щелкали пальцы и звенел неправильный счет. И потом долго снились кошмары, где они вдвоем были вместе и счастливы, а потом по миру пролегала кровавая полоса, уничтожая все хорошее.       Кто бы мог подумать, что все эти годы он работал под руководством не только древнего духа, но и девушки, которая разрушила его мир дважды. Пусть Таргисс сам ошибся с полным блоком, и все же коридор сделал подлость.       А после Эмили Сегард — Лорелай Камт. Точнее, Фионрай с теми чертами и поступками, которые себе не позволила бы Лора. И которых ей откровенно не хватало. Таргисс не ожидал, что путь к его сердцу ведет через драку и яростную перепалку. Красивые фразы о любви заставляли его напрячься и заподозрить неладное, а этот враждебный напор — поверить. Он не любил грубое проявление злости, считая его слабостью. Отец запросто позволял себе и крик, и оплеухи, а мать замечала, что видеть такое у взрослого человека попросту противно. И все же было в этом что-то до непривычного необходимое: выплеснуть разряды злости, которые обычно долго и неудобно выливались наружу ядом слов.       Но Фионрай захотела исчезнуть, Лора — отдалиться, а он остался слепым и в одиночестве. Осознание этого стиснуло голову болью, колко прошлось по ладоням. Таргисс нащупал на полу возле кровати очередной «светляк», оставленный там вечером, запустил в потухшие плетения энергию и принялся медленно катать в пальцах. Подумать только, он тратил неимоверно много сил на лечение, не желая отказываться от полного блока, который коридор мог отнять в любой момент. Это ощущалось невыносимой насмешкой, унижение впивалось в горло до рези и раздувающегося комка.       Таргисс встал. Стена и дверь в кабинет были справа. Вытянуть руку: под пальцами шероховатая поверхность обоев, отлично. Левой придерживаться, правой шарить впереди. В конце концов, он знал свои комнаты и не швырял вещи где попало. Шаг, ещё один. Медленнее — будет не так больно на что-то наткнуться. В самом деле, надо было сразу встать и идти за вином. Когда мир сузился до таких простых задач, уже не хотелось задыхаться.       Стукнувшись боком о стул, Таргисс зашипел от злости: это разом напомнило о его беспомощности. Он остановился, все ещё придерживаясь рукой за стену, и распахнул верхнюю дверцу шкафа. Пальцам попалась сначала пустая бутылка, потом привычный узористый хрусталь графина, где вчера ещё оставалось вино.       Таргисс дотянулся до ручки, а левой ладонью нащупал поверхность стола. Теперь опустить графин под контролем второй руки, чтоб не разбить его случайно о стол. Отлично. Так же с бокалом. Потянувшись туда, где, как ему казалось, Таргисс оставил графин, он наткнулся лишь на пустоту. Ukris. Ручка оказалась левее. Пальцами наметить расстояние между горлышком и бокалом, аккуратно наклонять, контролируя его. Несколько секунд слушать успокаивающее журчание, поставить графин на место. Глотнув вина, Таргисс почувствовал себя почти нормально, но затем дверь кабинета громко стукнула, заставляя его вздрогнуть.       — Что вы с ним сделали? — зазвенел слабо знакомый женский голос.       — Не знаю, кто вы и кто вас сюда пустил, но я не намерен отвечать на вопросы, — отрезал Таргисс, повернув лицо в сторону вошедшей.       — Что вы сделали с генералом Эрраго? — раздельно повторила она, и он наконец узнал Гесмерс Интоли.       — О, боюсь, он больше не сможет о вас заботиться, потому что ушел на изнанку, выполняя последний долг перед гротом, и больше не вернется. А теперь убирайтесь, — с раздражением бросил Таргисс.       — Я поняла вас, — был холодный ответ. Дверь стукнула вновь, оставляя его одного в темноте.       Одна девчонка кидалась за Хейаном, теперь другая — за Эрраго, а что делали для Таргисса женщины, которых он любил? Только предавали или уходили. До чего же глупо…       

- III -

      Лора стояла у дверей, испытывая внезапную робость и не решаясь постучаться. Она понимала, что не заслуживает прощения.       Зыбкая тень Фионрай стояла у нее за плечом. Увы, осколки души никуда не исчезали, а оставались ждать, не примут ли их. Когда-то эта ее часть пообещала себе, что вырастет сильной. Когда-то от нее отказались за это.       Лора ведь всегда умела сдержаться. Это Хейан утопал в своих чувствах, как девчонка, а она, подобно мужчине, не позволяла страсти взять верх. Пока не встретила Матисса. Там все завертелось, схлестнулось огнем, растеклось по телу невыносимым желанием.       В ту самую их встречу наедине, втайне от императорского гнева, она даже не думала, к чему это может привести. Просто хотела увидеться. Высказать всю тяжесть и боль, ощутить свою ладонь в его сильных пальцах, уцепиться за них и вынырнуть из пучины невыносимых мыслей. А потом они оказались слишком близко друг ко другу. «Я тебя никому не отдам, слышишь?» — шептал Матисс. Мир теплел и плавился на ее губах: «Вся моя жизнь, вся моя душа — только твои. Навсегда». Они оба в это верили, сжимая друг друга в объятиях. Их пульсирующее любовью единое существо жило до утра, а потом распадалось на сочащиеся кровью половинки. И мир сковывало стыдом и леденящим беспомощным гневом — на себя, на Хейана, на то, что все так сложилось. Лора ждала новой встречи, одновременно терзаясь от стыда и желания. «Так нельзя, мы ведь клялись в верности другим людям, клялись именем луны», — шептала она Матиссу. Он яростно мотал головой: «Пустые, вырванные силой слова. Что они значат по сравнению с тем, что мы обещали друг другу?»       Потом об этом узнал Хейан и взбесился. Возмущался и Матиссом, и отцом, который им помогал. Тогда Лора не выдержала и накричала на него, требуя, чтобы он не забывал, кто вверг их в такое положение. Кажется, она постаралась забыть тот момент. Но сейчас отчетливо вспомнила мерзкое в выражении своей правоты лицо брата, каждая чёрточка которого вызывала отвращение, раздражение, ярость. Как Лоре хотелось, чтобы вся боль, причиненная им с Матиссом, ударила по Хейану вчетверо. Как ей понравилось, когда он сжался и опустил глаза, а потом невнятно пробормотал слова извинения. Как после всего этого на душе осталась лишь черная гниль и ужас от самой себя. С каждым шагом Лора все больше проваливалась в вязкую топь, с трепетом ожидая расплаты. И расплата не заставила себя ждать.       Первой умерла Ее Величество, которую Лора могла бы назвать своей второй матерью. Потому что была многим обязана ей и ее свите. Неуклюжая, слишком много перенявшая у друзей отца, знающая фехтовальных приемов и грубых слов больше, чем изящных манер — благодаря чину фрейлины Лора наконец оказалась в строгих и заботливых руках. Карнатион служила примером и голосом истины и для сына, и для его друзей. Когда чистота новой жизни и искренних чувств вдруг покрылась темными пятнами и расползлась, сгнивая, Ее Величество не перенесла этого первой. Стоя у ее гроба и растирая по щекам слезы, Лора просила, чтобы ей дали искупить грехи другим способом. Не дали.       