Глава 12. Благословение

      Так просто сгинуть, утонуть,

      Споткнуться на пороге рая.

      Благословен нелегкий путь

      Благословен, кто продолжает.

      Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира сквозь

оцепенение столетнего сна

      - I -

      — Может, всё-таки не стоит? — поинтересовался Таргисс, снимая последние узоры «занавеса». — Я, конечно, умею составлять договор, чтоб его нельзя было обойти, но кто знает, что с вами случится на изнанке. Источники раскрываются все больше, и управляет ими исключительно грот.       — Вот поэтому нам и нужно идти, — качнула головой Лилиан.       — Лезть на чужую территорию, где проснулся полновластный хозяин? Опрометчиво.       — Грот там не хозяин, — хмыкнул Хейан. — К тому же он обещал не причинять мне вреда до поединка. Пусть распоряжается выходящей из источников энергией, а мы займемся проблемными очагами.       Он с удовлетворением посмотрел на место, где были ворота: усилиями Раймонда остался лишь тусклый контур, которому скоро предстояло исчезнуть. Вот и все, никаких больше прорывов призраков. Теперь бы выиграть, и жизнь начнет налаживаться. Хотя много чего уже не изменишь — при этой мысли Хейан смотрел на Таргисса, черную повязку на его глазах и то, как его поддерживал под руку Гвальберт.       Лилиан, как обычно, открыла им дверь сквозь полотно. Сегодня изнанка выглядела взволнованной, но примерно так же, как в последнем походе. Они шагали по узкой горной тропе, в некоторых местах перегороженной каменно-грязевыми потоками от сошедшего селя. Это место отдавало волнами клокочущего гнева, а в глубине гор Хейан слышал дыхание вулкана. Лилиан тоже это чувствовала и хмурилась: таких чувств она опасалась больше всего.       На повороте из-за скалы появилась высокая тень и заступила им дорогу.       — Далеко собрались?       Хейан замер: напротив стоял Матисс. Живой и одновременно ненастоящий. Это было его лицо, его усмешка, его необычное телосложение — и вместе с тем ровное сияние нечеловеческого существа. Некоторое время они выжидающе смотрели друг на друга, и тишина меж их дырами в груди становилась звенящей от напряжения.       — А ты здорово изменился, — наконец произнес Матисс. — Вырос, возмужал. Издалека и не узнать, но глаза все те же.       — А ты остался прежним… почти, — проронил Хейан. — Не считая того, что ты больше не человек. Не захотел им быть.       — Я больше, чем человек, — качнул головой грот. — Я мог бы многое сказать об этом, но, вижу, тебе не интересно. Зато вот мне интересно, как ощущает себя, — он сделал паузу и раздвинул губы в аккуратной усмешке, — предатель?       Хейан вздрогнул от этого слова.       — Я никого не предавал.       — Действительно? А как же насчет клятвы, которую ты давал, конкордата, которым ты себя связал? Не говоря о двух историях, связанных с незабвенным Анджером? Не говоря уже об этом? — он опустил взгляд к зияющей среди белого одеяния дыре.       — Ты мог заметить, — сдавленным голосом отозвался Хейан, — я так и не ударил в тебя. Только в себя. И нет, я не считаю, что нарушил клятву, потому что давал ее человеку, а не древнему духу.       — Твое упрямство меня не удивляет — грустно об этом говорить, но это так, — грот нетерпеливо переступил с ноги на ногу так же, как делал Матисс. — Впрочем, раз не работают слова, сработает наш обычный способ решения споров. Ты, наверное, долго к этому готовился. Думаешь, теперь сможешь что-то мне противопоставить? Забавно.       — Я к этому не готовился, — Хейан мрачно вздохнул. — Я вообще не думал, что нам придется сразиться по-серьезному.       — Не притворяйся. Сколько бы ты ни трудился над магией, ты в первую очередь пытаешься меня перегнать, я же это вижу.       — Какая разница, если моей магии больше нет?       Лицо Матисса вдруг перекосилось от гнева.       — Как они вообще посмели это сделать? — выпалил он. — Столько наших уроков и опыта на изнанке — и все пропало даром?       — А ничего, что это сделали, чтобы выпустить тебя? — оторопело пробормотал Хейан.       — Фионрай натворила много глупостей, пока я спал, — процедил Матисс. — А ведь я тебе предлагал самому снять печати, и все было бы спокойно. Так нет же… Ничего не скажешь, все хороши.       Хейан шумно выдохнул, не понимая, как быть с этой внезапной заботой.       — Ладно, многое ещё можно поправить, — заговорил Матисс неожиданно спокойно. — Как только разберемся с самым проблемным и наладим настоящий гармоничный баланс. А ты что, правда думаешь, что способен победить? Смешно. Впрочем, я рад, что в этот раз ты намерен решить спор напрямую и не прячешься за чужие спины или занавесы. Это хотя бы смело. Но мы оба знаем результат, ведь так?       — Смешно то, что ты ведешь себя, словно ничего не изменилось.       — А ничего и не изменилось, — невозмутимо отозвался Матисс.       От этих слов у Хейана по спине прошелся холодок. Вдруг показалось, что последние сто девять лет были тяжелым странным сном, который наконец развеялся. И оставил в незыблемости прежний мир, более не расколотый на куски мечом ненависти. Вдруг показалось, что именно так и надо, к этому они и шли. И впереди очередная яростная схватка, в которой ты пытаешься использовать любой шанс, собираешь остатки сил, но в итоге все равно лежишь придавленный к полу, беспомощный и побежденный. А значит, снова неправ, незначителен, приговорен быть виноватым и предателем…       — Ну уж нет! — выкрикнул Хейан. — Все поменялось. Когда-то у меня был друг, который дал мне понять, что я вовсе не жалкое испорченное существо. Друг, который мечтал о великих делах, но куда больше значил, когда просто был рядом. Он творил очень много глупостей, знаешь. Как и я. Ошибался, валял дурака, расшибал лоб своим упрямством. И все равно шел вперёд. Был очень требовательным к себе и другим, из-за чего наживал врагов, но главного врага нашел в самом себе. Знаешь, я со всей моей завистью признал бы, насколько он хорош и лучше меня. Если бы он смог меня услышать, поверил и перестал бы каждый раз считать, что его мастерство могло быть ещё искусней. Если бы мы оба остановились в нашей безумной, бесконечной, бессмысленной гонке и просто повернулись бы друг к другу. Если бы мы остались теми мальчишками, которые неуклюжи, вспыльчивы и в чем-то совершенно бессильны, но умеют ценить близких людей, прощать и просить прощения. Если б нам не пришлось взрослеть, раскалываясь на куски. Но увы — у меня больше нет того друга, зато есть мудрое вечное создание, стремящееся к совершенству, холодное и неживое. Все изменилось, Матисс. И именно поэтому, клянусь, я тебя уничтожу.       — До чего же глупо, — грот скривил губы. — Ты так и не смог понять, что есть вещи важнее детских переживаний.       — Нет, это ты ничего не смог понять! Ничего, что важно по-настоящему! — новые яростные фразы вертелись в голове, но Хейан уже задохнулся в резком приступе боли в груди.       — Хватит, — Лилиан выступила вперёд. — Ещё немного, и это будет нарушением договора, а ты обязался вне поединка не причинять вреда человеку, который его подписал.       — Да разве это вред? — насмешливо поиграл бровями грот. — Всего лишь слова — не думал, что ты настолько ранимый человек, Хейан.       — Для той связи, которая есть меж вами и закреплена изнанкой, — слов вполне достаточно, — отрезала Лилиан. — Я знаю, что такое близость людей в конкордате.       — О, так ты знаешь, что такое конкордат? Тогда почему все ещё занимаешься пустой благотворительностью, не имеющей ничего общего с настоящим порядком и балансом, которых изнанка очень долго ждет?       Губы Лилиан дернулись. Она растерянно опустила взгляд, но теперь уже Хейан бросился на подмогу:       — Она делает именно то, что изнанке нужно и что ни один из нас дать не способен, ясно?       — Право слово, что за мелких неподходящих людей ты находишь для своего окружения, — презрительно бросил грот. — Мне тебя жаль. Неужели вы так и не поняли, что именно ваше влияние на изнанку вызывает такое бурное действие инсигний, в том числе вредящее людям?       — Но это необходимо, чтобы очаги рассосались, а не просто замерли на время, — возразила Лилиан.       — Необходимо? И это вы говорите человеку, который применял силу конкордата в набитой инсигниями империи? Их можно и нужно убирать целиком, снаружи и внутри. Но Лора и Дориан умеют решать проблемы только снаружи, вы — только внутри, и в итоге из двух конкордатов выходит полная ерунда. Ничего, скоро я с этим разберусь, — грот удовлетворенно усмехнулся. — А вы попытайтесь что-нибудь сделать, авось и научитесь быть мне подспорьем.       