Глава LV. Дружеское угощение

      В ту ночь Барадун так и не явился домой, оставив Златорогов попечению приходящего слуги — Изабеллина, который лишь выиграл от такой замены, ведь хлопот от гостей было куда меньше, чем от господина.       Спустившись в гостиную, Шира первым же делом осведомилась у слуги о Барадуне. Юный эльф привычно тряхнул головой, отбрасывая светлую челку на левую сторону, и хорошо поставленным голосом сообщил, что Его Чародейства в доме не обнаружено. Через десять минут спустился Яррис и обратился к слуге с тем же вопросом, чтобы получить тот же ответ. Еще через пять минут к родителям присоединился Амаррис. Действуя на опережение, хоть и слегка против этикета, Изабеллин поспешил объявить ему, что господин до сих пор не вернулся. Амаррис поднял на него удивленный взгляд.       — Он ведь часто не приходит ночевать, меня это не касается.       Гостиная, в которой собрались Златороги, была обставлена роскошно, но в минималистичном стиле, а сад за стеклянными дверьми — напротив, при крошечном размере вмещал в себя и мраморный фонтанчик, и золоченые скульптуры, и мозаичные горшки для экзотических растений: бегоний-хамелеонов и поющих непентесов.       — Я больше беспокоюсь за Боба, — сказала Шира, потерпев неудачу в попытке удобно устроиться на диванчике без спинки.       Яррис, который выбрал себе в качестве сидения кресло-чемодан без ручек на изогнутой металлической ножке, в конце концов закинул ногу на ногу и сцепил руки на колене.       — Тут мне нечем тебя утешить.       — Знаю, он должен быть тебе несимпатичен, но…       — Вовсе нет. Я составлю о нем мнение, когда мы познакомимся.       Уверенное «когда» прозвучало обнадеживающе, и Шира слегка улыбнулась. В этот момент дверной звонок разразился кряканьем, а вскоре из коридора послышалось громогласное:       — Как — не дома? Опять назначил встречу и забыл? Ну в таком случае мы подождем его здесь. — Хельгар, отодвинув слугу в сторону, вошел в комнату и застыл на пороге, вперив взгляд в Ледоруба. — Яррис?! Живой, чертей мне в печенку!       — Привет, дружище. — Яррис поднялся с места.       Сойдясь на середине комнаты, волшебник и чародей крепко пожали друг другу руки. Следом за Хельгаром в гостиную вошла Гвендолин. Ее щеки покрылись румянцем, но не от встречи с Златорогом, а от осознания, что на нее в этот момент направлен не один испытывающий взгляд. Гвэн повернулась к Шире. Шира кивнула и улыбнулась.       — Значит, это правда, — промолвила волшебница, — какая радость для всех!       Ей не успели ответить, так как дверной звонок снова закрякал. На этот раз явился Ган в механическом кресле на колесиках.       — Ледоруб! — хрипло воскликнул он, приподнимая щетинистый подбородок над плотным воротником. Глаза волшебника скрывались за инженерными очками с множеством приспособлений: увеличительных и распознающих стекол, гипнотических экранов и синаптических излучателей. — Я думал, ты окончательно сгинул. Как тебе вечно удается выходить сухим из воды?       Правое веко Ярриса дернулось, по губам скользнула усмешка.       — Располагайтесь, мастер Ган. Мы, так же как и вы, ожидаем Верховного чародея.       Голосистая дверная кряква контрастировала с дорогим и изящным убранством комнат, свидетельствуя о том, что Верховный чародей успел здесь обжиться. Ее надрывный клич оповестил о прибытии нового гостя — полуэльфа Киллиана Баккаты, магистра Ордена Ограждения. Бесшумно войдя в комнату, Киллиан окинул присутствующих задумчивым взглядом и слегка поклонился. Кресла ему не нашлось, так что Златороги одновременно поднялись со своих мест. Со словами: «Попрошу принести чай», — Шира выскользнула из комнаты, и магистр опустился на ее место на краю диванчика, рядом с Гвендолин и Хельгаром. Все взоры обратились на нового гостя, но тот их будто не замечал. Наконец после некоторого раздумья он обратился к Яррису:       — А вы ведь, кажется, мастер по прозвищу Ледоруб? Простите, если ошибся — мы не встречались долгое время.       — На то были объективные причины, — откликнулся Яррис, с трудом подавляя усмешку.       — Да ведь его похитил Владыка! — вырвалось у Гана. Раздраженно проворчав что-то себе под нос, он хлопнул по ручке механического кресла, и из прикрепленного к спинке сундучка с шелестом вырвалось несколько слоев плотно уложенного шелка с ремнями и бечевками. Хрипло кашлянув, Ган отыскал и принялся крутить крошечную рукоятку: парашют начал медленно заползать обратно в сундук.       — Как ты спасся? — спросил Хельгар. — Думаю, мы все хотим это знать.       — Похоже, ваш опыт уникален. Орден Ограждения наверняка заинтересуется этим делом.       — Увы, ничего особенного я не могу сообщить. — Яррис плотнее сцепил пальцы поверх колена. — Я находился в забытьи. Что касается моего освобождения, то…       Они с Широй не единожды возвращались к вопросу о том, как лучше объяснить произошедшее посторонним. Яррис хотел вернуться к прежним делам и связям, покорить Калабор и занять достойное место в одном из Орденов, так что ему стоило беречь репутацию и сохранять службу Владыке Кошмаров в тайне. Конечно, он действовал тогда против воли, не осознавая себя, но доказать этого не мог. Не мог он и соврать сыну или исказить правду перед его лицом, так что приходилось выкручиваться. Шира обещала поддержать его во всем.       Она как раз скользнула в комнату, не привлекая к себе внимания, когда Златорог произнес:       — Один человек, который попросил не называть его имени, пожертвовал очень многим, чтобы вырвать мои тело и душу из хватки Плана Теней. Это его особые чары, особая сила, о которых он не желал бы распространяться, так что об исследовании, увы, не может идти и речи. Даже я сам, будучи практически полностью лишен памяти о пребывании в ином мире, не могу являться свидетелем в этом деле. Конечно, я готов пройти любую проверку на подверженность Тьме в любом из дружественных нам храмов.       Лицо Ярриса сохраняло невозмутимость. Он старался не смотреть на Ширу, чтобы не выдать боль, которую им довелось испытать, и глубокое чувство благодарности. Но позднее, когда гости увлеклись обсуждением его спасения и собственными теориями на этот счет, Яррис отыскал взгляд Ширы и едва заметно улыбнулся. Она, находясь в тени, могла позволить себе улыбаться шире и не скрывать глаз, подернутых пеленой светлой грусти.       Так в магическом сообществе зародились слухи о том, что Ярриса спас Барадун.              Храм Маэдры на вершине невысокого Медолесского холма окутала ясная октябрьская ночь. Свет еще горел внутри, позволяя витражам сохранять яркость красок, но мозолистая рука самого трудолюбивого жреца во всем Азериме уже гасила свечи одну за другой. Справившись с этим нехитрым делом, Грег в последний раз окинул пустую, погрузившуюся во мрак залу придирчивым взглядом и повернул к выходу.       — Ай! Мать моя Маэдра, какого хрена ты меня так пугаешь?! И, кстати, говоря «хрен», я имел в виду корнеплод…       Силуэт Барадуна вырисовывался в широком арочном проеме на фоне ночного неба.       — Здравствуй, Грег. — Верховный чародей сделал несколько шагов, но смотрел при этом как-будто не на друга, а на скромную статую Матери Сущего, возвышающуюся на пару футов над алтарем.       — О, ты вошел! Воздержание от вина сработало!       — Тебе не кажется, Грег, что храм пора подновить?       Жрец поднял брови.       — Подновить? Вообще-то, мы не так давно отстроили его заново, после того как он был полностью разрушен тобой. Впрочем, если желаешь пожертвовать средства на ремонт… Я тут подумал, кое-что еще можно сделать. Много чего.       