В ночь пробуждения от столетнего сна она сидела, окутанная болью, неверием и отравленным туманом страха. В новом времени было совершенно не на кого опереться. И медленно, по крупицам, Лора искала твердую почву под ногами: в юном правнуке, в иконе луны и в самой себе. А для этого пришлось переступить судорожную мысль: что, если все дорогие люди так и продолжат умирать или исчезать? Мама говорила, луна слышит мольбы чистых душ. А поскольку для нее нет ничего невозможного, то любые жизненные трудности становятся не страшны. Лора свою душу измазала дочерна. Но материнская скорбь богини на иконе тихо шептала, что не все потеряно. Что это ещё можно исправить. Если она окажется достаточно сильной, чтобы понести тяжесть искупления.       Прошло одиннадцать лет. Лора так и не вернула Хейана, но у нее были Дориан, Таргисс, прекрасные друзья из магической лиги и уважительные отношения с достойными людьми при дворе. Хотя порой в груди плескалась странная тоска при виде чужих счастливых жен и чужих детей. И тогда Лора напоминала себе: у нее другая дорога, другая жертва. Переплавленный воск больше не будет жилищем для пчел и колыбелью для их малышей. Но он может стать свечой и сгорать, освещая путь во тьме.       Внезапная симпатия к Раймонду Эрраго испугала Лору. Ей не хотелось снова оказаться на гребне неуправляемой волны страсти. А вот к Таргиссу такого никогда не было, он просто существовал в ее жизни как незаменимый элемент. Это не походило на чувства к Матиссу. Это, увы, было гораздо сильнее.       И теперь, когда все существо Лоры затапливало бесконечной виной, когда все ее принципы требовали осудить и низвергнуть горячий очаг в груди, — что-то говорило: «Нет». Что-то с отчаянной твердостью заявляло, что не отречется ни от тепла их бесед, ни от жара их объятий. В этом «чем-то» Лора видела блеск глаз Фионрай и вместе с усталой злостью на нее ощущала нелепый оттенок благодарности. Так глупо, но внутри теплилась вера, что даже после вчерашнего не все потеряно. И хоть немногое можно исправить, в крайнем случае — понести полную тяжесть наказания. Лора глубоко вздохнула и толкнула дверь.       Таргисс сидел в кресле, держа в руке пустой бокал и глядя невидящим взглядом в стену. При виде этого внутри все сжалось.       — Даллас Дан просил передать, — проговорила Лора тусклым голосом. — Плетения закрытия, кажется, не сработали. Полотно нисколько не срастается, а они болтаются на нем, как веревочки. Ворота удерживаются только «занавесом», и неизвестно, на сколько его хватит.       — Я боялся этого, — устало сказал Таргисс. — На столе лежит амулет, попробуй запустить в него энергию.       Она покорно взяла каменную подвеску и позволила магии течь по ее поверхности, что создавало искусный многомерный узор.       — Очень сильная вещь.       — И похожа на ту, которой пользовался Гаравис. Перед тобой родовой амулет Агарэ, проклятого великого рода Корлента. Когда Рубен Агарэ пошел против лордов и грота, узоры стесали, но это не помогло. Старые вещи, связанные с изнанкой, слишком сильны. Боюсь, Руавесы вовсе не стали третьим великим родом. Агарэ — Эрраго. Похожие фамилии, если читать наоборот, правда?       — Так это…       — Эту вещичку генерал попросил вернуть своей матери. Понимаешь, почему именно он пробудил грот? Конечно, твое присутствие сыграло роль, но ответили именно наследнику великого рода.       Причина была в этом, но не только. Наверное, не всякий наследник рода смог бы вот так ценить справедливость и требовать ее. Лоре было жаль Эрраго: он слишком верил в свои идеалы. Это смотрелось красиво, но проложило между ними черту. Таргисс оказался прав, она не смогла принять его рыцарства и принципов, заставляющих броситься за другом и не думать, как это отразится на репутации императора и луны. Лора была другой.       — То есть окончательно закрыть дверь можно…       — Если он вернется, — вздохнул Таргисс. — Вот же Фионрай молодчина. Она сказала мне взять с собой корлентов и Эрраго, чтоб закрыть ворота. Логично! Она думала, я все знаю от коридора. А коридор никогда не говорит лишней информации, если от нее нет пользы. Впрочем, чего уж тут судить… Можно бесконечно укреплять плетение «занавеса», но когда-нибудь оно не выдержит. В любом случае, я не полезу никого спасать на изнанку, и ты, подозреваю, тоже. Что я намерен со всем этим делать? Не знаю. Вообще ничего не знаю.       — А что прикажешь делать мне? Чтоб… Чтоб хоть немного искупить вину?       — Виновата не ты, а грот и отчасти император. Что делать? Просто уходи.       Сердце тихо ухнуло вниз: ей не позволяли ничего исправить.       — Это потому, что ты увидел все, что есть во мне. Всю мерзость…       — Я не считаю это мерзким, — возразил Таргисс. — Более того, я подозревал, что в тебе все это есть, просто хорошо укрыто прекрасным образом. Уж кому-кому, а мне странно разочаровываться от такого. Я вообще предпочитаю разочаровываться в людях заранее, ещё когда они не проявили себя, а лишь дали на это намек. А если б не Фионрай, я бы даже не понял, что ты любишь меня, а я — тебя.       — В самом деле? — странным голосом произнесла Лора. — И тебя это не оттолкнуло?       — Меня, м-м-м, привлекло. Во всех смыслах, — он усмехнулся. — И я не согласен считать это грязью и грехом, впрочем, чего ожидать от такого порочного человека, как я.       — Мне кажется, — голос Лоры дрогнул, — я потому и оставалась рядом с тобой. Думала, это я на тебя хорошо влияю, а на деле мне нужен был пример человека, который не боится стыдных для меня вещей. Мне нужен был человек, который не отвергнет меня, если я сделаю что-то не то. Поэтому я мирилась с тем, что в ошибках и неудачах виновата я. Потому что вину за остальное брал на себя ты.       — Мне можно поздравить себя с тем, что я тебя испортил? — Таргисс издал короткий смешок.       — С тем, что ты меня защищаешь от самой себя.       — А я не люблю, когда хорошие люди понапрасну на себя нападают. И надеюсь, однажды ты поймешь, что в тебе нет ничего по-настоящему скверного.       — Может, — непробиваемая эрцгерцогиня быстро стерла с щеки слезу. — Но пока что я поняла только, что даже с чем-то скверным я тебе нужна. Моей темной части казалось, что право на это надо отвоевать. Выбить. Отнять у другого власть, чтоб заявить, что я имею право быть такой. Хейан делал то же самое.       — И они оба сражались с пустотой, — задумчиво произнес Таргисс. — Пока ты приносила ей жертвы, одну за другой, надеясь вымолить то же самое. Впрочем… Знаешь, какова главная черта коридора? Грот берет к себе тех, кто стремится к идеалу и справедливости, а коридор — преступников… и жертвующих. Вот так вот. Воплощение зла, выгоды и корысти и жертвенности. Потому что, увы, она слишком часто подразумевает самую щедрую награду.       — Ты пожертвовал собой ради Эмили…       — А она предпочла пожертвовать мной вчера. Ukris, даже не знаю, — каменным голосом произнес Таргисс. — Я мог бы обозлиться и отчаяться. Я мог бы расколоть эту страну, уничтожить императора, расшатать внутрянку и отомстить даже коридору. В самом деле, почему бы не ввергнуть мир в хаос, раз это произошло с моей жизнью? Я же воплощенное зло и коварство.       — Не наговаривай на себя, — тихо сказала Лора. — Ты человек, который больше других предан своей стране.       — И что получил взамен? Только мое влияние ослабнет — меня подчинят или уничтожат. Император уже показал свое отношение, поверив клевете, чего говорить о других.       — А ты, в отличие от меня, и не требовал взамен ничего, и все, что нужно, брал сам. И… то, что каждый раз меня удивляло. Как человек, который смеется над честью и моралью, сам глубоко честен и, если понадобится, сделает для империи все. В тебе никогда не было ярких и высоких чувств, с которыми умирают за родину. Но у тебя есть внутренняя сила, с которой за родину живут. Зная, насколько она ветха, неуклюжа, разболтана и неблагодарна, высмеивая ее пороки и добродетели. Мне сложно осознать это до конца. Но мне кажется, что у тебя есть какой-то стержень, который не даст тебе сломаться и обратить свою силу в настоящее зло.       — Может быть, — неопределенно протянул Таргисс.       Некоторое время они молчали.       — Если я тебе не противна, почему ты просишь меня уйти?       — Потому что мне не нужна помощь, — меланхолично отозвался он.       — Ты уверен?       — Ukris, я уверен, и оставь меня в покое. Мне ни к чему твоя жалость.       — Но это не жалость. Я хочу быть рядом с тобой, сделать для тебя все, что в моих силах.       — Нет, — резко мотнул головой Таргисс. — Я так не могу. Не могу доверять другому человеку, зная, что в любой момент… — Он не договорил и медленно стянул с руки перчатку, провел пальцами по рубцам, засохшим коркам и воспаленной коже. — Видишь вот это? Думаешь, мне не хотелось тихо и в удовольствие заниматься магией? Но я работал, как проклятый, вопреки усталости и боли, когда мое тело требовало остановиться. Я знал, что сделаю что угодно, лишь бы получить достаточную власть для ощущения безопасности. Лишь бы знать, что это — не повторится. Поэтому я не хочу принимать твою помощь. Я просто не верю. Ты ведь не можешь гарантировать, что не наступит день, когда и ты от меня отвернешься.       — Почему не могу гарантировать? — теперь это был голос эрцгерцогини Камт, спокойный и твердый.       Таргисс выглядел несколько растерянным.       — Может случиться что угодно. Тебе надоест со мной возиться, или ты полюбишь другого.       — Не понимаю, почему ты считаешь это весомыми причинами.       — Чувства — непостоянная вещь, их невозможно предсказать.       — Ошибаешься, — с прежней уверенностью возразила Лора. — Я знаю, на что ты способен, и, как бы мне ни было больно, ты слишком ценный для меня человек. И если какие-то из моих чувств будут возмущаться против этого, я выберу тебя, а не их. Разве за эти одиннадцать лет я позволяла усомниться в своей надежности? Разве я хоть раз изменяла своему слову? Так почему я не могу дать гарантий, что останусь с тобой ровно столько, сколько тебе будет нужно?       Таргисс замер, и на его лице отразились непонятные чувства.       — А что же император? Ты ему верна, а он поступает со мной крайне некрасиво.       — Дориан не хотел, чтобы все так заканчивалось.       — Да плевать мне, чего он не хотел. Все это вышло крайне мерзко, и я на него обижен, а ты это вряд ли разделяешь.       — Почему же? — пожала плечами Лора. — Разделяю. Наверное, очень больно получать неблагодарность от человека, для которого так много сделал.       — И что, не будешь ловить меня на том, что я, такой далекий от преданности и разочарованный в благодарности, все равно обижен? — прищурился Таргисс. — Это ведь совершенно неразумно, правда? Ukris, — он устало вздохнул. — Вот я и вляпался во все те ямы, за которые высмеивал других. Ладно мои обиды, но если мы с Дорианом опять не поладим, кого выберешь ты?       — А можно я не буду больше никого выбирать? — с неожиданной болью воскликнула Лора. — Можно я всех вас помирю, пожалуйста, потому что вы все мне нужны. Гафельд — моя жизненная дорога, Его Величество — путеводная звезда, а ты… без тебя я не смогу и шагу сделать.       Таргисс замолчал, прикупив губу. Его лицо выражало удивление, досаду и странный оттенок теплоты, который давал Лоре надежду.       — Давай не будем торопиться, — тихо сказал Таргисс. — Но спасибо. Может, со временем я действительно смогу тебе поверить.       

- IV -

      Во сне Лилиан плыла на золотой лодке по полноводной реке, а за веслами сидел высокий человек в рыцарских доспехах и с лицом, завешенным тонкой вуалью.       — Таргисс оборвал со мной связь. Ты единственная в Гафельде, кто настолько близок к внутренней стороне, чтоб я мог к тебе обратиться.       — Так вы дух коридора? — подняла брови Лилиан.       — Да. И я против того, что сделал Таргисс, но смогу кое-чем помочь ему в его состоянии, если он снова решит обратиться ко мне.       — А что случилось?       — Ему должны были наложить заклинание надзора, блокирующее исполнение сложных плетений, пока Голос грота не даст на них разрешение. Таргисс захотел разрушить его даром полного блока, но это мой дар, и я даю разрешение на его применение. Я отказал. Мне не нужна ссора с гротом, который контролирует источники. Произошла досадная случайность, и Таргисс потерял зрение. Он посчитал, что виноват я, и оборвал связь. А потом по совету Голоса, которая почувствовала вину и разочаровалась, попытался закрыть лунные врата. И отправил на изнанку Раймонда Эрраго, чтоб грот завершил весь процесс Гардансете и уснул снова. Тебе же Хейан рассказывал об этом процессе?       — Рассказывал, — медленно отозвалась Лилиан. — И о том, что у грота есть несколько вариантов закончить поглощение. Либо он и Лора, либо Эрраго, но я надеялась, обойдется без этого.       — Без этого обошлось, потому что грот не захотел. Печати сняты, он свободен и уверен, что должен закончить дела в Гафельде. И закончит, как только пройдет сквозь полотно. Боюсь тебя разочаровать, однако поглощение все равно должно завершиться, не знаю с кем — но должно. Его бесконечно откладывают, а это нужно для целостности грота.       — Целостность — всюду эта целостность, и всюду не могут ее добиться, — пробормотала Лилиан. — Но если грот отказался, значит, сейчас Эрраго ничего не грозит?       — Ничего, кроме того, что на изнанке люди долго не живут. И все же я хотел предостеречь Таргисса, тебя и остальных от противодействия гроту, это сейчас бессмысленно и неосторожно.       — А разве не вы были инициатором этого противодействия?       — Я проверяю жизнеспособность всего, что приносит грот. Если мои усилия не увенчались успехом — приходится уступать. Увы, я не мог знать, что источники настолько впустят в свои механизмы грот.       — Не мог? Разве вы, могущественные создания изнанки, не понимаете, как все устроено на самом деле?       — Приходится выяснять по ходу событий, — невозмутимо ответил коридор. — Знаний о мире слишком много, чтобы их вместить даже в нас.       — То есть вы плохо понимаете, что происходит, но устраиваете удивительные комбинации, как с провоцированием жертвы у эрцгерцогини? — изумилась Лилиан. — Гис говорил, что согласовывал это с вами. А в итоге расчет неверен, никакой власти над источниками вы не получили и чуть не убили Хейана.       — Нельзя точно знать, сработает ли, пока ты этого не сделал.       — Да, но все равно нельзя действовать без каких-то гарантий результата.       — Почему нельзя? — удивился коридор.       — А что вы будете делать, если ничего не получится?       — Пойму, что здесь тупик, и начну искать новый выход.       — Потратив впустую усилия, а заодно и чью-то жизнь? — вскинула брови Лилиан. — Просто в проверке предположений? А вдруг, пока вы тратили время на тупиковый путь, произошло что-то непоправимое?       — В мире не происходит ничего по-настоящему непоправимого, — неспешно ответствовал коридор. — Люди завершают свой путь, как и любое из живых существ, и невозможно предсказать, как отразится на их пути очередное решение. И каков он был бы, если б решение приняли другое.       — Ладно, было бы странно, если б вы ценили людей, но что насчет последствий для вас? Что, если б из-за вашей ошибки грот сразу захватил бы власть?       — Я точно так же продолжил бы пытаться что-то с этим сделать, — невозмутимо ответил коридор. — Людской век недолог, но даже вы либо убираете препятствие с дороги, либо адаптируетесь под новые условия. Никакой вселенской катастрофы в этом нет. Мир не заканчивается, он изменяется. Вселенная пластична, и если у тебя нет стремления уничтожить ее, никакие твои действия не сделают хуже. Только по-другому.       Лилиан шумно выдохнула.       — Как-то не укладывается в голове. Я думала, хотя бы вы знаете правила игры, чтоб предсказать результат.       — Это работает ровно до броска костей. Думаешь, без полного всезнания невозможно жить?       — Крайне сложно, — фыркнула Лилиан. — Я б не смогла принимать серьезные решения без точной уверенности.       — Как будто, если ты не можешь предсказать будущего, тебе следует уступить место кому-то, кто лучше умеет и разбирается. Полное всезнание есть только у луны. Но ты же не поставишь ее жить все жизни этого мира, верно?       — А жаль, — пробормотала Лилиан.       — Тогда никто из нас не смог бы быть. Осталось бы одно существо, всеобъемлющее, всесильное, всезнающее и неизменное. И жизнь прекратилась бы, потому что она означает движение.       Лилиан замерла, обдумывая последнее предложение.       — Ну, может, не настолько, но стоило бы улучшить правила этой игры, чтобы всем было легче.       — Правил нет, — качнул головой коридор. — Что-то раскрывается, что-то гаснет, приходит новый мир и новые закономерности. Адаптация никогда не прекратится. Поэтому изнанке нужны источники, грот и коридор, да и другие элементы. Грот рвется вперед и меняет мироустройство. Я такого не терплю и пытаюсь вернуть все назад. Наши усилия раскачивают внутреннюю сторону, но то, что действительно способно в ней существовать, приживается вне зависимости от нашего усердия. Наверное, только луна знает, что, за чем и почему следует.       — Мне казалось… — срывающимся голосом произнесла Лилиан. — Если ты не понимаешь правил, ты непригоден. Это и есть адаптация: убирать то, что не вписывается в существующую картину вещей.       — Но картина вещей меняется каждое мгновение. И то, что диаметрально противоположно ей, не исчезает, а продолжает оказывать свое влияние. Пока ты не умер, ты можешь делать новые шаги и попытки бесконечно. Бессилие эфемерно. Пока ты жив, ты можешь двигаться, а значит, влиять на существующий порядок вещей.       Лилиан замотала головой.       — Он слишком силен и огромен. Что-то против него могут лишь единицы, прочих несет потоком либо отшвыривает.       — Ни у кого нет силы изменить порядок вещей — только возглавить имеющееся течение или придать ему новые оттенки. Бессилие перед общим потоком так же эфемерно, потому что силы над ним нет ни у кого, даже у луны. Лишь над отдельно взятой струей, подвластной тебе. Это на изнанке работает закон концентрации: либо ты подошел, либо тебя выкинули. Мир людей многограннее. Он сочетает в себе совершенно противоречивые вещи, и поэтому изнанка приходит к нему, чтобы учиться разрешать свои конфликты.       — В последний раз это окончилось трагически.       — Просто все изменилось. В Матиссе Киневарде было слишком много стремления к объединению, в Хейане Камте — к разделению. Один оказался сильнее.       — А теперь вы просите, чтоб никто не сопротивлялся гроту. Но ведь Хейан… Я не допущу, чтобы с ним что-то случилось, так и знайте!       Коридор улыбнулся.       — Попробуй. Может, ты и впрямь изменишь что-то, что тебе подвластно. И передай Таргиссу, что я очень жду восстановления связи с ним. Мне вправду жаль, что все так сложилось, но мы оба всегда действовали, исходя из своих понятий о полезности и эффективности принятых решений. Он должен меня понять. Передай, чтоб не считал эту историю слишком личной. Хотя душа Эмили Сегард действительно растворена в моей ткани, но это не то, что с гротом: она вовсе не принимает решений, я лишь взял у нее то, что посчитал нужным. Эта душа освободится и уйдет сквозь изнанку, когда произойдет следующее поглощение. Ее путь давно закончен, как и участие в жизни Таргисса. Он, конечно, сильно на меня обижен. Но передай, что я всегда ценил и буду ценить его помощь и надеюсь на продолжение сотрудничества.       Проснувшись, Лилиан долго и возбужденно ходила по комнате. Ей было снова страшно, но вместе с тем до боли ясно, что она действительно не допустит, чтоб с Хэном что-то случилось. «Глупышка! — звенел и огрызался внутренний голос. — Разве ты хоть что-то можешь?». «Даже если не могу — сделаю, — заявила самой себе Лилиан. — Теперь во мне есть этот огонь. То, ради чего можно действовать».       Легко сказать, конечно. Если б все решалось разумом, у нее не было бы проблем. Но изнанка состояла из чувств и слишком концентрированного человеческого, с которым Лилиан не понимала, как себя вести. Да даже во взаимоотношениях с Хэном она регулярно чувствовала себя беспомощной. Особенно когда он с полным враждебности взглядом и голосом отгонял ее от себя при приступах внутренней боли. У Лилиан получилось сломать этот лед лишь в день казни. А так надо было иметь решимость Раймонда Эрраго, который как-то раз с возмущенными словами: «Ну все, с меня хватит!» — вломился в комнату Хэна и заявил, что никуда отсюда не уйдет. «Не надо врать, что тебе легче одному, и не надо отвергать чужую помощь. Я тебя семь лет знаю. Да, я ничего не сделаю с этой твоей напастью, но я не позволю, чтоб в такие моменты ты себя ощущал одиноким и отгороженным от всех людей, ясно?» Лилиан очень хотелось иметь такую решимость, но луна — к худу ли, к добру ли — решила наградить ее совсем другими качествами.       Смятенные раздумья нарушило появление гостьи. Гесмерс Интоли, бледная и встревоженная, проскользнула в комнату:       — Герцогиня Аргаст, мне нужна ваша помощь. Пожалуйста, откройте мне полотно, чтобы я смогла пройти на изнанку. Я должна помочь генералу Эрраго.       — Я бы с радостью, — Лилиан вздохнула. — Но, увы, если я таким образом попытаюсь спасти дорогого вам человека, то поставлю под удар того, кто дорог мне. Грот свободен от печати и рвется в мир людей. Я не могу снимать «занавес» и давать ему дверь, но… Клянусь, мы что-нибудь придумаем!       — Правда? — в глазах Гесмерс горела надежда.       — Обязательно. Сначала надо разыскать Хэна — кажется, он собирался в парк, к старой башне. Потом наведаться к Гису и посоветоваться с ним. Должен же быть какой-то выход.       — Мне кажется, советник Таргисс не настроен помогать…       — Вам не кажется, но, проклятие, хватит с меня вражды! Выход грота — проблема для нас всех, и если мы будем цепляться за старые раздоры, то ничего не выйдет. Да, Гис будет недоволен, да, Хэн с ним сцепится, но в этот раз мы все вместе попробуем что-то решить. — Она глубоко вздохнула. — Не зря же я пыталась быть на всех сторонах одновременно. Пришло время объединить их в одну.       