С этими словами он медленно растаял в воздухе. Хейан аккуратно сжал ладонь Лилиан:       — Не слушай его, Матисс всегда замахивался на недостижимые вещи. Я не видел, чтоб он сам целиком разобрал серьезный очаг, только мелкотню, с которой ты справляешься.       — Да, я понимаю, спасибо, — отозвалась она потухшим голосом.       — И не смей себя в этом винить, слышишь?       — Я не виню, — неровно выговорила Лилиан. — Это… Это что-то совсем другое. — Она на некоторое время помолчала, вцепившись пальцами ему в руку и, видимо, подбирая слова. — Когда-то изнанка стала для меня болью, и поначалу прикасаться к ней было тяжело. Особенно когда я все вспомнила… Как умирали Франгальт и Роджер… Это было ужасно, но я чувствовала, что могу заменить это светом. Знать, что отныне мы с изнанкой друзья, и постепенно нести сюда мир и спокойствие. Но, сколько б я ни делала, получается мало. Что в ночь смерти императрицы, что сейчас. Я слишком слаба, понимаешь?       — Понимаю. Но в этом нет ничего страшного и постыдного, ты ведь всего лишь человек.       — Да, спасибо, благодаря тебе мне из-за этого ни страшно, ни стыдно. Но мне больно, Хэн, невыносимо больно, и… — она сделала глубокий вдох и выдох. — Ничего, это пройдет. Ты рядом, и все будет хорошо.       Лилиан быстро зашагала вперед, так что Хейан едва за ней успевал. А потом вообще бросилась бегом, вырвав ладонь.       — Эй, ты куда? — крикнул он, едва догоняя ее.       Лилиан вздрогнула и остановилась, как вкопанная, подняв на него широко распахнутые глаза.       — Хэн, пожалуйста, останови это. Я не хочу это чувствовать.       Он шагнул ближе, бережно обнимая её за плечи.       — Прости, но я не умею. Я могу только быть рядом.       — Нет! — выкрикнула она. — Так не должно быть, и это сейчас прекратится, совсем скоро, надо просто успокоиться, я ведь справлюсь, я заменю это светом…       — Увы, так не сработает. Я знаю это чувство, — голос Хейана спустился до грустного шепота, ладони сквозь тонкую ткань платья чувствовали холод ее кожи и впитывали такую знакомую боль, которая разливается по всему твоему существу. — Есть вещи, которые не остановить, но, обещаю, они тебя не погубят.       Лилиан застыла, а по её щекам медленно стекали капли слез. Хейан чуть крепче сжал объятия, ловя смятенный отстук ее сердца, в которое словно бы один за другим вгоняли острые ножи. Хейану не нужно было слов: он слишком хорошо знал это ощущение. Теперь оно отдавалось и в его груди, и его сердце тоже замирало, пронзенное, с каждой судорогой бешеного боя.       — Так нельзя, — шептала Лилиан. — Все слишком жестоко: то, как они умерли, как страдают люди теперь… Я не хотела все это видеть и чувствовать, не имея возможности исправить, я ведь этого не заслужила, правда? Так почему?..       — Я не знаю почему, — тем же горьким шепотом отвечал Хейан. — Я тоже не хотел, чтоб моя жизнь раз за разом крошилась на куски, и, возможно, я даже не заслужил столько боли. Но никого в этом проклятом мире не спрашивают и не оценивают по заслугам. И нам остается только быть. Быть посреди ужаса. Быть рядом друг с другом. Делать то крохотное, на что способны, и знать, что однажды боль отступит.       Стало совсем тихо, и лишь слышалось какое-то слабое потрескивание. Хейан поднял взгляд: наверху из скалы бил крохотный вулканчик, раскидывая в воздух искры и выплескивая на камни мелкие капли лавы.       — Скажи, — голос Лилиан стал спокойнее и чуть тверже, — это правда, что, когда ты от всех закрываешься и прогоняешь даже меня, ты испытываешь… вот такое?       Хейан молча кивнул. Она аккуратно освободилась из его объятий, разворачиваясь лицом к лицу.       — И тебе действительно не нужна в этот момент помощь? Ты же сказал — быть рядом друг с другом.       — Я не знаю, — пробормотал он с досадой. — Всегда кажется, что меня не поймут, не услышат и скажут что-нибудь такое, от чего мне захочется убивать. Уж слишком… уязвимое состояние. Поначалу я вообще этого стыдился. И помощи вашей тоже. Это я вам должен помогать, вы столько для меня сделали.       — Ты и помогаешь, причем очень много, — голос Лилиан потеплел. — А насчет «не поймут» — если я ощущала то же самое, может, теперь точно пойму? Или придется звать генерала Эрраго, чтобы он взломал дверь?       — Ну уж нет, надо и его руку пожалеть, — Хейан краешками губ улыбнулся и облегченно вздохнул, увидев ответную улыбку. — Я и вправду не знаю. Может, в следующий раз мне все равно не захочется никого видеть. Но спасибо.       — Идем, надо посмотреть, что тут происходит, — Лилиан уверенно двинулась вперед. — Кажется, мы разбудили вулкан.       — Вулканенка, — поправил Хейан, следом за ней поднимаясь на самую вершину горы, с которой ветер сдувал плотное облако и обнажал играющую огнем впадину. Брызгающийся искрами малыш, мимо которого они прошли, был лишь скромным боковым кратером. — Впрочем, беру свои слова назад.       В глубине широкой впадины переливалось горящее лавовое озеро. Оно кипело, недовольно ворчало и задорно потрескивало, создавая на поверхности неповторимые узоры живого огня.       — Такое опасное, но такое красивое, — Лилиан завороженно смотрела на лаву. — Даже не знаю, что я могла бы сделать для него.       — Что могла — уже сделала, — отозвался Хейан, наблюдая за очередной вспышкой внутри озера, из-за которой слабый светлый дым повалил ещё сильнее. — Думаю, очагам нужно и такое. Чтобы опасное превратилось в красивое.       — Знаешь, я вдруг подумала, — Лилиан вертела в руках какой-то предмет. — Может, грот прав, и оба конкордата не могут справиться с очагами целиком. Может, нам пора перестать спорить, чей способ лучше, и просто объединить усилия с Дорианом и Лорой?       Хейан наконец разглядел в ее руках бронзовый корпус компаса — той отвратительной штуки, которую Лора все пыталась вручить ему, объясняя, как правильно утихомиривать изнанку. Точнее — как ее душить. Виски стиснуло подступающим гневом.       — Что за ерунда? Ты же сама видела, что их способ не работает.       — Работает недостаточно хорошо. Как и наш. Почему бы не помочь друг другу?       — Наш имеет свои издержки, а их — неприемлем ни в каком случае, — воскликнул Хейан. Лава в озере заворочалась, выстреливая необычно яркими вспышками.       — Если б он был неприемлем, за эти годы все сломалось бы. Может, я и ошибаюсь, но нам определенно стоит попробовать.       — Ты опять не желаешь слушать мое чутье, а между прочим, в прошлый раз я был прав, — его голос набирал силу и, кажется, бил Лилиан по ушам, заставляя ее морщиться и отстраняться. — Из-за того, что ты меня остановила, за дело пришлось браться Гесмерс, и мы знаем, что из этого получилось.       — Тогда определись, то ли нужно продолжать мой способ, то ли выпускать прямо все, чтобы у нас тут извергался вулкан, то ли как-то пытаться оградить наружную сторону и людей, — она говорила спокойно, но Хейану почуялась в этом тоне скрытая насмешка.       — Нужно ориентироваться на ощущения от изнанки, вот и все, — выпалил он, чувствуя знакомое подрагивание в руках — признак подступающей ярости. Озеро выплюнуло в воздух целый сноп искр.       — И неважно, как это отразится снаружи?       — Да, неважно! Я же говорил тебе сегодня — есть вещи, которые нельзя приглушить или остановить. И пусть они пробьются наружу сейчас, чем завтра, став ещё более смертоносными.       Гора под их ногами задрожала, и из озера повалил огромный столб черного дыма, в мгновение заполняя окружающее пространство. Пальцы Лилиан вцепились Хейану в рукав и рванули в сторону и вниз. Он, не разбирая дороги и кашляя, кинулся следом за ней. Споткнулся обо что-то, приземлился на колено и кое-как приподнялся, ухватившись за… канат? Хейан растерянно оглядывался. Рядом не было ни скалистых уступов, ни бушующей лавы: они с Лилиан стояли на палубе маленького корабля, дрейфующего посреди моря. По правому борту можно было различить гористый остров. Из его вершины валил дымный столб, расчерченный кое-где яркими стрелами молний.       — Ты уверен, что так и надо? — неожиданно высоким голосом воскликнула Лилиан.       — Да, бездна меня поглоти, я уверен! — выпалил Хейан одновременно с мощным взрывом, потрясшим основание острова. — Сколько можно трусить перед тем, что скрывается внутри тебя, прятать это всеми способами? Сколько можно успокаивать и делать вид, что все хорошо? Если б не эти дерьмовые методы, может, не было бы потом так больно и так страшно!       Лицо Лилиан исказилось в непонятных оттенках эмоций. Она нервно дергала пальцами какую-то цепочку на груди.       — Хэн, у тебя ведь то самое… слишком уязвимое состояние, ты поэтому так зол?       — Да что ты несешь! — заорал он в бешенстве.       Лилиан отшатнулась, вскидывая руки.       — За что ты так со мной? Разве я какая-то угроза для тебя?       Стремительный барабанный бой сердца в очередной раз сменился бездонной ямой. На Хейана накатила мокрая ватная слабость, и он, нетвердо переступив с ноги на ногу, практически упал на какой-то ящик.       — Хэн, я не приказываю, не переубеждаю и не обвиняю, — бился сверху испуганный голос. — Только прошу услышать меня и поверить: я не желаю тебе зла. Но мне слишком страшно. Мне очень нужна твоя защита.       Плотный ком встал в груди — окаменевший древний очаг, таящий в себе тонны кипящей магмы. Это он взрывался в ответ на искренние слова Гесмерс, мечтал затопить и сжечь собою все, связанное с отцом… а теперь — и с Матиссом. И это тоже был страх.       — Старый конкордат меня уничтожает, понимаешь? — хрипло произнес Хейан. — Ни о каком сотрудничестве нет и речи.       — Но почему? Объясни, пожалуйста. Когда мы говорили с эрцгерцогиней, я ей совершенно не понравилась, но она так искренне обо мне беспокоилась, что, знаешь, этот компас давал мне какое-то чувство уверенности. Я и эрцгерцогиня бесконечно разные люди, но я немного ощущаю себя под ее защитой, и мне легче.       Тучи над одиноким кораблем становились все темнее, и с них на палубу сыпались хлопья коричневого пепла. Вулкан в ярости выбрасывал наружу раскаленный газ, ручьи лавы и огромные каменные глыбы. С каждым взрывом в море поднимались высокие волны, ударяясь о борт корабля и сотрясая его от днища до верхушек мачт, вокруг которых зловеще сияли пучки искр.       — Это ложь. Ловушка, — Хейан раздраженно стукнул ребром ладони по колену. — Так всегда с ними: приманивают помощью, защитой, обещанием светлого будущего. Но за это надо платить, превращаясь в кого-то, кто им нужен. Поэтому мне страшно, Лилиан. За тебя. И рядом с тобой.       — Возможно, ты сейчас обидишься, и все же я буду посередине между вами. Я благодарна эрцгерцогине, но поступала и поступаю так, как считаю нужным, и ее помощь нисколько на это не влияет. Я ничем ей не обязана. Вместе с тем я уже говорила тебе, что покой и тишина для меня важнее, чем яркое выражение всех чувств и стремлений. И это не ложь — слышишь? — не ложь. Мы просто разные люди. Спасибо за то, что помог мне пережить мою боль во всей её силе, но я останусь человеком, который умиротворяет, а не выплескивает. И это нельзя назвать трусостью или неумением справляться с собой. Разница между мной и твоей сестрой в том, что я слышу и чувствую больше, и, наверное, в том, что для нее такие глубокие чувства столь же болезненны, как для тебя — пренебрежение ими. Но каждая из нас хотела бы покоя. И это абсолютно та же искренность. Я ценю все твои чувства, какими бы они ни были, но сама я другая. Нет, не надо, я вижу, что ты хочешь сказать. Ты думаешь, что я сейчас лгу себе, а на самом деле для меня важно и нужно то же, что для тебя. Но скажи, пожалуйста, чем ты тогда отличаешься от Матисса, Лоры и отца?       Хейан застыл, пораженный этой мыслью. Столб дыма над горой дрогнул и с жутким свистом обрушился вниз, раскаляя докрасна море.       — Растворение и поглощение, — неумолимо продолжала Лилиан. — Я ведь смотрела на тебя с Матиссом и думала: впервые вижу, чтоб люди с такой ненавистью пытались друг друга спасти. Вам всем хочется, чтобы близкий человек был вашим отражением, чтоб вы слились в единое прекрасное и гармоничное существо и всем наконец-то стало хорошо. Вот только никто из вас не зеркало. И невозможно найти человека, который совпадал бы с тобой в большинстве вещей. Это в любом случае будет насилие. Хэн, я люблю тебя и ценю множество твоих качеств, но не делай этого со мной, прошу.       — Я не хочу, чтобы это было с тобой или со мной, — пробормотал он, чувствуя себя совершенно обессиленным. — Но, проклятье, совершенно не понимаю, как с этим справиться. Прости меня. Я опять взрываюсь по таким мелким поводам, причиняя тебе боль.       — Ты поймешь. Обязательно в этом разберешься, — взгляд Лилиан смягчился. — Знаешь, я рада уже тому, что ты все же меня слышишь, каким бы сильным ни был твой гнев. Неважно, насколько велики поводы для него: если ты чувствуешь все это, значит они весомы. Но я хотела тебе сказать ещё одну вещь, — она поглядела на медленно уменьшающийся столб дыма над вулканом. — Я ведь понимаю, почему все это так громко и разрушительно. И именно поэтому прошу: не надо разрывать горло криком, чтобы тебя наконец услышали. Кто не хочет — не услышит все равно. А те, кому ты важен, поверят даже шепоту. Понимаешь?       — Понимаю, — с болью и благодарностью отозвался Хейан. Следом за крошащимся пеплом на палубу падали — как непрошеные слезы — капли неизвестно откуда взявшегося дождя.

      - II -

       За окном расцветал красками закат. Сначала серые облака подсветило жёлтым, как и описывала Гесмерс, а затем они сгорели в розовых отблесках оранжевого пламени. Раймонду хотелось вздохнуть полной грудью — право слово, ведь этот ужас с изнанки закончился, они выбрались, даже вопреки воле грота. Но минутное торжество стухло и обрушилось, стоило ему вспомнить об услышанном от Кейтерса. И этот груз становился только тяжелее и тяжелее.       — Я хотел поблагодарить вас и признаться кое в чем, — медленно произнес Раймонд, глядя на сидящую в кресле Гесмерс. — Там, на внутренней стороне, я узнал, что Денвиц защищало всего-то пять тысяч, которые я мог бы опрокинуть своим корпусом. Так что… я был не прав. Я действительно мог бы выйти на соединение с Интоли, а мои попытки выгородить себя были нелепы.       Он замолчал, опустив взгляд.       — Это если бы вы чудесным образом узнали об их численности. И если бы ваш корпус действительно решил судьбу Ганделы. Вы уверены, что так и было бы?       — На войне никогда не бывает полной уверенности, но полководец обязан видеть возможности. Я — не смог.       Она некоторое время молчала. Он поднял глаза на застывшую в кресле тонкую фигурку и почувствовал, как снова передавливает грудь чувством вины. Каким-то нечеловеческим усилием воли Раймонд заставил себя дышать медленно и глубоко. Гесмерс, казалось, даже не заметила накатившей на него слабости.       — План прорыва красив, когда смотришь на него с высоты прошедшей кампании, — заговорила она, шаря взглядом по пустой стене. Губы кривились, между бровями залегла болезненная морщинка. — А когда вокруг все затянуто пороховым дымом, и не знаешь, какому из известий верить, и нет никакой уверенности в маневре…       — Но фельдмаршал Трамен даже в таких условиях разбивал всех врагов, — качнул головой Раймонд.       — Вот оно что, — слабая непонятная улыбка. — Значит, вы должны были стать фельдмаршалом Траменом?       — Мне до него далеко. Но, будь я решительнее…       — Так все-таки вы хотите стать Траменом, — повторила Гесмерс, поворачиваясь к нему.       — Я мечтал бы хоть сколько-то приблизиться к его дарованию, — ответил Раймонд совсем тихо. — Но я всего лишь хороший генерал, который выполняет чужие приказы… Или не выполняет. Я не могу, — он выпрямился, глядя ей прямо в глаза. — Вы ошиблись, спасая меня. Смерть армии Интоли лежит на моих руках, и если бы…       — Если бы вы были фельдмаршалом Траменом, — в третий раз повторила она. — Но вы не он.       — В этом и дело! — воскликнул, более не в силах сдерживаться, Раймонд. — Я недостоин звания командующего.       — Тогда вернитесь туда, в горящий Гереспор! — выпалила Гесмерс. — Вернитесь и скажите солдатам, что вы не фельдмаршал Трамен, а командующий арьергардом. Пусть другие берут командование и ведут их на смерть, потому что вы всего лишь Раймонд Эрраго и способны сохранить только одну армию, а не две! Вас стали бы проклинать меньше, конечно. Просто потому, что вы не спасли бы столько жизней своих ненавистников.       — Но разве заслужили это солдаты? Мы же видели Ганделу…       — Я прекрасно помню, что мы видели, — отозвалась она с яростью. Вскочив, прошагала к окну, ухватилась руками за подоконник и некоторое время смотрела на удивительные цвета неба. Потом обернулась: — А разве вы заслужили задачу, которая вам не по силам?       — Но это моя вина, что я с ней не справился, ведь…       Гесмерс смотрела на него с жалостью. Раймонд наконец все понял и замолчал.       — Думаете, вы и впрямь виноваты в том, что не способны на большее? В том, что сумасшедшая судьба свалила на вас такой груз? О-о-о-о! — она с досадой ударила ладонью по подоконнику. — Если б вы были всемогущим! Если б мой отец был всемогущим! Я столько думала об этой проклятой кампании, злилась на вас обоих, почему вы всех не спасли, все не исправили, не приняли самое верное решение. Мне казалось, это так просто. Прыгнуть выше головы, одолеть замыслы врага и природные катаклизмы. То есть сложно, конечно. Но точно вам по плечу.       — Наша армия много сделала для того, чтоб внушить эту уверенность людям Гафельда, — произнес Раймонд и сам не понял, что чувствует по поводу этой фразы. Пожалуй, больше всего было глухой досады.       — И чтобы люди Гафельда проклинали побежденных полководцев, — с новым приливом злости закончила Гесмерс. — Не смотрите на меня так. Ведь я это и сделала. Я пришла и крикнула обвинение вам в лицо. Что это? Уважение к своим защитникам? Или слепота, такая же, как у судьбы? Подождите, я ещё не сказала про судьбу. Когда я стояла возле этой каменной дуры, мне казалось, что на свете все происходит не просто так. Что тяжесть ответственности или горя дается нам, чтобы обратить разрушительные грозы к славе страны и своему счастью. Но… — она беспомощно развела руками. — Это не так. Судьба — слепая девчонка, в одной руке ее горсти золота, а в другой — молот, и она сыплет милости и разбивает головы не глядя.       — От случайностей не застрахован никто, и в армии это отлично знают, — заметил Раймонд.       — Знают. Но не верят. Посмотрите на себя, посмотрите кругом. Разве нам не кажется, что удача способствует каким-то достойным, прекрасным, заслуживающим того людям? Разве неудачи, сыплющиеся на голову других, не их вина? Разве нельзя быть настолько сильным, чтоб преодолеть любую случайность? Так страшно представить, что и твоя жизнь может рассыпаться в мгновение ока! Давайте же сочиним этому миру справедливость. Которой нет.       Гесмерс медленно зашагала обратно к креслу, то глядя себе под ноги, то поднимая взгляд на Раймонда, будто не могла на что-то решиться. Наконец остановилась и посмотрела ему в глаза.       — Мне страшно. Клянусь, Раймонд, мне невыносимо страшно думать об этом. Я смотрела на отца и думала, что он защитит меня от любой беды. Я вышла на площадь и выкрикнула обвинение, думая, что мир наконец перестанет быть перевернутым. Хотела нащупать твердую землю под ногами, а очнулась летящей по воздуху. Я ненавижу отца за то, что он обманывал нас обоих, ненавижу себя за то, что я такая слабая. Но могу ли я винить кого угодно на этом свете за то, что фельдмаршал Интоли — это всего лишь фельдмаршал Интоли, а я — это всего лишь я?       Раймонд порывисто поднялся и, преодолев в несколько неровных шагов расстояние между ними, взял ее за руку.       — Гесмерс, позвольте мне защитить вас.       Ее губы кривились в непонятной улыбке.       — Но вы же… не фельдмаршал Трамен, не великий маг и не искусный политик. Вы всего лишь командующий арьергардом, который не готов ко всему тому, что дает ему судьба. Как вы можете быть уверены, что справитесь?       — В бездну! — Раймонд мотнул головой. — Я и не уверен. Но что смогу — сделаю.       — И не станете себя винить, если вдруг проиграете?       — Тут не могу ничего обещать, — он горько усмехнулся. — Скорее всего, буду. А потом встану и пойду сражаться дальше, потому что это важнее и правильнее, чем отбывать наказание. Впрочем, если у вас появится более надежный защитник, я буду только рад. Но другого сейчас нет.       Гесмерс внимательно вглядывалась в его лицо.       — А я и не уверена, — проговорила она, — что мне нужен кто-то другой.       Гесмерс Интоли вдруг подалась вперед и обвила его шею руками, а лицом уткнулась в грудь. Ее плечи мелко тряслись от рыданий. Раймонд ощутил полную растерянность, но через мгновение, захлестнутый совершенно непонятным чувством, бережно прижал ее к себе.

      - III -

      Внутреннее убранство комнаты было скромным. Отец действительно недолюбливал роскошь и во всем проповедовал умеренность. За прошедшую сотню лет, как сказал Дориан, здесь делали лишь небольшие перестановки. Императорские особы предпочитали останавливаться в более пышных спальнях на втором этаже, но почему-то в свое время Райнсворт Камт выбирал исключительно угловую маленькую комнату на третьем. Подойдя к окну, Хейан понял причину этого.       — Пока не выросли дубы, отсюда был виден кенотаф, верно?       Дориан кивнул. А потом положил на стол тонкий бумажный конверт.       — Как ты и просил.       — Спасибо, — пробормотал Хейан.       — Думаешь, завтра все и вправду закончится? — у Дориана были глаза не всемогущего императора, а обычного молодого человека, обремененного хлопотами по службе и семьёй. Для того, кому дали много надежд, а потом их разбили, он неплохо держался. Видимо, не до конца осознал, что произошло. Но согласился, что планы грота только все испортят.       — Закончится. Вопрос только — чем, — отозвался Хейан, снова переводя взгляд на старые дубы за окном. — Но мне сейчас надо побыть одному.       Дориан, человек деликатный, без лишних слов удалился из комнаты. Хейан дернул ручку двери, убеждаясь, что та заперта, и неторопливо опустился в кресло.       В мыслях было слишком много перемешано, но больше всего там сверкали образы призрачной фигуры отца и нечеловеческого лица грота-Матисса. Слова Лилиан о растворении и поглощении заставляли очень сильно задуматься. Может, и впрямь это было неправильно, что Хейан не мог выносить различий между ними? Но его ярость ведь не лгала. Он попытался вспомнить это ощущение, продраться сквозь него, чтобы увидеть в основе… беззащитность. Страх перед чем-то, что имеет власть тебя задавить и, проникнув в твою душу, вырвать все самое ценное, корежа и исправляя под свои нужды. Именно это Хейан видел в конкордате сестры и Дориана. Почему? Они-то, как и граф Сегард, просто мечтали засунуть любой тлеющий вопрос на пыльный чердак и мило улыбаться.       Зато были в его жизни два человека, которые, кажется, имели эту власть, вызывающую в ответ безумную ярость в попытке защититься. Хейан снова видел себя — затравленного проигравшего мальчишку, который, однако, не переставал сопротивляться. Только это не помогало — наоборот, ожесточало обычную сцену наказания или поединка, вызывая не менее жаркий гнев в ответ. Выходит… отец и Матисс тоже ощущали этот страх? Перед ним? Выходит, они так исступленно доказывали свою власть, чтоб скрепить ею пошатнувшийся мир?       «Разве я — угроза?» Это пульсировало вместе с привычной нарастающей болью — по всему телу и одновременно нигде. В душе. Разве он был угрозой для отца, даже когда попытался защититься простейшими заклинаниями против слабого, но опытного мага? Разве был угрозой для Матисса, давно доказавшего свое превосходство и в бою, и где угодно? Так почему же они впадали в ярость, стремясь любой ценой задавить его неожиданное сопротивление? Отца в тот раз остановил только дикий крик от боли в сломанной кости. Он словно ослеп, перестал видеть перед собой сына, превратился в генерала на поле битвы, мечтающего уничтожить врага. Или хуже — в одинокого волчонка посреди разграбленного герцогства.       В отзвуках недавнего извержения вулкана Хейан медленно понимал почему. Как бы ему ни хотелось признавать, но он в самом деле видел в Лилиан угрозу. И вместе с огромным потоком силы и ярости ощущал бесконечную дыру уязвимости. Её надо было защитить. Успокоить. Уничтожить. Её и кого угодно, кто посмел её растревожить.       «Я не хочу, — прошептал он. — Я не хочу, чтобы это причиняло боль тем, кого я люблю». Может, и впрямь стоило помириться с Лорой? Хейан задумчиво покатал эту мысль по голове. По крайней мере, сестра и Дориан не погружали его в такое ощущение опасности. Наоборот, образ Лоры всегда ассоциировался с защитой, и Лилиан здесь была права. Ещё маленьким мальчиком, страдающим от ночных кошмаров, Хейан выскакивал в затянутый темнотой коридор и на ощупь пробирался к знакомой двери. Пустота со сладковатым запахом смерти скалилась на него из угла, любой шорох или постукивание заставляло сжаться от страха. Но, оказавшись в спальне сестры, втиснувшись между ней и стенкой, Хейан сворачивался клубочком и наконец мог спокойно заснуть, не боясь не проснуться. «Что ж ты такой трусишка, а?» — сонно бормотала Лора, обнимая брата.       Но чем старше он становился, тем чаще они ссорились настолько, что дверь оказывалась закрытой. И Хейан, получая в ответ на свой отчаянный стук лишь тишину, растерянно замирал, и все внутри холодело. Темнота сплеталась в неясные пугающие силуэты, сгущаясь, становилась черным глазом бездны. Хейан закрывал лицо руками, чувствуя прикосновение маленьких ладоней, выпивающих из него жизнь. На следующий день он приходил к Лоре и просил прощения, изо всех сил стараясь ей угодить.       