Барадун щелкнул пальцами, и пламя сотен свечей вспыхнуло одновременно.       — Как всегда, зря возился, — вздохнул Грег.       В следующую секунду посох чародея обернулся большой кистью, а в его свободной руке возникло ведро со сливочно-белой краской.       — Займемся стенами? Я наколдую еще одну кисть для тебя.       — Вообще, я закончил все дела на сегодня и собирался мирно поужинать дома. Уже довольно поздний час, а мне еще готовить…       — Хорошо, тогда держи кисточку поменьше.       — Это… как это должно мне помочь?!       — Я забочусь о тебе, а ты недоволен? Не ты ли говорил, что мне нужно помириться с Маэдрой? — Барадун поставил ведро у стены, обмакнул кисть и, роняя на пол тяжелые капли, прочертил первую полосу. — Так и будешь стоять? Разве не ты главный жрец этого храма?       — Ладно, я помогу немного, но ты же понимаешь, что тут работы не на пару часов? Осторожно, не заляпай скамью! И с чего это тебе вздумалось… При таком освещении разве покрасишь нормально?       Скинув мантии, жрец и чародей красили стены. Первый смирился с судьбой и перестал ворчать, а второй бодро насвистывал. Все же Грегу подумалось, что его приятелю не так весело, как он пытается показать.       — А все-таки зачем ты… Эт-то что еще такое?! Барадун!       Барадун нарисовал на стене огромный продолговатый предмет, которому вовсе не подобало там находиться.       — А что? — поинтересовался он с невинным видом. — Я просто обозначил контур, внутри которого собираюсь все закрасить. Видишь? Вот так.       — Это все еще похоже…       — На что?       — На то, что символизирует твой средний палец!       — Не понимаю, о чем ты.       — Ты же мне его раньше постоянно показывал. Специально переносился в Медолесье, чтобы мешать мне общаться с авантюристами!       — Что я показывал?       Грег было вытянул руку, но затем быстро сжал ее в кулак.       — Ладно, я знаю, чего ты добиваешься.       — Чего же я добиваюсь, Грег?       — Только ты мог заявиться сюда среди ночи и заставить меня красить храм, чтобы нарисовать на его стенах непотребный орган и доводить меня! — Жрец плюхнул кисть в ведро и отряхнул руки. — На, сам развлекайся, а я пошел готовить ужин.       — Нет, Грег, постой! Это всего лишь невинная шутка — вот, посмотри, теперь я скрыл его полностью.       Грег окинул взглядом влажный белый прямоугольник посередине стены.       — Так лучше?       — Лучше, — неохотно отозвался жрец, снова берясь за кисть.       — Даже если ты знаешь, что он все еще там? — вырвалось у Барадуна, и он расхохотался.       Разъяренный Грег шлепнул Верховного чародея кистью по голове, и завязался настоящий бой, после которого оба сделались похожи на гренки, обмакнутые в плавленый сыр. Лужи и пятна краски были повсюду, а вот в ведре ее осталось совсем немного. Барадун, повалившись на скамью, кудахтал от смеха, Грег упал рядом, слишком истощенный, чтобы продолжать возмущаться. Отдышавшись, он спросил:       — Так зачем заявился?       — Я в самом деле хочу заслужить прощение Маэдры. Так что помоги мне докрасить хотя бы этот участок стены, а дальше я закончу сам.       — Думаешь я оставлю тебя в храме на ночь одного?       — А что, ты полагаешь, я могу сделать?       — У меня воображения не хватит представить, но уверен, многое. Пойдем лучше ко мне ужинать?       — Не сегодня, Грег. Давай, поднимайся, ленивая жопка, можешь хоть немного постараться для своего же храма?       Истратив силы в жаркой борьбе, жрец и чародей лениво возили кистями по стене, пока Барадун не прервал воцарившуюся вновь торжественную тишину храма:       — Знаешь, Грег, я бы хотел, чтобы через много-много лет — если ты еще будешь жив, конечно, — думая о своем лучшем друге, ты вспоминал эту волшебную ночь.       — А при чем здесь Бэйлин? Или ты про Боджера?       Лицо Верховного чародея вытянулось.       — Ты ведь специально дразнишь меня, да, Грег? Мы ведь оба знаем, что я твой самый лучший друг навсегда!       — Ну… — Жрец пожал плечами.       — Что — ну?! — Барадун выпрямился, отставив кисть в сторону. — Договаривай! Подтверди, что именно я, Верховный чародей Барадун, твой самый лучший друг навсегда! Скажи это вслух!       — Даже не знаю, — сонно отозвался Грег, зевая во весь рот. — Можешь так думать, если хочешь.       — А ты скажи!       — А потом что? Заставишь на стене написать? Ты за этим краску приволок?       — Ну скажи, — капризно протянул Барадун, — трудно тебе, что ли?       — Ох, ладно, только бы ты отстал. Ты мой самый лучший друг навсегда — доволен?       Чародей широко улыбнулся.       — Наконец-то ты это признал, после стольких лет!       — Потому что ты меня попросил.        — Можешь так думать, если хочешь, — торжествующе откликнулся Барадун и, насвистывая, щедро мазнул по стене.       Грег наблюдал за ним целых два часа, ожидая еще какого-нибудь подвоха, но чародей вел себя как паинька. Наконец, едва не задремав на корточках над ведром с краской, жрец согласился уйти домой.       — Я оставляю тебе ключи от храма — ох, не вздумай что-нибудь натворить! Погасишь свечи, уберешь за собой, запрешь хорошенько двери. Если станешь молиться, помни, что богиня читает твои мысли и не думай… всякое.       — Ладно-ладно.       На пороге жрец остановился и, терзаемый подозрениями и угрызениями совести, бросил последний взгляд на трудящегося в поте лица товарища. Усердие Барадуна настораживало Грега больше всего.       Убедившись, что Грега и след простыл, Барадун набрал побольше краски на кисть и вывел крупными буквами в проходе между скамьями: «Я ГОТОВ!»              Отерев тыльной стороной ладони пот со лба, Верховный чародей решил обвести надпись еще раз и опустил кисть в ведро. Лишь в последний момент Барадун заметил, что посох принял прежний облик, поэтому не успел остановить руку, однако навершие вместо густой жидкости опустилось во что-то мягкое и невесомое, как волокна хлопка или пух одуванчика. Белая пушистая масса начала быстро прибывать, расползаться и разлетаться во все стороны. Барадун крепче перехватил посох, но не смог достать его из ведра — тот словно пустил корни в каменную плиту и вдруг зазеленел, как деревце по весне. Барадун обернулся в поисках мантии, но там, где она лежала, скамью пробила молодая трава.       Сердце часто забилось в груди Верховного чародея. Охваченный волнением, он больше не шевелился, полностью отдаваясь во власть того, что вот-вот должно было произойти.       — Сделаешь это прямо сейчас? — печально усмехнулся Барадун, глядя, как залу затягивают пушистые облака и отовсюду лезут пружинистые сиреневые папоротники. Набрав побольше воздуха в легкие, чародей уставился на статую и завопил, что было мочи: — Я лишь пришел узнать об условиях сделки!       В этот же миг все переменилось, как по щелчку пальцев, и Барадун обнаружил себя на лужайке у ручья под бескрайним лазурным небом. Это место не было похоже на то, что он видел во снах и откровениях — здесь повсюду витала жизнь. В траве копошились грызуны и насекомые, стрекотали кузнечики, по небу проносились птицы, звенел ручей и что-то плескалось в его водах. Солнца не было видно, но это измерение было равномерно напоено его нежными лучами.       Барадун полной грудью вдохнул запах воды и луговых цветов — так пахло на Материальном плане в его самые цветущие дни, а здесь — всегда.       — План Жизни, — улыбнулся чародей, — давно не виделись.       — С тех пор как ты помог мне одолеть Владык Огня, — отозвалась Маэдра, являя себя в облике молодой пастушки. Ее распущенные волосы, русые с зеленоватым оттенком, украшал простой венок из белых и розовых маргариток, светлое платье оставляло полностью открытыми слегка загорелые руки и доходило лишь до середины бедра.       