- V -

      Темнота, пустота, холод. Несуществование. Огромный враждебный мир, из которого тебя выбросило и оставило умирать. Что угодно может отправить тебя на дно пропасти. Ты один, никто не заступится, путь отсюда закрыт намертво. Часть тебя признает эту власть над собой и умоляет пожалеть и отпустить. Но другая неизменно борется — неслыханная дерзость, за которой следует наказание. Боль. Боль повсюду, куда бы ты ни повернулся. Она впивается в тебя, требуя сдаться, признать чужую власть. Но ты, такой беспомощный и жалкий, все равно отказываешься и сражаешься ради какого-то драгоценного кусочка себя, одновременно ненавидя его за это.       Хейан лежал на мокрой траве, глядя то в голубое небо, то на развалины старой башни. Смерть сидела рядом и гладила его по волосам, негромко напевая.       Баю-бай.       Он не понимал, как угодить отцу. Пытался много раз — и получалось ещё хуже. Они словно говорили на разных языках, и, сколько б сын ни хотел понять, что именно с ним не так и как сделать лучше, — он натыкался на стену. Тогда Хейан и решил, что, наверное, отцу не нравится в нем вообще все.       Баю-бай.       Он слушал их с Лорой рассказы о матери, о том, как радостно и счастливо жилось, пока она не умерла. Пока не родился сын. Наверное, ему и надо было вернуть счастье в семью. Но почему-то у него ничего не выходило.       Баю-бай.       Проказником Хейан был страшным. Отец принимал извинения, а потом качал головой: «Ты просишь прощения, говоришь, что любишь меня, но это слова. Почему ты не можешь показать этого делом?» И каждый раз Хейан долго мучился стыдом, понимая, что отец вовсе не горит желанием его наказывать и все ждет, когда он исправится. Но у него не получалось.       Баю-бай.       Долгое время казалось, будто так и надо. Потом появился Матисс с его возмущением и переворачивающими мир словами о том, что все может быть по-другому. Но, как слепо Хейан верил отцу, так же слепо он поверил и Матиссу. Не видя, что тот терпеть не может Райнсворта Камта, а сам делает то же самое. И Хейан снова ощущал себя — недостойным, проигравшим, никогда не первым. Тогда он и научился отсекать эту свою часть, чтоб оттолкнуться от боли и прыгнуть куда-то… в свет, в огонь, в смерть?       Баю-бай, пела девушка со стриженой головой. Ты умирал, когда разочаровывал отца, а потом — когда разочаровывал Матисса. Каждый раз, когда знал, что такого тебя не должно быть. Только ты не хотел этого признавать и обещал себе, что завтра точно будет по-другому.       Хейану вспомнились ветвистые коридоры родного дома, виденные в кошмарах. Ему нужно было вовсе не то ценное, что он искал. Ему нужны были эти бесконечные переходы, чтобы заблудиться в них навсегда.       — О, богиня, — пробормотал он. — Повитуха Мэнни, неживой младенец, такой совершенный. Совершенный! Только такой я и устраиваю окружающих. Я столько отстаивал себя, но от этого всем вокруг больно и плохо. Может… без меня стало бы только лучше?       — Я не согласна, — ответил позади ясный голос.       — Лилиан? — он запрокинул голову, чтоб увидеть кусок ее лба. — Не надо. Я убил своего друга, защищая себя.       — Защищая ещё и сестру, и его самого.       Хейан вздрогнул. И следом внутри пробудилась тихая злость.       — Этот пронизывающий стыд был нужен, чтоб отрицать, — прошептал он. — То, что случилось, и того меня, который позволил этому случиться. Пока не смирился, ещё можешь все изменить, у тебя в руках этот рычаг… А на деле можешь лишь одно, — его рука медленно взмыла в воздух и упала на траву. — Рассекать себя и отделять ту часть, которую считаешь виноватой. Снова и снова кромсать ее, черпать силу из трещин расколотой души, думая, что защищен. Что того тебя, который все испортил, больше нет, а значит, ты справился там, где был бессилен. О, как пьянит это ощущение власти над самым страшным. И чтобы не потерять его — ты наносишь новые удары. По себе, по другим…       Хейан вскочил и быстрыми шагами двинулся внутрь, в приоткрытую дверь башни. Там было холодно и сыро. Свет едва-едва проникал сквозь решетчатые окна, а у пола змеился серый сумрак. На стенах проступала бледно-голубая плесень, деревянные распорки набухли, растрескавшись и наполовину сгнив. Скользкий, обросший зеленью пол слегка проминался под ногами.       — Что ты ищешь? — спросила позади Лилиан.       — Уже нашел, — едва слышно ответил Хейан.       Смерть закружилась посреди комнаты, откуда началось их с Матиссом путешествие, и пронзительно закричала. Постепенно в этом крике становилось все больше ярости. Стены башни затряслись, сверху посыпалась каменная крошка, а потом и настоящие булыжники. Лилиан выстроила щиты, прикрывая их обоих, а вокруг рокотал обвал, который замолк только вместе с криком.       Смерть лежала на полу в центре комнаты. Дверь была завалена обломками, а в небольшой дыре в потолке виднелся кусочек голубого неба. Хейан повернул голову и столкнулся взглядом с ещё одной призрачной фигурой. Райнсворт Камт стоял в углу комнаты.       — Опять ты? — выкрикнул Хейан. — Кого ты тут потерял — свою совесть? Я стал для тебя любимым сыном, только когда умер! Возлюбленным детям моим! Если б я остался в живых, ты б меня терпеть не мог. Но сын, который убил последнего Киневарда, и открыл тебе дорогу к престолу? О-о, такого ты готов оплакивать и объявлять мучеником. Тебе от меня нужен был только кенотаф — так подавись же им! Не понимаю, почему ты здесь. Если ты когда-то любил своих детей, — Хейан с треском рванул рукав, обнажая шрамы, — то откуда вот это и многое другое? И почему мне так нужно свергать императора и переворачивать вверх ногами страну, лишь бы изменить все, что ты сделал?       Призрак стоял неподвижно, чуть склонив голову, со спокойным выражением на лице.       — Почему… — голос Хейана упал. — Почему я исправлял то, что ты испортил, отец? Почему приходил и просил прощения, зная, что прав я, а не ты? Почему не мог отречься и бросить все, что напоминало мне о тебе? Почему продолжаю эту войну, будто важнее нее нет ничего на свете? Клянусь, я не понимаю…       Смерть шагнула ближе к нему. В уголках ее рта пряталась радостная улыбка маленького мальчика, слушающего, как отец читает ему сказки. В ее глазах читался увлеченный взгляд подростка, показывающего свою магию и получающего слова поддержки. Подол ее платья был запачкан дорожной пылью самых чудесных поездок. Она помнила, как отец бросал все дела, если кто-то из детей заболевал, как проводил с ними вечера в разговорах и тратил последние деньги на подарки.       — Как ты можешь быть за это благодарной, — голос Хейана задрожал. — Он своими руками все очернил. Исковеркал дерьмовыми представлениями о чести и правильности, изувечил тростью, выжег проклятым спокойствием и выдержкой. Я не могу без ужаса смотреть на мальчишку, который искренне верит отцу. Мне так хочется схватить его за плечи, унести оттуда, закрыть собой. Он ведь не знает, — у Хейана дергались губы, — что любовь гораздо, гораздо страшнее любого удара. Она приковывает, выкручивает руки, выбивает из-под ног почву. Давит. Душит. Не спастись, — последние слова он произносил отрывисто, на частом неровном дыхании, потому что горло стискивал спазм. — Ненавижу, — прошептал Хейан. По его щекам медленно, одна за другой текли слезы. — Ненавижу тебя, отец. За всю беспомощность и боль… за преданность мою. И за твое предательство.       — Может, самой лучшей местью было бы освободиться от этого? — послышался рядом тихий голос Лилиан.       — Не могу, — с болью ответил Хейан. — Что угодно, а вот этого — не могу. Почему?! — уже в голос закричал он. — Почему, что бы я ни делал, это натыкалось на презрение и разочарование? Почему я был таким идиотом, что все равно любил тебя, отец?       На этих словах Смерть медленно шагнула к Райнсворту Камту и опустилась перед ним на колени, а его лицо озарилось радостной улыбкой. Отец наклонился, гладя ее по голове. Из губ Хейана раздался донельзя странный звук: то ли стон, то ли вой, то ли мычание. Он рванулся к заваленной двери и уперся в нее обеими руками, силясь продавить тяжелый камень. Отступил на шаг, с усилием дыша, а затем снова бросился вперед, намеренный сдвинуть стену с места.       — Хэн, — с опаской произнесла Лилиан. — Тебе не нужна помощь?       Он, пошатываясь, отошел немного назад, медленно опустился на одно колено, а затем лег на спину, широко раскинув руки и глядя вверх невидящими глазами.       — Ну да, помощь нужна, — хрипло сказал Хейан. — Ещё двести таких же стен — и, может, я почувствую, что есть на свете вещи, которые от тебя не зависят. Так стыдно это признавать… Лилиан, я же мечтал, что когда-нибудь смогу его изменить, понимаешь? Что все станет хорошо, что отец будет гордиться мной. Мной, а не моим кенотафом! — он снова сорвался на крик. И замолчал, делая шумные вдохи. — Ты не бойся. Я уже успокоился. Почти. Наверное. Хотя ещё двести стен были бы кстати, — снова кривая усмешка, наполненная болью до краев. — Проклятье, и почему я настолько остро это чувствую? Был бы как Лора и Раймонд, радовался бы честному служению своему господину, императору, богу — да кому угодно. Почему я оказался вот таким? Слишком хрупким.       Лилиан опустилась рядом и молча взяла его за руку. Ее пальцы были теплыми и напоминали о жизни. С другой стороны ладонь обожгло холодное прикосновение Смерти.       — Ты думаешь, в этой любви — твоя слабость, но я не представляю, насколько сильным можно быть, чтобы после всего случившегося продолжать любить, — тихо сказала Лилиан. — Не закрыться, не исчезнуть, а светить другим. Этот свет… Он ведь куда сильнее и ненависти, и смерти.       Хейан слабо улыбнулся. Потом посмотрел на призрачную девушку, по щекам которой текли слезы.       — Кажется, я и впрямь слишком долго отрицал все это, — прошептал он. — Мне казалось, это делает меня сильнее. Но теперь понимаю другое. Чем больше в жизни — смерти, тем больше в смерти — жизни. Иди сюда, пожалуйста. Я наконец понял, что ты и есть я. Тот я, который любил сначала отца, а потом и Матисса — несмотря ни на что. Теперь я наконец могу защитить тебя от них обоих.       Смерть вздрогнула, а затем с плачем упала ему на грудь.       Пусть сердце бьется, пусть болит. Ломается, рвется, летя на самое дно пропасти, в сплетение острых камней. Раскалывается на сотни частей и все равно живёт и дышит. Маленький огонь, твердое ядро, искра жизни, что не рассечена ни одной раной. Она твердо знает, что никогда по-настоящему не погибнет.       

- VI -

      — Итак, господа, — Таргисс, как обычно, появился в комнате, когда ждали только его. — Комитет по спасению страны от духа грота в составе человека, который из-за меня почти погиб, двух дам, которых я практически лишил их возлюбленных, и собственно вашего покорного слуги — собран.       — А вы верны себе, — заметила Лилиан. — Убедиться, что вас действительно все ненавидят, и потом переходить к делу.       — Привычка, — он дернул углом рта. — А то я уже начал в этом сомневаться, когда эрцгерцогу захотелось меня защищать перед императором. Испугался, неужели наши многолетние дрязги рассыпались, стоило мне отправить его на эшафот. Но, право слово, я не понимаю, какой помощи вы от меня ожидаете.       — Советов по «занавесу» и составлению договора, закрепляемого магией.       — Я собираюсь вызвать дух грота на поединок, — Хейан выступил вперед. — И условия его запечатлеть в договоре. Если я выиграю, он откажется влиять на Гафельд, если проиграю — мы не станем ему мешать.       Это было самое странное, но и самое закономерное завершение их с Матиссом истории. Да, он уже победил. Но не упустил бы случая лишний раз выиграть ещё и у заклятого друга. Что ж, они всегда решали споры через поединки — так будет и с последним спором.       — Потеряв магию, вы так уверены в себе? — поинтересовался Таргисс.       — Я предложу поединок на холодном оружии и возьму меч. Тот самый меч. Это то, против чего грот не сможет выстоять.       — Ваша ненависть?       Хейан кивнул.       — А если грот не согласится? Ему только и нужно, что подождать, пока развалятся засов и «занавес».       — Мы и хотели спросить, как долго они продержатся, если постоянно вливать в них энергию, — заметила Лилиан.       — Может, недели две, а может, два дня. Сложно сказать. Это зависит не только от меня, но и от соавтора, который сейчас на изнанке.       — Врата без генерала Эрраго не закрыть, — мягко вступила Гесмерс. — И я выведу его оттуда. Если это будет одним из условий договора, грот его выпустит.       — Матисс согласится, — снова взял слово Хейан. — Во-первых, он сильно рад возможности отомстить мне, а во-вторых, не захочет ждать.       — А юная леди передаст ему ваш вызов? Смело, но справится ли она с таким? Да, сквозь полотно можно будет пройти с помощью амулета, потому что «занавес» ограничивает гафельдские «иголочки», не корлентские. Но на изнанке очень неспокойно, и отыскать генерала Эрраго будет непросто.       — Я это сделаю, — просто сказала Гесмерс.       — Надо подумать над формулировками договора, чтоб избежать любых лазеек, — снова взяла слово Лилиан. — У вас есть опыт в его составлении.       — Все это звучит как крайне нелепая и неосуществимая затея, — вздохнул Таргисс. — Но я согласен.       

