Глава 13. Грех и искупление

      Богиня — как родная мать,

      Любви источник совершенной

      Готова страждущих принять,

      Очистить их от согрешений.

      

Песни далекого голоса, который доносился с изнанки мира

сквозь оцепенение столетнего сна

      

- I -

      Хейан проснулся с ощущением покалывающей кожу тревоги. Ладони и ступни были ледяными, в горле пересыхало, несмотря на несколько стаканов воды. Итак, все решится сегодня в полдень.       Он вышел из своей комнаты в коридор и почти сразу же столкнулся с сестрой и Таргиссом, которые о чем-то вполголоса переговаривались.       — А, вот и вы, — заметил Таргисс. Теперь у него было немного странный взгляд, смотрящий прямо на собеседника, но с застывшими зрачками. Хейан знал, что из-за несчастного случая он потерял зрение, но коридор в качестве компенсации наделил своего слугу даром «пространственного видения»: интуитивным пониманием, как и где располагаются предметы вокруг него. — Мы к вам и собирались.       — В самом деле? — Хейан напрягся. Он недолюбливал этих двоих, чего не смогло стереть даже очарование вчерашнего вечера.       — У эрцгерцогини к вам деловое предложение. Я бы высказался по поводу него так, как обычно высказываюсь, но не могу. Потому что меня попросили, — Таргисс с усмешкой смотрел на Лору. Та ответила благодарным взглядом.       — Хейан, я знаю, каковы были ваши отношения с Матиссом, и я тоже вспомнила, что случилось перед взрывом. Сегодняшняя дуэль будет непростой. Возможно, очень разрушительной для вас обоих вне зависимости от результата.       — И не пробуй меня отговаривать, — голос Хейана стал ледяным.       — Но даже если ты победишь и грот останется на изнанке, то что будет с источниками? Они все ещё ему подчиняются. Империя застрянет в нестабильном состоянии на долгие годы.       — Будут проблемы, как обычно, но у нас богатый опыт, разберемся, — вмешался Таргисс.       — Это не все. Когда ты столкнешься с Матиссом… столкнется мощь грота со всей силой твоей ненависти. Хотя уговор был о холодном оружии, но, я уверена, это противостояние куда более глубокое. И грот может повредиться ещё сильнее, что отразится на всей изнанке, и для тебя сражение может оказаться очень серьезным. Даже если ты победишь.       — Спасибо, я уже успел испугаться по этому поводу, — холодно отозвался Хейан. — Да, есть риск, но какой другой вариант?       — Я думаю, нужно включить в этот баланс самого Матисса. Не только его раненую и оскорбленную часть, которая влилась в грот. Были ещё части, в источниках и кусках грота, и последние две наверняка высвободились. Если Матисс, в отличие от нас, не смог проснуться, потому что душа разлетелась по разным местам, то теперь, может, нам удастся его пробудить?       По выражению Таргисса было видно, что ему есть много что сказать по поводу этой идеи.       — Во-первых, я не представляю, как это сделать, — медленно произнес Хейан. — Во-вторых, Матисс и до раскола хотел того же, что и грот.       — Та раненая часть хотела тебя подчинить и уничтожить, а сам Матисс — не совсем. Он больше, чем то, что притянулось к гроту. Послушай, Хейан, мы с тобой до сих пор не можем найти общий язык, и все же вчера люди, которые серьезно враждовали, собрались на одной стороне. Может, получится диалог и с Матиссом?       Хейан замолчал, а в его голове перекатывались и сталкивались воспоминания, и он не знал, какие больнее: плохие или хорошие. Зато заговорил Таргисс:       — Я обещал никого, — он выразительно посмотрел на Лору, — не критиковать, так что просто мнение. Допустим, в теле Матисса и впрямь стало больше его самого, потому что двум осколкам надо куда-то деваться. Но непонятно, что и как вы будете выковыривать из Накопителя, не говоря уже о сборе этого в единое целое. Которое непонятно как себя поведет. Я согласен с эрцгерцогом, Матисс Киневард и в цельном виде был специфической личностью, и, ммм, некоторые нежные чувства не означают, что он способен помочь. Скорее уж — все испортить. Да, поединок дает риск, но хотя бы проходит по четким правилам, заверен договором и не содержит столько неопределенности. Честно, я устал от этих импульсивных способов решения проблем, а ещё больше устал от того, что они работают, а я даже не понимаю как. Гесмерс Интоли и ее походы на изнанку, Лилиан Аргаст и ее попытки примирить тех, кто, по-хорошему, должен враждовать до конца жизни. Ваше право решать, но я не могу доверять таким непонятным методам.       — То есть меч ненависти как способ справиться с Матиссом тебя устраивает? — прищурилась Лора.       — Я видел его в деле, так что — да. И не думаю, что он способен так сильно повлиять на твоего брата…       — А тебе не кажется, что он мог повлиять и на нас с тобой?       Таргисс кашлянул.       — Тогда он мне тем более нравится. В любом случае, не считаю риск большим, особенно если он несет победу.       — Особенно если пострадать может только Хейан, а в случае проигрыша грот не будет мстить никому из подписавших договор, — заметила Лора. — Признай, что ты подписал его, только чтоб защитить себя, а не чтоб поддержать Хейана.       — Тут и без признания все ясно. Когда я выиграю, — Хейан выделил слово «когда», — я согласен не вспоминать вам отчуждение, но если вы, бездна вас пожри, будете играть в открытую, без этого манипулирования и использования людей против их воли.       — Нет, ну вы посмотрите, — Таргисс с возмущением повернулся к Лоре. — Одна мне высказывает претензии, теперь другой. Я что, должен теперь любое чужое мнение учитывать?       — А ты не хотел бы, чтоб коридор учитывал твое? — пожала плечами она.       — А вот это уже нечестно, — фыркнул он. — Подумать только: играть в открытую, никем не манипулировать. Я случаем не поменял фамилию на Эрраго? Тогда давайте я вам открыто и скажу: очень неразумно возлагать надежды на человека, которого сотню лет назад раскололо на куски.       — Вот что, — заявил Хейан, почувствовав раздражение. — Разумными поступками я никогда не отличался, так что нечего и начинать. За пару часов до дуэли мы можем пройти на изнанку и попробовать что-то сделать. Все равно грот по договору нас не тронет вне поединка. Надежды у меня не так много, но кто знает.       — Надежды у вас едва-едва, а вот желания сделать наперекор хоть отбавляй, — ехидно подсказал Таргисс. — Кажется, я знаю, как добиваться от вас того, чего мне надо.       — Только попробуйте, — фыркнул Хейан.       — Только попробуй, — повторила за ним Лора. — Но на этот раз — спасибо.       

- II -

      Это было странное место. Заброшенный, частично разрушенный храм с высокими стенами. Пространство внутри едва освещали гроздья тусклых ламп и лунный свет, пробивавшийся сквозь разбитые окна и дыру на месте купола. Две ковровые дорожки по бокам сгнили от времени и расползались прямо под сапогами при каждом шаге. По углам метались полупрозрачные тени, слышался чей-то невнятный шепот. У мраморной статуи, возле которой стоял Раймонд, давно отвалились крылья и лежали на полу, разбитые на кусочки. Над ее головой по стене вилась надпись: «Придите ко мне, страдающие телом и душой, болезнями и сомнениями». Не лучшее место для поединка с духом, считающим себя гласом богини, но лишь здесь время шло так же, как на наружной стороне, что позволяло всем собраться к началу. И здесь же холодное оружие могло ранить, как и в мире людей.       — Зря я позволил Лоре продвинуть ее идею, — пробормотал рядом Таргисс, беспокойно переступающий с ноги на ногу. — Где теперь они с Хейаном?       — А что, если участник поединка опоздает? — поинтересовался Раймонд. Они пришли сюда, чтоб поддержать Хейана в дуэли, но тот до сих пор не явился.       — Нарушение договора наказывает всех, кто его подписал. А поскольку он утвержден на изнанке и властен над самим духом грота, то прилететь может очень хорошо. Вплоть до того, что случилось с Франгальт и Роджером.       — А если кто-то из подписавших заменит Хейана в поединке, он будет считаться исполненным?       — Да, но я обращаюсь с холодным оружием отвратительно, а вы и подавно. Чего уж говорить о дамах.       Тем временем в другом конце храма появился сам дух грота. Он приближался плавной походкой, в белых глазах не было зрачков, а в груди зияла дыра. Раймонд стиснул зубы. Вспомнилась история Рубена Агарэ, из-за которого дух обиделся настолько, что переместился в другую страну. Сейчас он был зол не меньше. И все же, проклятие, как мало они отличались друг от друга. Раймонд помнил яростное желание, чтобы все признали свою неправоту и извинились перед ним. То же самое делал грот в отношении него и Гесмерс.       — А Хейан струсил? — насмешливо поинтересовался дух. — Я был о нем лучшего мнения.       В вышине расколотого потолка колокол глухо пробил полдень. Раймонд с тоской вспомнил о том, что Хейан называл Матисса отличным фехтовальщиком, а ещё — об упражнениях на шпагах в офицерском училище, где юный Эрраго проигрывал более быстрым и ловким сверстникам. После раны он, конечно, разрабатывал левую руку. Как бы генералов ни защищали их адъютанты, оказаться в окружении врагов, особенно при прорыве легкой кавалерии, можно было запросто. И ему не хотелось бы сдаваться без боя. Но одно дело — простые приемы в гуще сражения, а совсем другое — дуэль.       Мерзкий холодок страха грыз спину. Перед глазами вставали дымные своды пещеры, тинистые ступени, безжалостные слова, падающие осколками ядер на голову и плечи, а главное — всепоглощающая вина, ощущение себя жалким и побежденным. Раймонд смог переломить это, когда защищал от грота Гесмерс. Но выступить сейчас означало неминуемо проиграть. И снова превратиться в нелепого неудачника, облитого грязью и насмешками. До чего же сковывало ощущение, что каждый твой шаг обратится против тебя, с самого начала содержит в себе ошибку, приведет к неизбежному унижению.       