Проклятие, да откуда эта болезненная чувствительность? Почему нельзя было самому справиться и с кошмарами, и со страхом, и с обиженным молчанием близких людей? Отец и Лора оба гордились тем, что не выходят из себя, а стараются сдерживать раздражение, какое вызывал у них неуправляемый мальчишка. А он замирал, ощущая себя так, словно его не существует, и каменея в ледяных объятьях призрачной девушки Смерти, которую тогда ещё не мог увидеть. Но она в самом деле была рядом постоянно. Неотъемлемой частью его жизни — такой же, как и боль, и гнев, и надрыв в тех местах, где другие обходились мирно и спокойно.       Что ж, чувство защищенности рядом с Лорой стало для Хейана ложью, но почему бы не восстановить ровные холодные взаимоотношения? Если только она не будет твердить о святости и прекраснодушии отца. «Это абсолютно та же искренность», — напомнил далекий голос Лилиан, и Хейан раздраженно стукнул кулаком по колену. Самое смешное, он ведь сам испытывал к отцу нежные чувства. Только не хотел это признавать. Ночь, огонь свечи, надежда… Может, у них и впрямь получилось бы, если б не взрыв? «Да нет, — осознал вдруг Хейан с пугающей ясностью, — Матисс не позволил бы». Бесконечно отчетливо проглянуло это соперничество: его лучший друг со всем усердием старался исключить из его жизни отца как авторитет.       Внешне, как обычно, все выглядело очень мило. Под влиянием матери и идеи о прощении Матисс брал на себя роль арбитра в препирательствах Хейана и Лоры. И все опять сводилось к тому, что кое-кто слишком импульсивный и виноват в провоцировании конфликта, который давно пора оставить в прошлом. Вместе с тем ощущалось настойчивое стремление Матисса выкорчевать из взглядов и характера Хейана все, что было связано с отцом. Это подавалось в красивой обёртке: «слушай свое сердце», «не оглядывайся на других», «неужели ты думаешь, что так будет правильно». Да и в разговорах наедине Матисс позволял себе нелицеприятные словечки в адрес Райнсворта и поддерживал гнев Хейана. Может, это был способ как-то существовать в противоречиях между другом и любимой девушкой, но, стоило признать, способ крайне отвратный.       И ведь спустя сто лет ничего не кончилось. Это он и грот-Матисс не могли смириться со случившимся и с новой династией, а значит, и с новым конкордатом. Потому Хейан не выносил всего, что делали Лора и Дориан. А они так же упорно отвоевывали свое настоящее у прошлого, грозящего обрушиться на них. «Никогда не опускать руки. Никогда не останавливаться», — ритмом отбивало в висках. «Они должны за все заплатить», — вступало новым, озлобленным тоном. Хейан наконец осознал, что все девять лет мечтал сделать то же, что и грот. И даже Лилиан поначалу была ему нужна не как человек, не как правитель, даже не как удивительный маг, — а как наследник Киневардов. Та, в ком течет кровь Матисса, кто способен хоть немного исправить случившуюся несправедливость и восстановить кусочек прошлого спустя сотню лет. А заодно отомстить Райнсворту и всем, ему подобным.       В самом деле, Хейан не особо-то отличался от духа грота, которого так ненавидел.       Он глубоко вздохнул, беря со стола бумажный конверт. Никогда не думал, что захочет прийти в комнату отца. А ещё — прочитать его письма, сохранившиеся сквозь сотню лет. Письма к то ли умершему, то ли уснувшему сыну, которые передавались в династии Камтов из поколения в поколение. Дориан отдал их Хейану сразу после пробуждения. На что получил резкий ответ: «Прочитай сам, и если он там не просит прощения за то, что сделал с Матиссом, — брось их в огонь». Молодой император честно прочитал, но дерзости выполнить просьбу у него не хватило. Тогда Хейан швырнул бумаги в камин сам. Они весело затрещали в пляске пламени, но часть разлетелась, и Дориан успел их подобрать. Ещё несколько листков он выворошил кочергой, потушив огонь на их краях. Именно это и лежало в конверте, который Хейан наконец решился открыть. На мгновение застыл, вглядываясь в знакомый почерк. И начал читать.       «…и все же надежда у меня есть, ведь ты не мог просто погибнуть вот так. Я верю, что Лима не лгала. Но она говорила о бесконечном сне, а мне осталось так мало, и я знаю, что мы все равно не увидимся. Поэтому я пишу тебе, поэтому над всей страной повис покров траура, связанный с твоим именем. Хотя сердце мое знает, что ты жив, но у меня нет другого способа оплакать своего сына, которого я потерял навсегда…»       «…жестоко и, кажется, бессмысленно. Наверняка были другие способы объяснить, донести до тебя, что правильно, а что недопустимо. Но у меня не получилось. Прости меня за это. И за руку прости. Если б я мог вернуться назад, я бы все сделал по-другому…»       «…горжусь Дейром и знаю, что из него выйдет хороший император, но все равно он не заменит тебя и Лору. Как я тоскую по вам обоим — никакие слова не способны этого выразить. Верю, что однажды мы все встретимся там, за порогом, в светлом небесном царстве…»       «…закончил поэму, и ненависть, которая жгла меня изнутри, изошла наконец ядовитым дымом, и я простил Матисса Киневарда за все, что меня в нем возмущало, а главное — за то, что он увел тебя за собой. Видимо, так было надо. Видимо, для вас с Лорой он действительно стал императором, за которым вы последовали бы куда угодно…»       И таких слов было много. Слов и обрывков стихов. Тех самых, что потом под редакцией придворного поэта превратились в распространившееся сказание об императоре Матиссе. Тех самых, которые далёкий голос Смерти пел на изнанке мира во время долгого столетнего сна. Все это казалось таким нереальным. Вспомнились слова Дориана о том, что в годы правления Райнсворта в парк входить только ему. Это удивительно вязалось с призраком, который шел к кенотафу… повторяя прижизненный маршрут императора? Отец много раз говорил, что семья — один из главных смыслов в его жизни. В детстве это давало уверенность: «Пока мы вместе, никакие беды нам не страшны». Но Хейан вырос, и эти слова, как и многие другие, обнаружили в своем основании только пустоту. Или не совсем?       Отец постоянно находился рядом. Даже перед своими друзьями-военными, приехавшими погостить, он вел себя так, словно его забота о детях стоила куда выше их хлопот по службе. Лора потом тихонько пересказывала брату истории об их деде, который делал жизнь семьи невыносимой. Сам Райнсворт говорил об этом крайне скупо, но как-то обмолвился, что обещал себе «никогда не стать таким же животным». Он считал, что держит это слово. Не поднимал на детей руку в момент гнева, специально выжидая время и проводя наказания только в спокойствии духа. Срывался отец, только когда встречал сопротивление Хейана, и после этого даже просил прощения… Но все было прекрасно лишь на словах, а смотрел он так, что было ясно: именно сын виноват в случившемся отвратительном зрелище. В том, что повзрослевший и мудрый Райнсворт Камт вдруг уподобился их пьянице-деду и невольно нарушил слово. И Хейан мог бы простить его за сломанные и вывихнутые кости, но не за это. И не за полные холода и презрения взгляды, которые получал в ответ на собственные вспышки гнева.       Наверное, он и впрямь был на редкость проблемным сыном. А ещё — неблагодарным. Если б вспомнить все капризы, грубые слова и откровенно злые шалости и поставить их рядом с внушительным списком трудов Райнсворта Камта ради семьи — да тут сразу можно причислять одного к лику мучеников, а другого — к злодеям-искусителям. Мальчиком Хейан не понимал, почему так получается. Ведь все было замечательно, и сам он хотел для своей семьи самого лучшего. Но р-раз — и откуда ни возьмись огромная расщелина пролегала между ними. Оглушительная смесь его возбужденных чувств взрывала тишину, и все начинали говорить на разных языках. А в ответ на полный любви и нежности лепет, на какие-то несуразные маленькие подарки — слышались ровные слова: «Если тебе так хочется меня порадовать, почему б не взяться хорошенько за учение?»       Несколько раз он заставал отца листающим «Легенды Бофорского моря», первую после букваря книгу, которую Хейан прочел в детстве. Книга была детская, с простыми сюжетами и яркими, но незамысловатыми картинками. Однако Райнсворт возвращался к ней, наверное, куда чаще, чем удавалось заметить. В его взгляде на аляповатые страницы читался возбужденный интерес, граничащий с мечтательностью, но, стоило ему поднять глаза на сына, все сменялось холодом с отголоском непонятной обиды. Это было странно.       Хейан понял значение таких взглядов гораздо позже. Отец словно пытался понять, каково это: жить в том отрочестве, где тебе покупают детские книги, которые дороги и редки в продаже. А потом Райнсворт, научившийся писать без ошибок только после бегства из Кампоры, видел своего сына. И леденел, в очередной раз сталкиваясь с отсутствием благодарности за такую заботу. Увы, Хейан читал с трудом, запинался и при любой возможности отбрасывал книгу. Куда проще было обратиться за помощью к сестре: она-то разбиралась и могла объяснить. Правда, для этого надо было сначала не обидеть ее своим поведением.       