- VIII -

      За полотном оказался мир моросящего дождя и набухшей от воды дороги. Ноги вязли в грязи; одна туфля утонула в ней сразу же, вторую Гесме некоторое время несла в руке, но потом просто швырнула в чахлые кустики. Каждый шаг давался с большим трудом. Она вся перепачкалась, несколько раз падая и едва поднимаясь. Воодушевленный настрой таял, растворяясь в чавкающем коричневом мессиве. И зудела над ухом мысль: «У тебя ничего не получится. Чего ты вообще хотела, нежная мечтательная девочка, наслушавшаяся сказок об изнанке? Она прожует тебя вместе с костями».       На голом упрямстве Гесме двигалась вперед, пока не доплелась до невысокой стены с обитой железом дверью. Дернув ее на себя, поспешно шагнула в проем — и очутилась в бескрайней снежной пустоши. Солнце ослепительно сияло, и снег переливался в его лучах, а белые просторы граничили с небом. И нигде не было видно ни одного человека.       Сколько же придется пройти, прежде чем она отыщет Раймонда Эрраго среди бесконечных пространств изнанки? Этот вопрос неожиданно болезненно ударил под ребра. Гесме продолжала идти — босыми ногами по колючему снегу, в одном тонком платье посреди морозных земель. Боль и холод существовали где-то отдельно — такое ей часто удавалось. Но теперь с каждым шагом крепло ощущение, что она где-то здесь и останется. Рассыплется на искрящие ледяные крошки и застынет навсегда. Давным-давно у этой девочки была волшебная сила ее любви — но что она могла без неё? Глубоко под слоями снега билось неспокойное сердце этого мира — жестокого и хищного, изготовившегося к борьбе. У Гесме не осталось против него защиты.       Показалось вдруг, что вдали слышится голос отца. Все внутри сжалось и рванулось туда, вопреки проложенной кем-то тропе. Найти его, остаться здесь с ним, бросить планы и усилия, которые все равно ни к чему не приведут. Гесмерс остановилась в растерянности, не зная, как поступить. Она знала, что должна помочь Раймонду и всем остальным. Должна! Чудовище скользнуло из тьмы, шумно втягивая воздух в ноздри, и нетерпеливо рыкнуло. Гесмерс вздрогнула, зная, что оно готово растерзать и ее, а потом протянула к нему руки. Потому что знала: иначе не справиться.       И мир вокруг стремительно изменился. Она стояла на краю скалы, слушая, как внизу морские волны бешено разбиваются о камни. Необыкновенно тонкий — не шире ее руки — мост-карниз уходил далеко вперед. Тьма подступала со всех сторон, тьма тяжелела в сердце. Гесме знала, что сейчас полетит в черную воду, а за ней прыгнет чудовище и там, в морской глубине, напитается ее кровью.       «Папа! Помоги!» — пронзительно выкрикнула она. Тишина была ответом. Тишина — и жгучее осознание, что отец действительно не придет. Более того — даже если окажется здесь, ничем не поможет в ее бесконечной беде. Он только и умел, что прятать дочь от гроз и надеяться, что они пройдут стороной. Неровный спотыкающийся шаг — и Гесме упала на колени рядом с тонкой струйкой лунного света, льющейся из камней. И зарыдала, как ребенок. Только теперь она, кажется, вырвалась из застывшей минуты и страшной вести. Только теперь осознала, что не способна ничего изменить.       И почему-то именно при этой мысли что-то теплое, бесконечное, запертое в груди днями и месяцами, полилось наружу. Все светлые чувства, которые Гесме возненавидела из-за их слабости, окутывали ее, грязную, усталую, иззябшую и заплаканную. Вдруг вспомнился вечерний ливень и чуть дрогнувшее от боли лицо Раймонда Эрраго, когда он накинул ей на плечи генеральский плащ. Его усталые, но искренние слова: «Я уверен, вы заслуживаете счастья, и кто-то его вам даст». Их отрывистые беседы и неоднократно повторенное за прошедшие недели: «Уверен, отец бы вами гордился». Эрраго часто говорил это, когда она рассказывала о буднях в госпитале. Это же он сказал ее матери.       «Нет, отец бы не гордился мной! — хотелось теперь воскликнуть. — Он пришел бы в ужас и увез бы меня как можно скорее. Его и раньше пугала моя мечта помогать раненым. Но вы, вы-то видите, как для меня важно знать, что я чем-то способна помочь». Эрраго и впрямь видел больше, чем другие. Но не спешил ни улыбнуться, ни весело подбодрить, ни отвесить галантных комплиментов. Только вполголоса, словно стесняясь, говорил какие-то поддерживающие слова. Нередко они были неловкие или полные выражений, присущих рапорту, а не дружескому разговору. Но взгляд при этом выражал уверенность и слегка смущенную теплоту, и этого хватало. И тогда она понимала, почему солдаты разочаровывались в своем генерале, считая его равнодушным. Они слышали слова, но не видели того, что могли передать его глаза.       Гесмерс много злилась на Эрраго за то, как он отличался от отца и остальных генералов, за педантичность и осторожность, за ошибки на протяжении отступления. Потому что боялась. Да даже вчера, когда не договорила: «Я же знаю, что это такое. Сначала ненавидеть, а потом…» А потом полюбить. Должна была сказать — но испугалась. Вдруг он точно так же погибнет и оставит ее одну, не справившись с внезапной бедой?       Струйка опалесцирующего лунного сока била из камня, стекая в бурное море. Гесме смотрела на нее — крохотную часть общего потока, огромной искрящейся силы. Она складывалась из всех участков изнанки, из дышащих, поющих, хрипящих и кричащих чувств, пролегала чистой струёй в каждом из них. В каждом человеке. Как будто жизнь была не истирающей плечи в кровь ношей, а бесценным подарком. Как будто весь этот свет раньше был заключен в одной ушедшей и недоступной фигуре отца, а теперь распался на сотни частиц и смотрел на нее из разных уголков мира, из разных людей… Из нее самой, тоже ставшей частью этого единого потока любви, который лежал в основе любых противоречивых чувств. Даже…       Гесме повернулась. Чудовище стояло рядом, раскрыв пасть, и вязкая слюна медленно капала на камни. Оно выпростало из тьмы длинную когтистую лапу и положила Гесме на плечо. Её окутало тяжестью и резким спертым запахом. Но в ранее жёлтых глазах теперь отражалось звёздное небо, такое же искрящееся, как поток лунного света. И весь страх куда-то исчез. Вес лапы давил на плечо, проходил упругой силой через тело, сквозь израненную босую стопу передавался жёсткому камню. И глубже, глубже, через гору и жар вулкана в ее недрах, — к сердцу мира, к его основанию. Лунный свет лился ей в руки, тьма оттеняла позади. Свет указывал дорогу — тьма прикрывала спину. Море с глухим воем вгрызалось в скалы — эта яростная волна отдавалась внутри мощным огнем, который не сжигал, но согревал. Гесме притопнула ногой, потом ещё и ещё раз. Гибкая тяжесть стекала в глубину горы, рождая в ней гул, вторящий гулу моря. Чудовище было не только тьмой. А ещё устойчивостью, весомостью, бесстрашием и предельной до остроты честностью. Гесме ощутила на губах его рычащее дыхание. И поприветствовала его, как друга.       