Раймонд поднял глаза на дыры в крыше, снова ощущая себя неспособным попросить у богини помощи и сил. Эта заброшенная оскверненная церковь словно напоминала о том, во что превратилась его вера. Он бросил взгляд на Гесмерс, пытаясь найти в ее лице подтверждение вчерашнего разговора и своего права ошибаться. Но увидел только тревогу. Былая твердость, уже одержанная победа — все меркло. Почему кому-то провал прощают, а для кого-то это становится гвоздем в крышку гроба? Раймонд больше не мог вцепляться зубами в свою правоту и хладнокровно держаться, когда вокруг рушился мир. Это было даже не ожидание закономерного результата, а внутренняя постыдная капитуляция до начала сражения.       Он встретился взглядом с Таргиссом. Вопреки собственным словам, тот смотрел с нетерпеливым ожиданием, как будто уже было решено, кому из них спасать ситуацию. Это осознание ударило резкой обидой. Раймонд наконец понял, почему никто и не думал его смещать во время отступления или на неудачной позиции у Дерсы. Ему просто позволяли измараться этим позором, потому что никто не взял бы на себя ответственность переломить ход кампании. Задача и в самом деле оказалась слишком тяжелой. А Раймонд продолжал тащить ее на себе вместе с обвинениями в нерешительности.       Это было несправедливо. И то, что происходило сейчас, тоже было несправедливо. «Почему снова я?» — билась в голове яростная мысль. А все эти трусы и подлецы будут жить припеваючи, понося его проигравшим. Внутри росло горячее желание схватить господина советника за шиворот и швырнуть навстречу гроту — и пусть выкручивается. «Но… — капнуло ясным холодом. — Чем я тогда буду отличаться от него?» Раймонд понимал, что никогда не простит себе подобного поступка, а другие сделали бы это с лёгкостью. Почему все вот так?..       «Завидую вашему возведенному в ранг святости долгу», — говорил Таргисс, а Раймонд не понимал, с какой стати этот долг непременно несет с собой неподъемную ношу и безжалостно обрубает будущее. Гнев и обида поднимались в душе при мысли о ночи перед Дерсой, о захлопнутых за спиной вратах. Глядя на себя, склоняющегося перед невозможностью, согласного сделать для империи все, что нужно, и точно так же согласного не пережить грядущего боя, — Раймонд с горьким негодованием осознавал, что так не должно быть. Он хотел жить. Хотел спокойно заниматься любимой армией. Хотел болтать и шутить с Хейаном, выслушивать очередное заботливое ворчание Доува, замечать, какого цвета закат, непостижимым образом находить в глазах Гесмерс Интоли что-то понятное только им двоим. Почему?..       Ощущая, как от обиды стиснуло горло и челюсти, Раймонд вспомнил обжигающий, вычерченный на коже холод и то, как смог от него спастись. Хейан потом объяснял, что после таких узоров изнанка выпивает людей стремительно. Но возникшие дыры все же получилось прикрыть — тканью внутренней стороны вместе с чувством долга, таким привычным и незаметным, но таким сильным, что оно удержало его у края пропасти. Его невыносимо много требующая честь давала столь же много. Столько, что был смысл идти этим путем до конца.       Встрепенулось слабым теплом внутри. Словно тонкий огонек свечи скользнул меж ребер, зажигая у самого сердца потухшую лампаду. Сквозь развалины и гниль рвались, прорастая все выше, крепкие стебли веры. Раймонд разочаровался в гроте, но не в том, что на самом деле укрепило его и дало смелость атаковать под Дерсой. Луна, настоящая луна, настоящая истина была рядом с ним и в бою, и во вчерашнем противостоянии с гротом… и прямо сейчас?       Ему вспомнилось ночное Роденкриде. Даже когда все многократно запуталось, утонув в обмане и противоречиях, Раймонд пытался вернуться к этому, к ощущению собственной правоты, силы и веры. Он думал, что луна подтвердила его решения, оспариваемые многими, наградила его за твердость необходимого выбора. И Раймонд прижимал к сердцу ее благословение, яро отрицая свои ошибки и обвиняя других генералов. Но, выходит, луна даровала ему Дерсу, зная про Денвиц? «Если ты честен перед собою и небесами…» Почему он услышал «прав» вместо «честен»? Почему смог принять только одобрение своих решений, хотя ему дали гораздо большее? Дерзновение идти и побеждать, что б ни стояло за спиной. А Раймонд отворачивался от этого и не мог простить себе Денвиц или признать, что дал маху перед Рамбспадом или у Лиантока.       «Даже если ты сто раз оступился и ошибился», — сказала перед удивительной ночной молитвой Гесмерс Интоли. Тогда Раймонд просил у луны уже полученного. А теперь наконец поверил, что все это время, несмотря на любые промахи, был честен перед собой и небесами. Он глубоко вздохнул, поправил на боку шпагу и шагнул вперед.       — Ты куда? — Гесмерс уцепилась за его руку.       — Попробую сохранить хотя бы одну армию, — Раймонд усмехнулся. По крайней мере, он знал, что защищает.       Ее взгляд прошёлся по искалеченной руке, и Гесмерс закусила губу.       — Я только хочу сказать, что… — она коротко резко вдохнула. — Что я люблю тебя. Моего отца это не спасло, и я вижу, что в этом больше нет никакой волшебной силы. Поэтому мне страшно признаваться, но… просто хочу, чтобы ты знал.       Раймонд замер. Как много бы он отдал, чтоб обещать ей и себе выиграть этот бой. Сейчас как никогда раньше верилось, что впереди может быть широкая светлая дорога, что в его силах справиться и с глупостью, и с подлостью, и с жестокостью жизни… чтобы обнимать эту удивительную девушку снова и снова, защищать ее от любых невзгод и пугающих мыслей. Но именно сейчас он принимал безнадежное сражение, потому что не мог иначе. Глядя в полное отчаянной нежности лицо Гесмерс, Раймонд вдруг понял: она и не просит помощи, а наоборот, отдает то единственное, что у нее было против ополчившейся на них судьбы. И как будто мир встал на свое место. И все, ради чего хотелось жить дальше, вопреки несправедливости и бессилию, легло в его ладони не пронзительным криком несбывшегося, а весомой причиной оставаться по-прежнему честным перед небом и собой — в каждом шаге, в каждом вдохе. Раймонд сжал руку Гесмерс. А потом вышел в центр зала.       — Хейан все же струсил, — констатировал грот.       — Думаю, у него была серьезная причина опоздать, но договор будет выполнен, — Раймонд учтиво наклонил голову и вытащил шпагу.       Их боевые стойки отличались: противник не держал руку у корпуса, а сразу вытянул ее. Запоздало вспомнилось, что сто лет назад стиль боя был совсем другим, более искусным и смертоносным. Грот, однако, не спешил атаковать. Раймонд первым попробовал простой выпад и сразу же получил «удар временем», как называл их учитель контратаку в самом начале приема. Вышел легкий укол в руку. Грот, кажется, специально не стал наносить ему серьезную рану и отошел в сторону, демонстративно опуская шпагу. Раймонд с досадой осознал, что в училище неписаным правилом было бить только по корпусу. Защищать руку никто не привык. Следующие атаки он начинал крайне осторожно: чуть что, сразу отходил назад и закрывался.       — До чего жалкое явление, — бросил грот с презрением. — Ты трусишь не меньше своего друга.       Раймонд упрямо продолжал прежнюю тактику. Его соперник с выражением крайней скуки смотрел на это, а потом провел такую же быструю контратаку — и снова в беззащитную руку. На этот раз удар был столь ощутимым, что от боли Раймонд выронил оружие и растерянно шагнул назад. Послышался тихий вскрик Гесмерс. Проклятие, неужели ей снова предстоит остаться одной?       Грот, стремительно наклонившись, подхватил его шпагу, а свою убрал в ножны. Теперь он с прежней презрительной усмешкой наступал и делал вычурные движения острием прямо перед лицом Раймонда. Тот медленно пятился, ожидая последнего удара. Наконец спина уперлась в стену. Бросив равнодушный взгляд на бескрылую статую рядом с собой, Раймонд вспомнил, какая надпись висит над его головой. «Придите ко мне, страдающие телом и душой, болезнями и сомнениями». Но сомнений больше не было.       Ещё несколько изящных движений, словно это игра или танец, — и шпага сменила направление, чертя серебристую линию вправо и вниз. Резкая боль в животе пронзила его от позвоночника до коленей. Мир вздрогнул — сжался — налился пламенем. Может, и вправду все не должно было так закончиться, просто он где-то ошибся? «Нет, ты все сделал верно», — шепнула мягкая темнота. Раймонд пошатнулся и медленно сполз вниз, хватаясь рукой за стену. Кончик шпаги Цореса, теплый и мокрый от крови, защекотал подбородок, вынуждая поднять голову и встретиться взглядом с духом грота.       — Вот и все. Как же нелепо. Ты ни на что не способен без чужой помощи, но продолжаешь лезть в пекло, на что-то надеясь Хотя каждый раз боишься, ошибаешься и проигрываешь. Ты не смог ни защитить своего генерала, ни предотвратить Ганделу, ни тем более противостоять мне. А было-то, — грот оскалился в усмешке, — шуму, крику, споров с моей волей. Думаю, ты и сам видишь, какое ты ничтожество. Впрочем, если ты попросишь прощения и признаешь, что был не прав, я ещё могу оставить тебя в живых.       Сквозь боль пробивалось внезапное осознание: поединок не закончен. После вчерашней сцены соперник вовсе не ощущал себя победителем.       — Нет, — твердо ответил Раймонд. — Я всего лишь проиграл дуэль. Ты можешь ещё раз ранить меня, унизить или даже убить, но не заставишь признать твою правоту или подчиниться тебе. Я знаю, что такое истина, и знаю, что поступал правильно. И, кажется, — он спокойно улыбнулся, — хотя я и проиграл, но я сильнее тебя.       Грот с перекошенным от ярости лицом отшвырнул шпагу в сторону. Дыра в его груди пульсировала, извергая наружу черный дым.       — Надо было сразу вырезать весь ваш проклятый род. Что ж, по крайней мере, ты признал поражение, а значит, договор будет выполнен.       К горлу резко подступила дурнота, и Раймонд закрыл глаза, теряя связь с миром.       