Имелась в семье ещё одна тема, в которой Хейан постоянно натыкался на острые углы. От Геллы Камт, нежно любимой отцом и старшей дочерью, осталось лишь гранитное надгробие в тихом углу их поместья и множество старых вещичек, каждую из которых Лора ценила до невозможности. По злой иронии судьбы, многие из них Хейан в детстве пытался разбить, искорежить или приспособить под очередную проделку. Он даже не успевал опомниться, как сестра появлялась рядом: бледная, с плотно сжатыми губами и горящими от гнева глазами. Иной раз от нее можно было схлопотать оплеуху, но чаще — длинную отповедь. Как будто Хейан специально взял себе целью изничтожить все, что напоминало ей о матери.       Признаться, иногда ему и впрямь хотелось. Дух Геллы, навечно поселившийся в стенах поместья, имел на редкость расплывчатые черты, но отчётливый нимб божества. И он неизменно парил только над отцом и сестрой, соединяя их под сенью своих крыл в величественном выражении скорби. Хейану сюда был ход закрыт. «Ты не понимаешь», «ты все равно не помнишь», «не мешай». Эта запретная территория так превозносилась, что порой ему хотелось ворваться на нее и натоптать там грязными сапогами. Почему для них двоих мама была, а ему ничего не оставили? Почему вообще мама ушла, не захотев разделить с ним и маленького кусочка жизни? «Да потому, что она умерла из-за тебя», — подсказывал вкрадчивый голос в голове, и безрассудное раздражение и с обидой становились только сильнее.       Хейан скривился от мерзкого привкуса всех этих воспоминаний. Да, отец и Лора много старались, чтобы их семья была счастливой, но где-то в глубине, в самой сердцевине младший сын принципиально от них отличался. И вечно ощущал себя умирающим от жажды возле источника воды. Соленой. Знал, что отец и сестра всегда готовы ему помочь, а потом то, что искренне возмущало Хейана, казалось им мелочным и не стоящим внимания. И вот уже забота, попытка успокоить, переживание за его состояние сдавливали горло. «Абсолютно та же искренность»? Может быть. С обеих сторон. Непрошибаемые искренности, уверенные в своей правоте, сталкивающиеся раз за разом.       Был ли отец и вправду подлецом, любой ценой держащимся за власть? Или в глубине души бесконечно испуганным и мечтающим, чтобы события его юности никогда не повторились? Хотел ли перекроить всю суть своего сына? Или искренне пытался сделать его счастливым, в упор не видя, что это не работает? Свел дочь с любимым ею женатым человеком, чтоб укрепить свое влияние? Или не смог вынести боли Лоры, разлученной с Матиссом? Циничные слова о том, что любовницы императора выгоднее жены, ведь предназначались новому мужу сестры, существу настолько аморфному, что он в итоге согласился поделить супругу с принцем. Говорил ли отец искренне или просто пытался уладить ситуацию, чтоб не иметь проблем с обиженным мужем? Хейан не мог ответить на все эти вопросы. Не мог окончательно оставить пространство любви или ненависти к Райнсворту Камту. Они оставались накрепко слитыми и мечтающими друг друга уничтожить.       А с Матиссом было ещё хуже. Отец хотя бы сгнил в могиле и лишь проявлялся скорбным призраком, но вот грот стоял совсем рядом, источая прямую угрозу. А Хейан не мог не помнить все хорошее, что случилось за годы их дружбы.       Матисс с одобрением или интересом относился ко множеству вещей, которые раздражали отца. К громким словам и хохоту, к общению со слугами и простолюдинами так, словно они были равны, к откровенности перед чужими и неуважительности к старшим. К тому, что Хейан любил грустные песни полушепотом вместо торжественных гимнов в полный голос, а ещё собирал вокруг себя плешивых бродячих собак с уродливыми мордами, таская в карманах угощение для них. К стремлению помочь всем бедным и обездоленным. Отец не подавал милостыню никогда. «Они тебя презирают и плюют вслед, — неумолимо заявлял он. — Но будут скулить и вилять хвостом, пока ты достаешь из кошелька монету». «Почему? — недоумевал Хейан. — Разве они не благодарны за добро?» «Это ты пытаешься сделать добро. А они видят богатея, которого винят в том, что он жирует за счёт простых людей, доводя их до нищеты. А потом пытается откупиться чем — одной монетой? Это не добро, а насмешка и унижение». Позже, выслушивая озлобленную тираду отца в адрес императора, который много лет принимал все прошения их семьи о денежной помощи, Хейан осознал, что Райнсворт Камт мало чем отличается от описываемых им нищих.       Матисс был другим. В отличие от старого императора, его сильно волновали беды и заботы подданных. Все знали, что пробиться с прошением к наследнику или императрице проще. И в своем желании помочь людям или устранить несправедливость Матисс был так же порывист, как во внезапных вспышках раздражения. Да даже эти вспышки казались Хейану более честными, чем поджатые губы, непроницаемое лицо и милостивое ожидание извинения непонятно за что. Так вел себя отец. И почему-то, именно когда он был рядом, внутри начинала пульсировать непонятная пугающая энергия. Хейан казался себе зверем, который заключен в узкое пространство клетки и чувствует непреодолимое желание метаться по ней, биться о прутья, хрипя, и пытаться разодрать когтями сталь. Иногда получалось удержать этого зверя в пределах головы, но куда чаще Хейан мог сделать или сказать что-то резкое, неожиданное, безжалостное. Это не помогало странной энергии утихнуть, просто превращало ее в пламя ругани или раскаленные, медленно угасающие уголья стыда.       А с Матиссом все было просто и ясно. Даже если не на словах — Хейан чувствовал, чего от него ждут, отчётливо видел моменты, когда друг требует оставить его в покое, а сам хочет противоположного. «Да ты, кажется, делаешь все, чтоб меня взбесить! — восклицал Матисс, а потом улыбался. — Но ума не приложу, что б я без тебя делал». Несмотря на резкость и жгучесть характера, рядом с ним Хейан ощущал, что его слышат и понимают. Даже в тех вещах, которые сам он в себе обвинял и давил.       Споры они решали бурно, но решали, а не прятали. И любая пугающая энергия выплескивалась в поединке. Да, теперь Хейану было обидно за то, что выигрывал не он. Но это ощущалось отрезвляющей болью — подобной той, что пробуждала его от обморока. Обычно, чувствуя её и твердость земли, Хейан понимал, что все ещё жив и это не последнее падение в безликую равнодушную пустоту, которое так его пугало. К слову, рядом с Матиссом прошло и странное состояние непроходящей дурноты, которое развилось у Хейана годам к двенадцати. Оно зависало в животе, отдавалось у горла, расползалось по вискам. Ощущение, будто ты сделал шаг и завис в воздухе, не в состоянии опуститься на землю, и покачиваешься в ожидании неслучившегося падения. Поначалу Хейану помогало сесть или лечь, и это проходило. Потом не работало ничего. А вскоре после переезда из дома Камтов во дворец все исчезло.       Но да, ещё тогда Матисс жил болезненным стремлением выстроить жизнь из всего, что считал самым лучшим. Хейан пытался его останавливать, когда он с возмущением высказывал другим людям все недостатки их планов и выполненной работы. Потому что обычно его не хотели слышать, только обижались и считали самодуром. А теперь вместо него высился грот, пытающийся предстать идеалом, силой и справедливостью. Как будто зачеркнуло того Матисса, который ошибался, путался, хотел стать великим императором и боялся, что ему не хватит для этого ума и твердости. Матисса, который с глухой тоской сказал Хейану: «Иногда мне очень страшно жить». Матисса, которого он согласен был защищать, несмотря на его недостатки. И за смерть которого хотел отомстить гроту.       Последнее осознание ударило ещё больнее. Хейан откинулся в кресле, и из его губ вырвался странный, почти звериный стон. Это было удивление и ярость при виде внезапно твердого желания защитить каждую рану, нанесенную близким людям. Он так хотел помочь и запутавшейся в чувствах сестре, и уставшему от несправедливости отцу, и вечно беспокойному Матиссу. Ровно до тех пор, пока они не превращались в праведницу, которая управляла миром через свои молитвы, герцога, обладающего непререкаемым авторитетом, и мастера, который создавал совершенную магию. Ровно до тех пор, пока они не начинали утверждать свою власть над ним и делать вид, что, в отличие от него, никогда не были слабыми, беззащитными и потерянными.       Хейан стиснул ладонями виски. Положительно, он совсем в этом запутался.