Больше она не боялась, зная, что справится. Сердце изнанки билось под ногами, сотрясая вселенную, непокорное, хищное — очень-очень живое. Готовое себя защитить, но не враждебное. Перегоняющее по жилам всеобъемлющие ручейки любви. Гесме прислушалась к нему и уловила где-то в пространстве его пульсации слабое биение живого человеческого сердца. Того, кто был ей нужен. Теперь она знала, куда идти, но этот звук был столь хрупким, уязвимым, рискующим вот-вот оборваться. Гесме не просила у него помощи и защиты: она сама теперь стала помощью и защитой для всего, что бесконечно дорого.       «Я люблю тебя», — шептали губы. Горько и страшно становилось от этих слов — и вместе с тем так легко и хорошо. Они жили, пылали, текли по венам. «Я хочу, чтоб ты знал: я рядом. И в моих глазах то, что ты делаешь, важно и правильно. Я хочу встать рядом и выстроить невидимый щит между тобой и сотнями стрел, пытающимися вонзиться в твое сердце. Я хочу взять тебя за руку и пропустить сквозь себя твою боль — одну на двоих». Она посмотрела вдаль, на узкую полосу, уходящую в туманное марево. Слишком далеко, чтобы он мог услышать эти слова. Они застыли, не долетев, упали вниз брызгами морской пены, чтобы затронуть что-то в самом основании мира.       Гесме двинулась вперед. Обретенное бесстрашие держало ее под локоть, и все же легкие невесомые шаги, не требующие земли под ногами, делала та хрупкая девочка, какую она не хотела видеть в зеркале. Созданная из липкого фруктового сока на пальцах, секундного замирания, когда летишь вниз на качелях, запаха скошенной травы и дуновения свежести в первые минуты после грозы. Чудовище с уважением уступило ей дорогу. И когда каменная полоса стала толщиной с цветочный стебель, а потом вовсе исчезла — Гесме не колеблясь сделала новый шаг прямо по воздуху. Дальше и дальше, сквозь туман, где стиралось время, сминалось пространство и невозможное казалось возможным.       Она дошла до высокой горы и спустилась к пещере, ведущей внутрь. В извилистом ходе загорелись тонкие узоры на стенах, освещая дорогу, и Гесме, шепча им слова благодарности, шагала как можно быстрее, почти бежала.       Она нашла его спящим посреди одного из мерцающих коридоров. Даже во сне на лбу пролегла морщина, а губы были напряжённо сжаты. Очень бледная кожа, казалось, просвечивала, да и вообще Раймонд Эрраго наполовину походил на призрака. Гесме подошла ближе и тронула его за плечо.       — Эй, просыпайся, нам пора.       Его веки дрогнули, но остались закрытыми.       — Гесмерс, это ты? — пробормотал Эрраго. — Надо же, впервые хороший сон. Надеюсь, что это сон, мне бы очень не хотелось, чтобы и ты умерла.       Она улыбнулась.       — Просыпайся, Раймонд, это все происходит на самом деле, и нам пора.       Он открыл глаза и изумленно уставился на нее.       — Что вы здесь делаете? Как?..       Гесме с сожалением дернула уголком рта, снова услышав это «вы».       — Я пришла за вами, чтобы вернуть вас наружу. Вы там очень нужны.       В его взгляде было радостное неверие, глубоко и по-наивному тронутое внезапной помощью. Потом между бровей снова пролегла напряженная морщина. Раймонд решительно вздохнул и поднялся на ноги.       — Точно, ведь надо закрыть врата…       — Дело не только в них, — поспешно возразила Гесме. Но главные слова снова застыли в горле, спрятались, укрылись скользкими мыслишками. Куда торопиться, в конце концов? — Идемте, там, снаружи, вас правда очень не хватает.       Лицо Раймонда разгладилось, оставляя небольшую нотку прежнего радостного удивления, но потом исказилось. Он смотрел куда-то за ее спину. Гесме обернулась, чтобы увидеть рядом с собой высокого молодого человека со светлыми волосами и чернеющей дырой в груди.       — А я никуда его не отпускал, — произнес дух грота.       — Возможно, вы измените мнение. Я пришла передать вам послание от вашего друга Хейана, — спокойно сказала Гесме, вытаскивая спрятанную под платьем бумагу и протягивая ему.       Грот с брезгливым выражением принял ее, пробежался глазами по строкам, и лицо его перекосило от гнева.       — Какая дерзость, — пробормотал он, но все же дочитал до конца.       — Если вы согласны, то подпишите.       Грот некоторое время подумал, с раздражением вздохнул, но все же создал светящуюся энергией нить и подмахнул изящную подпись под договором.       — Не беспокойся, по условиям, он должен тебя выпустить и обязуется не идти следом сквозь полотно, — шепнула Гесме Раймонду. — А завтра уже Хейан справится.       — Значит, справится? — у грота оказался отменный слух. — Сильно в этом сомневаюсь. И да, дерзкая девица, о нем в договоре речь есть, а вот о тебе ни слова.       — Не вижу ни единой причины, по которой ты не можешь выпустить ее отсюда, — заметил Раймонд. — В отличие от меня, она не делала ничего против тебя.       — А как насчёт прорыва призраков, который чуть не порвал мою связь с Фионрай? — грот прищурился.       — В этом не было никакого злого умысла, только желание помочь внутренней стороне, — заявил Раймонд, и Гесме чуть улыбнулась, вспомнив, как он протестовал против девочки с жеребенком.       — Но она хотела избавиться от Голоса и власти грота. Этого достаточно.       По спине Гесме пробежался холодок. С этим она не могла спорить, а Таргисс и вправду не подумал, что у грота могут быть какие-то счеты с ней.       — Ну все, с меня хватит, — Раймонд шагнул вперёд. — Это переходит все границы. В тебе говорит вовсе не желание справедливости, а обида и стремление отомстить всякому, кто с тобой не согласен. Это мелочно, низко, в конце концов! Если кто-то против тебя — выслушай и ответь ему честно, если не намерен с тобой соглашаться — пускай думает, что хочет, пока напрямую не сражается с тобой. Нападать на женщин, когда не можешь отомстить мужчине, — это подлость. Клянусь, в тебе нет ни святости, ни справедливости — ничего, что должно быть в луне, и ты так же далек от нее, как и люди! Довольно. Ты не причинишь этой девушке никакого вреда, ясно? Я этого не позволю.       Стало тихо, тепло и спокойно. Его твердые слова вытравливали остатки страха, его решимость выступить в ее защиту против самого могущественного духа изнанки отдавалась внутри огнем любви и благодарности. За его спиной Гесме ощутила себя в неприступной крепости и тихо улыбнулась, зная, что теперь все точно будет хорошо. Лицо грота кривилось в странной гримасе, он пытался что-то сделать руками, но у него не выходило.       — Что ты творишь? — воскликнул он. — Проклятый род, снова Агарэ заставляют меня делать то, чего я не хочу! Да как это вообще называется?       — Это называется: наша связь работает в обе стороны, — жёстко произнес Раймонд. — Это называется: раз уж назвался справедливостью, так изволь соответствовать. Вы с Хейаном завтра все решите, а мы уходим.       Он взял Гесме за руку и уверенным шагом двинулся прочь от пылающего гневом духа грота.