- III -

      Приторный запах лилий походил на аромат смерти, заставляя Хейана задыхаться. В этой невинной комнате с тремя бассейнами ему становилось не по себе. А при взгляде на застывшее лицо Матисса, который безжизненно лежал в воде, все внутри скручивалось тянущей болью.       — Кажется, это и впрямь была не лучшая идея, — тихо сказал Хейан.       — Не знаю… — Лора опустила глаза. — Возможно, я глупо поступаю. Но мне так хотелось всех примирить. Чтоб ты, и Матисс, и отец — чтоб вы не сталкивались в очередных конфликтах. Мне казалось, я могу что-то с этим сделать.       — Но ведь это не твоя вина, — Хейан смотрел на сестру с растерянностью.       — У мамы получалось улаживать конфликты, — она кусала губы. — У Лилиан Аргаст — тоже, а у меня — нет. Я не такая. Отец называл меня сильной, а моя сила делала только хуже. Впрочем, неважно. Я много что испортила, но я боюсь за тебя, Хейан.       — Я тоже много что испортил, — устало отозвался он. — Послушай, даже если я уничтожу себя этой ненавистью, но избавлю страну от раненой души в гроте, будет не худший вариант.       Лора с горечью усмехнулась.       — А тебе не надоело жертвовать собой, чтоб исправить сделанное Матиссом и отцом? Борьба с Камтами на троне вплоть до казни, обращение за помощью к Анджеру, чтоб он как-то остановил планы Матисса и грота, хоть и крайне неумело. Да даже момент перед взрывом. Неужели ты не видишь, что раз за разом пытаешься спасти дорогих тебе людей от того, что они натворили или хотят натворить? И каждый раз удар идет в тебя.       Хейан вздрогнул. Ее слова отозвались резкой болью в груди — там, куда вошел меч, посланный его же рукой.       — В бездну все, — прошептал он. — Я этого не выбирал. Я хотел бы простой счастливой жизни. И я готов сражаться за то, чтоб она наступила, но, клянусь, не понимаю, в какой войне я мог бы не проиграть. Как же я от этого устал… Проклятие, да я и для тебя сделал бы то же, что Аргаст для своей сестры. Если б ты только верила мне и становилась на мою сторону.       Лора смотрела на него в полной растерянности.       — Я ведь любил тебя больше, чем кого-либо, — глухие, безнадежные слова, которые когда-то значили слишком много, а потом сгорели в пламени злости и обид. — У меня не было матери — ты стала моей матерью. Столько для меня делала, но… Вместо благодарности я слишком быстро начал чувствовать груз. Будто в ответ я должен стать кем-то другим, кто нужен тебе. Мне не понравилась эта игра, и я начал отталкивать твою заботу, но ты старалась ещё больше. Это делало меня снова обязанным, и мне было очень обидно.       — Но ведь это основа семьи, основа любви, — пробормотала Лора. — Ты делаешь что-то хорошее другому, потом делают тебе.       — Но ты не спросила, нужно ли мне это хорошее в обмен на такую цену. Какую? — Он вздохнул. — Власть надо мной. Власть всегда была у отца, и никто не смел попрать ее явно, но ты нашла обходной путь. Меня злило твое отношение к богине, соблюдение обрядов и правил, бесконечные молитвы и искоренение страстей. Потому что я не видел счастливого человека, которому светло и спокойно в его вере. Зато я видел, как ты с ее помощью поднимаешься над остальными. Ты правильнее и чище, а значит, ближе к богине и лучше знаешь, чего она хочет. И ты права, а я нет. А все это маскируется под смирение.       — А ты что, лучше? — воскликнула Лора. — Ты ведь тоже завоевывал власть, только с помощью своей проклятой магии. Пока не появился Матисс, это был твой любимый способ показать, что ты значимее и лучше меня. И отец все делал ради тебя, все! А меня уговаривал потерпеть и подождать, когда наконец ты прославишь нашу семью. Дождалась… И даже когда я осталась одна и так много сделала для Гафельда, я все равно не имела права на первые роли. Только чужая тень, помощница, человек, чье мнение всегда на втором месте. Ты у нас борец против несправедливости — так почему тебя не возмущала эта?       Хейан раздраженно рубанул рукой воздух и замолчал.       — Но я тоже хотела бы, чтобы у тебя все хорошо сложилось, чтобы ты был счастлив.       — А точно у меня? — срывающимся голосом воскликнул он. — Или, может быть, у какого-то другого Хейана, который наконец прекратит свои глупости и выберет то счастье, которое ты считаешь нужным?       Лора побледнела, губы ее сложились в прежнее выражение оскорбленного достоинства, затем дрогнули, сморщившись, как у готовящейся зареветь девчонки.       — А ты, — выговорила она с явно прорезавшейся в голосе обидой, — разве не повторил бы поступок Аргаста для той Лорелай, которая предала бы свою суть, чтобы встать на твою сторону?       