      - IV -

      Ему не было больно. Было просто тоскливо и грязно, как в нищенском кабаке, где загажены, заплеваны любые надежды. Да и в самом ли деле они существовали, эти надежды? Или он просто обманывал себя много лет — со дня, когда узнал правду об Эмили? И все закончилось там, в светлом до жути коридоре, на ярко-красных выпуклых плитах?       О, как он был напуган, неся на этот алтарь свою никому не нужную жертву. Как убеждал себя, что сильнее страха, ведь его ведет любовь. Как под каждый незвучащий шаг смирялся с мыслью, что сегодня для него все закончится, но в этом и есть высший смысл. А слепые стены смотрели на странного гостя с настороженным любопытством, забавы ради швыряя ему в лицо чей-то отнятый смех или расколотый покой. В глубине их бесконечный голод облизывал с губ остатки крови и отчаяния от последней жертвы. А ее легкое опустевшее тело раскинулось на алых плитах, такое нелепое и ненастоящее, словно сброшенное наспех платье. Оно не дождалось человека, который пришел ее спасти, — не вытерпело лишних пятнадцати минут. И пока тот застыл, уже ощущая себя такой же бесцветной выпотрошенной оболочкой, слепые стены игрались с остатками его надежды, как с рассыпавшимися бусами.       Тогда и появился дух коридора. Облаченный в причудливые рыцарские латы, он двигался непривычно быстро для таких доспехов, и каждый шаг отчетливо звенел, распугивая чьи-то неуклюжие чувства. С причудливого шлема, отливающего бронзой, свисала полупрозрачная белая ткань, которая закрывала лицо. Дух остановился рядом с гостем, чуть наклонив голову. Говорил размеренно, и с каждым новым словом становилось ясно, что все это место не способно причинить больше ужаса и боли, чем человек, которого ты любишь.       Потом коридор взял безвольного гостя за руку неестественно длинными пальцами, чтобы увести в самую глубь своей обители. Это была комната, настолько прочно застывшая во времени, что на своем месте замерли даже пылинки, танцующие в полоске солнечного света. Бесстрастный проводник объяснил гостю, что это жилище человека, чья душа сорок веков назад легла в основание коридора. С того момента в ней не поменялось ничего. Даже широкий изогнутый нож, с помощью которого дух сделал несколько надрезов на ладонях нового слуги, он положил в точности на прежнее место. Коридор воплощал в себе неумолимое постоянство старого мира, стабильность которого стоила любых жертв. Равнодушное многовековое существо, которому не было никакого дела до людских проблем, единое целое с безжалостным голодом, некогда заложенным в его суть. Как ни странно, оно поступило с гостем добрее, чем все люди, которые были ему дороги.       В тот день Таргисс заключил договор не только потому, что хотел жить — отчаянно, упрямо, назло Эмили. А ещё потому, что всезнающее безразличие коридора за спиной давало настоящую защиту. От людей воротило невыносимо, а вот дух, интересующийся лишь проблемами своей драгоценной внутрянки, вел себя честнее их всех. И вот случился момент, когда столь ценимые Таргиссом качества уязвляли его неимоверно.       Коридор ведь поступил так, как поступал всегда. Почему это казалось самым подлым предательством? Из-за Эмили? За одиннадцать лет у него не было повода заподозрить ее игривый тон среди всех выслушанных хладнокровных приказов и объяснений. Даже если ее душа была поглощена, она явно не оказывала такого влияния, как Матисс Киневард на злополучный грот. Но, сколько бы Таргисс ни повторял себе этих мыслей, ничего не менялось. Случившееся оставалось острым лезвием, воткнувшимся в незрячие глаза. Пока он не думал об этом — ощущал каменное неживое спокойствие, пропитавшее и мысли, и слова. Но стоило лишь шевельнуться воспоминанию о проклятом моменте с плетением надзора — и сразу мир заслоняла беспросветная пелена гнева. Как будто Таргисс минуту назад плыл по тихой реке, а теперь летел в бездну ревущего водопада, и остановить это было невозможно. Чего-то среднего между этими состояниями просто не существовало.       Поэтому он не рисковал восстанавливать мысленную связь с коридором. Их канал за прошедшие годы стал слишком прочным, глубоко вовлекающим обе стороны, и Таргисс по-настоящему опасался, что своим бушующим водопадом может что-то поломать на и без того помешанной внутрянке. Хотя иногда как раз хотелось. В конце концов, почему только его мир летел в пропасть? Но — права была все же Лора — непонятное упрямое благородство сухим тоном замечало, что ему же потом разделываться с последствиями.       Сейчас гнев дремал. Было просто тихо и мерзко. Язвочки и гнойники на коже слабо ныли, пока Лора меняла на них примочки и обрабатывала какой-то вонючей мазью. Никого другого Таргисс к своим рукам не подпускал. А коже предстояло страдать ещё долго, ведь он так и не отказался от «светляков» и не знал, когда откажется. Слишком много всего навалилось.       — Скажи, почему ты здесь? — хрипловатым голосом спросил Таргисс у Лоры. — Из-за того, что ощущаешь себя виноватой?       — Хочу быть рядом с тобой.       Он скривил губы.       — В самом деле? После того, что случилось в день казни? После того, как я втемную использовал самые непростые твои чувства в своих целях? Ведь ты сказала, что такого больше не потерпишь.       — А я и не потерплю, — неожиданно легко согласилась Лора. — Но это не значит, что я не хочу быть рядом с тобой.       — И ты не боишься, что такое повторится?       Он спрашивал это не просто так, а в странной попытке понять, как можно доверять после того, как тебя предали. И больше всего свербел вопрос так и не заданный: пришла бы Лора, если бы он не лишился глаз, или нет?       — А разве ты хочешь такое повторить?       — Я и тогда не хотел, но какой у меня был выход? Я виноват, что ли, что источники требуют такого глубокого сочетания жертвы и смерти? Тебе и Хейану все равно пришлось бы это испытать.       — Ты мог сказать об этом честно.       — И получить такую же реакцию, как на предложение сблизиться с Фионрай? Что бы я делал с твоим отказом?       — Наверное, попытался бы объяснить, почему это так важно. Наверное, был бы рядом со мной в этом непростом пути, — в ее голосе появились ноты печальной улыбки, — и помогал бы мне.       Из горла Таргисса вырвался растерянный смешок.       — Ты правда думаешь, что я на такое способен?       — Конечно.       Он почувствовал странную смесь непонимания, снисходительного сочувствия и нежности. И вдруг понял, что даже не в состоянии с этим спорить. Соглашаться было бы слишком, но почему-то Таргиссу нравилось перекатывать по мыслям непривычно теплое ощущение того, что в тебя верят. И этому не выходило противопоставить ни одного довода разума, потому что перед Лорой он никогда не надевал масок и был наиболее честен. Значит, она говорила так же честно. И в этом не ощущалось зыбкости и липкого, утекающего сквозь пальцы тумана лести, как у других. Возможно, потому, что он отчетливо помнил обжигающее дыхание Фионрай на своей шее. Им больше не было смысла притворяться друг перед другом.       — Посмотри на меня, — тихо, почти шепотом произнес Таргисс. — Глаза в глаза, — и, протянув руку, коснулся ее лица.       Лора вздрогнула и зажмурилась. А он продолжал двигаться ощупью по такому знакомому и такому далекому лицу, к которому не осмеливался прикасаться раньше. Узкая полоска бровей, нос с горбинкой, трепещущие ресницы, которые щекотали ему пальцы, мягкие губы, высоко поднятый подбородок — Таргисс и раньше считал ее профиль одним из произведений искусства, и теперь то, чего не могли больше увидеть глаза, ему напоминали пальцы. Рука скользнула ниже по изгибу шеи, нащупала выступ ключиц на границе с вырезом платья. Застыла, ощущая, как часто-часто бьется жилка под кожей. В этих прикосновениях не было исступленного порыва и жадной страсти, которую Таргисс ощущал, впиваясь пальцами и поцелуями в тело Фионрай. Сейчас он открывал для себя что-то, с чем никогда не встречался: медленную, то и дело замирающую нежность, хрупкую тишину, молчание и легкий контакт кожей к коже. Лора была перед ним как на ладони, не защищаясь, не требуя, лишь ожидая. После всего, что случилось, она не боялась быть перед ним такой. А он… Чем-то непривычным пахнуло на краю сознания — свежим, звенящим, мягким, принадлежащим наивному юноше с темными глазами, который улыбался и шел следом за своей возлюбленной в центр гремящих огней.       В ту же минуту Таргисса словно обожгло. Спазмом прошлось от горла до живота, плеснуло тошнотой, зазвенело в ушах. Холодная ярость рванулась из самых укромных уголков разума — снова неостановимая бездна водопада. Пальцы дернулись и сомкнулись, сжимая шею Лоры, словно в самом деле хотели сдавить ей горло, перекрывая воздух. Тьма перед глазами сгустилась в нечто особенно черное и бездонное.       — Ты с ума сошел? — пронзительный голос разрезал это наваждение. Таргисс ощутил ее ладонь, разжимающую его пальцы, и некоторое время их руки молча боролись, пока наконец Лора не придавила его кисть к столу.       — А может, и в самом деле сошел? — голос Таргисса сочился невесть откуда взявшимся ядом. — Может, мне до смерти хочется сделать это и с тобой, и с коридором, и с кем угодно?       — Даже если получится — будет как с твоими «светляками», — в ее тоне слышалась усталая злость. — Сначала будто бы легче, а потом в разы хуже.       — А что делать, если у меня ничего другого нет? — вяло огрызнулся Таргисс, и вдруг эти слова оглушительно хлестнули его по щекам.       «Ничего другого, ничего другого» — безжалостным эхом прокатилось по мыслям. За плечом вспыхивал и исчезал пронзающий холод на том месте, где ощущалось присутствие силуэта в доспехах с завешенным лицом. Это не отходило ни на минуту: память о переливающемся всеми красками ужасе, о тонкой границе между тобой и вековым голодом, о безликой, лишенной чувств силе, которой можно подставить спину. Никому другому Таргисс тогда не доверился бы. И ничего другого, кроме полного блока, не поддерживало бы его в выматывающей борьбе. Только сейчас стало понятно, насколько он ценил этот дар: обещание победы над любым магом, укрепляющее спокойствие среди вечного ожидания нового удара. И прижимал к груди вместе с распирающей болью в суставе, баюкая, как коридор свой застывший факел, и не открывал никому. Это тайное превосходство служило самой лучшей защитой и уверенностью: где не справится его ум — там поможет полный блок. Магическая лига, дружба с Лорой, уверенность в завтрашнем дне — все появилось гораздо позже, а до того все нити его жизни сходились к одной точке, где покоилось оружие, способное его обезопасить. И когда оно выскользнуло из рук, неподвластное его воле, тогда Таргиссу и стало по-настоящему невыносимо.       Он наклонился к столу, отсчитал пальцами и рванул третье медное кольцо, с треском выдвигая нижний ящик. Обеими ладонями выгреб оттуда стучащие друг о друга стеклянные пузырьки, сыпанул на стол. А затем принялся один за другим с размаху швырять их об пол. Звон разлетающегося стекла приятно отдавался в ушах, но очередной волне ярости этого было мало. Таргисс разбивал по два, по три одновременно, не заботясь о том, куда полетят осколки. И чем сильнее он их швырял, тем более гулкой пустотой отдавалось внутри, словно там выросли те же алые плиты, поглощающие все звуки. Замерев на мгновение, следующий пузырек он расколошматил прямо об руку. И даже не почувствовал этого. Только ощущение безнадежной грязной мерзости, въевшейся глубоко в душу.       — Я ведь никогда не боялся боли, — едва слышно проговорил Таргисс, не зная, к кому обращается. — Я мог бы вытерпеть сколько угодно, зная, кем в конце концов стану. Человеком, который может ничего не бояться. Неуязвимым.       — И что же, получилось? — в голосе Лоры была только горечь.       Вместо ответа Таргисс с яростью швырнул об пол очередной пузырек.       — Кажется, так не выходит даже у коридора и у грота, — заметила она.       — Даже у луны, — кивнул он. И замолчал.       Упрямо сжатые зубы, теплота магии, которая помогает лишь на время, а потом вызывает ещё больше боли. Вечная игра с чужой злобой и завистью, колкие слова, направленные острием в первую очередь на надежду. «А вы верны себе — сначала убедиться, что вас все ненавидят, и только потом приступать к делу». Никогда не просить о помощи, не искать других путей, кроме того, где ты гарантированно лучше разбираешься и устраиваешь все так, что тебя невозможно не послушаться. Скользкое зеленоватое стекло, катящееся по ладони: кратковременное облегчение и постоянная угроза для окружающих, ежеминутно требующая, чтоб с ней считались.       — А что у меня было, кроме этого? — прошептал Таргисс.       — Послушай, — голос Лоры звучал взволнованно. — Я тоже чувствую себя так, словно все, во что я верила, корчится, ломается, покрывается черными пятнами. И я не знаю, что из этого действительно светло и свято, а от чего стоило бы отречься. Так страшно, потому что ничего другого у меня нет. Поэтому я прошу… Пожалуйста… Давай будем друг у друга. Чтобы у нас осталось хоть что-то, во что мы по-настоящему верим.       Её пальцы коснулись его руки. Её смелость и непоколебимая надежда легли теплом поверх его разочарований.       — Мы в любом случае будем друг у друга, — ответил наконец Таргисс. — Не знаю, куда это приведет, в небеса или в бездну, но есть вещи, которые не изменит даже тысяча духов грота с их стремлением к новизне. Вот только не знаю, чем это нам поможет.       На некоторое время воцарилась тишина.       — Ты порезался, я сейчас залечу, — с прежней уверенностью сказала Лора. — И буду делать тебе большие сложные «коконы» восстановления на сустав, как при подагре, и, может, станет легче. А с этими стеклянными штуками мы закончим.       — Не торопись с порезами, — отозвался Таргисс. — И не надо убирать руку, хорошо?       Снова стало тихо — настолько, что он услышал, как внутри пульсирует и кровоточит другая рана. На месте его слепой надежды на полный блок, а ещё… такой наивной веры в коридор. Таргисс распахнул уже другой ящик и поверх прочих бумаг нащупал стопку своих рисунков. До чего же старательно он пытался угадать за тканевым пологом человеческое лицо. До чего хотел приблизиться. Да, стать достаточно сильным и умелым, да, ощутить неуязвимость, но вместе с тем — превратить этот холод за плечом, который вместе с полным блоком подарил ему надежду, в тепло. Твердя себе раз за разом, насколько ценна равнодушная прагматичность коридора, мечтал откинуть ее полог и почувствовать, что за спиной стоит кто-то, кому не все равно.       Таргисс рвал рисунки на мелкие куски, один за другим. Если б не глаза, он бы набросал два новых: на одном — духа с завешенным лицом, на другом — Лора. И расставил бы эти миры каждый на свое место.       — Вот за это я тебя и ненавижу, дорогой мой коридор, — каменным голосом чеканил Таргисс, с каждым слогом ещё больше измельчая былую надежду. — За то, насколько от тебя зависел, за то, что ничего больше мне не оставалось. Но этого больше не будет. — Он замолчал на некоторое время, ощупывая клочки бумаги. — И поэтому я все же готов говорить с тобой. Но больше никакого полного блока. Видишь ли, это ты не желаешь меняться, а я за прошедшие годы действительно стал другим человеком. И у меня есть кое-что, кроме твоих даров. — Таргисс снова замолчал, глубоко вздохнув. — А теперь действительно пора бы обработать порезы.       - V -       На Гафельд спустилась мягкая весенняя ночь. Маленькая девочка сидела на ступеньках, ведущих к святилищу грота. У ее ног пролегала извилистая трещина, сквозь которую сегодня валил раскаленный газовый столб, поднимающий в воздух осколки и каменные глыбы. Но теперь лава утихла, превращаясь в мягкую красивую игру огня в глубине горы. Под высокими сводами пещеры догорал последний дым. Последние призраки сменяли бирюзу на серо-желтое, впитывая последние оттенки невыносимых внутренних противоречий грота.       Девочка снова смотрела на мир людей. Как слепой маг цедит усталые слова пустоте, а потом бессильно откидывается на кресло, и губы его дрожат и кривятся. Как он продолжает говорить с пустотой, но уже тише и спокойнее. И, получив от нее благословение, встает так, будто не слепой, а зрячий, хотя его глаза все так же не видят.       Как бледный эрцгерцог кусает губы, переводя взгляд с подписанной бумаги договора на клинок с алым камнем в руке.       — Слушай, Раймонд, я боюсь. Правда боюсь. Я знаю, что смогу победить Матисса, что во мне и в мече достаточно силы. Но ее потребуется так много, что… кажется, эта ненависть поглотит меня и разрушит.       — Честно? — генерал кладет руку ему на плечо. — Вообще ничего здесь не понимаю. Но просто помни, что ты в этом бою не один. Ты сражаешься за всех нас, а значит, мы с тобой. Вдруг это поможет тебе сохранить себя, — и в подтверждение своих слов он неуклюже чертит собственную роспись под заключенным договором.       Как на договоре появляются одна за другой новые подписи, и один за другим люди подходят, чтобы сказать: «Я тоже с тобой. Ты не один».       Как девушка в розовом платье начинает петь, а остальные собираются вокруг нее. Как смеется хозяйка дома, пытаясь подстроить другую партию, а потом ведет всех в бальную залу, где одиннадцать лет никто не танцевал. Как девушка в розовом садится за рояль, а эрцгерцог подхватывает хозяйку дома и кружится вместе с ней в вальсе. Как генерал после долгих уговоров все же достает из своих вещей флейту и неловко наигрывает знакомую мелодию. Как слепой маг, удивительно хорошо ориентирующийся в незнакомом пространстве, заходит к ним и тоже слушает.       Как улыбающийся эрцгерцог берет цистру и начинает петь что-то очень тихое и грустное, а генерал и девушка в розовом медленно танцуют под эту мелодию. Как в дверь стучит черноволосая женщина с уже неважными бумагами в руках и замирает, наблюдая за остальными с робкой надеждой. Как хозяйка дома сидит и вытирает слезы радости, потому что в эту комнату вернулась замершая когда-то жизнь.       Как они счастливы, что сегодня все закончилось хорошо, и как хотят верить, что завтра все наладится окончательно.       Девочка улыбнулась и в последний раз оглянулась на мирно спящий грот.