Оба замолчали, глядя друг другу в глаза. Настолько разные, что готовы были до конца сражаться с чем-то, что для другого составляло главную ценность. Настолько близкие, что выбрали яростное отдаление, чтобы не разрушить друг друга, как это в свое время сделали Хейан с Матиссом.       — И что же теперь? — глухо произнесла Лора. — Все светлое, что было у нас, ничего не значит? Мы не готовы ничем жертвовать, чтобы исправить эту пропасть?       — Все светлое, что было у нас, и есть проблема, — с каменным выражением лица отозвался Хейан. — Иначе мы давно отпустили бы друг друга. — Снова наступило молчание. — Куда ни взглянешь — всюду все поломано. И всюду зло и добро мешается в сплошной клубок. Я слишком устал. Может ли вообще быть, что это все закончится чем-то хорошим?       Она устало вздохнула, переводя взгляд в потолок.       — Я хочу на это надеяться.       Хейан смотрел на неживого Матисса, и по всему телу одновременно проходили волны холода и пульсировали очаги жара. Что-то невыносимое грызло грудь, требовало неосуществимого, раздирало душу до самой глубины.       — А я не могу надеяться, — чужим голосом выговорил он. — Все это такое… Огромное, болезненное, уничтожающее тебя изнутри. У меня нет ни времени, ни сил на надежду. Только на борьбу. Я не понимаю, как во что-то верить и не сойти с ума. То, что делали отец и Матисс, причиняет мне большую боль, я ненавижу их за это, и я не могу принять, что в них было что-то хорошее. Я не ты и не Лилиан. Я не хочу мириться — только ударить в ответ.       — Моя оторванная часть прекрасно тебя понимает, — ее губы скривились. — Ты можешь ударить. Ещё раз и ещё. Можешь сокрушить своего врага, утопить его в боли и сказать, что наконец-то твои страдания отомщены. Но твоя рана так и останется, и чужая кровь не закроет ее. И с каждым ударом, отдающимся глухой болью у тебя в груди, ты все больше запомнишь, что ты уязвим и можешь опираться лишь на то, что ответишь страшной местью.       — Пусть так, — прошептал Хейан. — Я не умею по-другому.       Он сжал ладонь на рукояти меча и стремительно вышел прочь, в туманную равнину внутренней стороны. Дуэль была назначена в заброшенном храме, том месте, где время шло синхронно с наружной стороной. Чтоб преодолеть разный ход времени, Таргисс с участием коридора — разумеется, по просьбе Лоры — создал интересное плетение. За пятнадцать минут до полудня оно проявлялось рядом с Хейаном и открывало ему дорогу в тот храм, чтобы лишний раз не плутать по дорогам изнанки. Сейчас он собирался идти сам, не дожидаясь заклинания. Но, удивительное дело, оно уже повисло в воздухе, отчасти похожее на портал, отчасти — на пыльное зеркало. Не успел Хейан приблизиться, как это плетение окружили серо-желтые призрачные фигуры, слипаясь вокруг него в огромный ком.       — Эй, прекратите, — воскликнул Хейан, бросаясь к ним и срывая с рук жалкие наброски атакующих заклинаний.       Ком с влажным треском лопнул, разлетевшись на кусочки вместе с порталом. До поединка оставалось пятнадцать минут, а дорога теперь пролегала через самые разные области изнанки, каждая из которых имела свой ход времени. Хейан бессильно выругался.       А между тем туман вокруг сгущался, и темные фигуры спускались с неба, словно по лестнице. Тонкие крылья трепетали за их спинами, а затем отваливались и медленно планировали на землю. Следом падали и призраки. Безликие, бессловесные, бездушные сгустки той же силы, что бушевала внутри него. Запертые на целый век между жизнью и смертью, они требовали возмездия. Хейан ощущал, как разряды этой силы выливаются из алого камня на рукояти меча и проходят по его телу, превращая его в один сплошной огонь. Он ненавидел человека, искалечившего его жизнь, и ненависть должна была прогреметь, взорваться, испепелить все, что приносило ему боль… то есть и его самого. Для нее не существовало будущего. Только схватка, в которой один должен был наконец победить.       А потом Хейан почувствовал все ту же боль, разрывающую его на куски. И страх, и робкое глупое желание жить, а не сгорать. Он застыл, не в состоянии двинуться с места, не понимая, чего на самом деле хочет. Время то ли остановилось, то ли бежало, в безумном темпе отсчитывая секунды. Кажется, Хейан опоздал всюду, в том числе на собственную жизнь и любую возможность сделать ее мало-мальски счастливой.       Над туманной равниной послышалось тихое пение. Это был голос Лоры, глубокий и печальный, и мелодия из их далекого детства. О, как любил ее пение отец, а затем и Матисс! Чудесные были вечера, когда она исполняла старинные баллады и гимны луне. Хейан вдруг вспомнил один из таких вечеров, когда Матисс выпил слишком много вина и, обняв его за плечи, бессвязно шептал:       — Как же трудно… Кажется, мой дар ещё и проклятие. Как будто для того, чтоб я мог делать невозможное, из меня… вытащили какой-то важный элемент. Хейан… помоги мне, пожалуйста… Ты прав, они все меня ненавидят. Но ведь ты — ты всегда со мной, да?       При мыслях об этом ему стало трудно дышать. Все мешалось в уродливый шипастый ком: надменная усмешка Матисса, их обычное рукопожатие, его гримаса ярости, его слишком прекрасная магия, его бессознательный шаг вперед, чтоб закрыть их с Лорой от призрачного чудища с изнанки. Словно это был не один Матисс, а множество разных людей. Осколки души, разбросанные по всей внутренней стороне, плясали и перемешивались друг с другом. Тот, кто всегда был образцом для подражания, тот, кто мечтал подчинить и изменить тебя, тот, кто безмерно нуждался в помощи, тот, кто неумело и исковерканно — все же тебя любил, тот, кого так же неумело и порывисто любил ты…       Хейан закричал, пока голос его не превратился в хрип.       — Я не могу, не могу, не могу, — в отчаянии прошептал он. — Не могу принимать все хорошее и чувствовать себя в безопасности, пока хоть часть тебя жива, Матисс. Пока на меня давит этот идеал, превосходящая сила прекрасного и более достойного, требуя вывернуться наизнанку, чтобы ей соответствовать. Не могу жить, пока не победил и не уверился, что больше тебе не проиграю. Ты заставляешь меня каждый раз чувствовать, что я хожу по краю пропасти — по краю смерти. И либо я избавлюсь от этой угрозы, либо умру вместе с тобой.       Небо темнело. Вдалеке гудели раскаты грома. И среди них до Хейана вдруг донесся спокойный голос Раймонда Эрраго: «Я всего лишь проиграл дуэль. Ты можешь ещё раз ранить меня, унизить или даже убить, но не заставишь признать твою правоту или подчиниться тебе. Я знаю, что такое истина, и знаю, что поступал правильно. И, кажется, хотя я и проиграл, но я сильнее тебя».       «Ты думаешь, в этой любви — твоя слабость, — зазвенели в памяти слова Лилиан, — но я не представляю, насколько сильным можно быть, чтобы после всего случившегося продолжать любить. Не закрыться, не исчезнуть, а светить другим. Этот свет… Он ведь куда сильнее и ненависти, и смерти». А Лора пела, и ее голос словно просил Хейана: «Пожалуйста, не уходи во тьму, я не хочу, чтобы ты пострадал, я хочу, чтобы ты жил».       Он почувствовал, как по щекам текут горячие слезы. И что-то совсем слабое и глупое внутри вдруг поверило, что для него возможна жизнь, возможно будущее, возможно что-то хорошее даже после всего, что должно было разрушить его до основания. И когда Хейан это осознал, меч в его руках раскалился до боли, вспыхнул… и потух, падая на землю.       Призраки, обступившие его со всех сторон, становились светлее и прозрачнее. Темные дыры вместо лица заменялись на просвечивающие черты множества людей. В них больше не было этой огромной силы, которая приковывала их к изнанке, не позволяя уйти в последний путь. Призраки расступились, образуя перед ним дорогу до выросшей в воздухе двери. Хейан медленно поднялся и бросил последний взгляд на меч. В его рукояти вместо алого огня была алая роза.       — Дух грота ждет тебя, — зашелестел многоголосый шепот посреди призраков. — Иди наружу и ответь ему.       — Наружу? Как так? — ахнул Хейан. — Я опоздал, поединок уже случился, и грот прошел сквозь полотно?       — Иди же, — настаивали призраки. — Дух ждет тебя в тронном зале Гафельда.       Если так, то кто выступил за него? Ну не Раймонд же с его рукой. Но и не Таргисс точно, да и Лилиан с Гесме едва годились. Вспомнились долетевшие до него слова о проигранном поединке — проклятие, Раймонд, как обычно, полез всех спасать. Лишь бы для него это хорошо закончилось. Хейан растерянно посмотрел на свое оружие, которое, кажется, стало просто куском металла, а потом решительно шагнул к двери и распахнул ее.       Проход вел в тронный зал, где на возвышении красовался дух грота собственной персоной. Он сосредоточенно работал над огромным плетением, развернувшимся в воздухе. Это было даже не облако и не колокол, а многомерная фигура, похожая на удивительное здание, которое соткали из тончайшей сети магии. Нити, переплетаясь меж собой причудливыми узлами, создавали целые арки и перекрытия. Все казалось выверенным, идеально ровным, отдельные части прекрасно сочетались между собой, не создавая нигде деформаций.       При виде этого Хейан ощутил прежнюю пронзительную боль в груди — там, где сидело глубоко укоренившееся чувство собственной никчемности.       — Ну вот мы и встретились, — грот-Матисс изящно спустился по ступенькам от трона. — Жаль, ты струсил и опоздал на дуэль, но у нас с тобой ещё все впереди. Видишь вот это? — он повернул голову к удивительному плетению. — Мое изобретение. Воплощение гармонии и баланса. Я окончательно открыл источники, и, пускай Гафельду сложно снова к ним приспособиться, это прекрасное заклинание поможет вернуть баланс. — Матисс усмехнулся. — Сто лет империя ждала именно меня. И дождалась. А тебе я обязался не мстить, впрочем… Ты сам прекрасно понимаешь, насколько передо мной виноват. И понимаешь, что процесс должен завершиться, а тебе все равно предстоит стать частью грота. Частью вот этой великолепной силы, — он снова посмотрел на свое творение. — Это то, о чем другие могут только мечтать. Твое спасение и благословение. И если ты откажешься от былой глупости и упрямства, признаешь, что все это время ошибался, и примешь власть луны и грота над собой, — то я готов тебя простить.       В висках Хейана бешено стучало. Множество противоречивых чувств вгрызалось друг в друга. Могущество и гармония, заключенные в магии грота, давили на плечи, требуя склонить перед ними голову и наконец ощутить огромное облегчение в признании себя неправым. Смыть позор отвержения и протеста, вернуться под крыло той великой и мудрой силы, которую он безрассудно пытался свергнуть, понести тяжесть вины и наказания и ощутить неизмеримую благодарность за то, что к нему так милостивы. Хейан ненавидел возвращаться, но почему-то делал это каждый раз. Все удивительным образом складывалось именно так, что он сжигал мосты, а потом возвращался на другой берег вплавь, мокрый и выглядящий крайне жалко.       Хейан закрыл глаза, представляя, как в очередной раз сдается и решительным движением отсекает в себе все темное и неправильное… самого себя. А потом открыл глаза и сделал шаг вперед.       — Нет, Матисс. Я беспомощен перед тобой, как и всегда. Я не могу свергнуть тебя, опрокинуть твою власть и уничтожить то, что причиняет мне боль. Но я могу жить дальше, даже несмотря на то, что во мне нет и грана того идеала, на который способен ты. Я имею право жить, даже если я совершенно не соответствую твоим желаниям. Я — это я, а ты — это ты. И как бы тебе ни было больно от того, что я тебя бросаю, когда ты не способен без меня справиться, — я не могу. Прости, — его губы задрожали. — Я люблю тебя. Но — нет.       Грот-Матисс застыл, глядя на него с выражением наивной растерянности, совершенно не присущим могущественному духу. Мир вокруг кувыркался, голова кружилась, горло сдавливало, а Хейан видел только это лицо, полное страдания. Как будто Матиссу в грудь вогнали клинок, и он не понимал — за что. Это обрушивалось на Хейана ещё сильнее, чем гармоничность магии. Он стиснул зубы. Мертвенный холод подступил к сердцу.       — Хейан! — воскликнули позади два голоса.       Он обернулся: из открытого с изнанки прохода спешили Лора и… Матисс. Ещё один, без пугающей белизны в глазах, такой знакомый, в одежде из их века, раскрасневшийся от волнения.       — Хейан, держись, я с тобой! — крикнул он.       В ушах отчаянно зазвенело. Хейан переводил взгляд с одного Матисса на другого, и в бешеном грохоте, который отбивало его сердце, медленно приходило осознание, что это и впрямь один и тот же человек.       Тем временем Матисс увидел великолепие плетений посреди тронного зала, и его лицо перекосилось. Он схватился рукой за воротник, задыхаясь, и глаза выражали… ту же боль, которую чувствовал Хейан, когда видел чужое мастерство. Это было так странно. Ведь Матисс сам создал это! И так закономерно, потому что в его душе тем же похоронным набатом звенело: «Ни одна победа не отменит случившихся поражений, не отменит того, каков ты. Единожды недостойный — недостойный навсегда». Хейан в изумлении смотрел на своего друга, который не мог перенести созданного им идеала. Эта красота и гармония не давали ему силы, а точно так же требовательно давили, укоряли за все недостаточно прекрасное. Все, чем он был.       С глухим стоном Матисс опустился на колени. А затем и дух грота издал пронзительный крик. Дыра в его груди становилась все больше, в стороны бежали тонкие трещины, сыпались мелкие и крупные осколки. Личина человека осыпалась, пока не осталась только безликая желтая фигура с тремя алыми шрамами на груди.       В воцарившейся тишине позади Хейана раздался легкий перестук копыт. Прямо по тронному залу ехала маленькая девочка верхом на жеребенке. Остановившись в центре, она слезла и приветливо улыбнулась:       — Кажется, здесь много говорили о воле луны? Луна наконец-то пришла.