Несмотря на легкомысленный образ, богиню едва ли можно было спутать с обычной девушкой: на ее одухотворенном лице лежала печать извечной чистоты, а глаза сияли совершенной любовью.       Барадун потерял дар речи и счет времени. Он всегда хранил в сердце воспоминания о Маэдре, но каждый раз, встретив ее вновь, вновь изумлялся. Ему хотелось порхать вместе с бабочками, прыгать с кузнечиками, летать с птицами — раствориться в этой идиллии, запеть с ней в унисон.       Ласковая улыбка расцвела на лице Маэдры. Тая под ее теплыми лучами, Барадун и сам заулыбался.       — Я пришла к тебе — такой и именно здесь, — чтобы снять тяжкий груз с твоей души и объясниться на том языке, который тебе ближе.       — Да, — откликнулся чародей, усилием воли стряхивая с себя очарование Жизни и сосредотачиваясь. — У меня накопилось много вопросов, так что я… пришел к тебе, хоть и не сразу. — Губы Барадуна скривились. — Почему ты отталкивала меня?       Легкое облачко пронеслось по лицу богини, ее ресницы дрогнули.       — Разве все было именно так? Я не могла пробиться сквозь обиду и недоверие и отыскать путь к твоему сердцу, хоть и пыталась. Я неоднократно вкладывала истину в уста моего жреца, но ты был глух к нему.       — Грег?!       — Я посылала тебе знаки: любовь и восхищение прекрасных женщин, ясную погоду, доброе здравие, — в надежде, что ты снова почувствуешь себя как дома, в безопасности, но не смогла превозмочь твое ожесточенное отчаяние.       — Ты обрушила на меня здание храма!       — Это было лишь отражением храма, рухнувшего в твоей душе.       — Но я искал, звал тебя! Я даже бросил пить!       — Мне пришлось лишить тебя этой радости, чтобы твой ум прояснился.       Барадун мотнул кудрявой головой.       — Видимо, это не очень помогло, потому что я все еще глуп. Объясни мне, как младенцу, каковы условия нашей сделки? Как быстро ты будешь забирать мою жизнь и хватит ли ее, чтобы отделить Азерим от Скайкрафта?       Брови Маэдры на мгновение взметнулись.       — Ты готов пойти на такую жертву? — спросила она голосом, полным нежного сочувствия.       Барадун взмахнул руками.       — Видит бог, я не хотел! Я не гребаный картонный герой, чтобы вот так, одним махом, решать все проблемы, но разве что-то еще можно сделать? Если я ничего не предприму — исчезну вместе со всеми; если сделаю хоть что-то — протяну, сколько получится.       Маэдра вздохнула — словно ветерок прошелестел.       — Но кто просил тебя о жертве?       — Ну… а разве не так решаются вопросы мироздания? Пожертвовать малым ради великого — это азбука, азы. Почему ты так улыбаешься? Хочешь сказать, я сам это придумал?       Богиня кивнула, мило поджав губы, а затем улыбнулась шире. Щеки Барадуна залил густой румянец.       — Я не понимаю…       Маэдра подошла ближе и коснулась часто вздымающейся от волнения груди чародея сквозь шелковую сорочку с разводами белой краски. Барадуну показалось, что солнечный луч задремал у него на груди; ему хотелось, чтобы теплая рука богини осталась там навсегда.       — Все наоборот, — промолвила Маэдра, глядя в глаза чародею. — Не ты умрешь вместе с этим миром — этот мир умрет вместе с тобой. Ты — его Сердце, разве Байкалион не говорила тебе?       — Я… я не слушал. Я не привык слушать кого-то кроме себя.       Богиня вздохнула и шевельнулась, собираясь оторвать ладонь от груди Барадуна, но он быстро накрыл ее руку своей рукой, пробормотав: «Пожалуйста!»       Этот простой искренний порыв тронул Маэдру — пальцами свободной руки она легко коснулась щеки чародея. Слезы, проступившие на его глазах, мгновенно высохли под лучами ее улыбки: Барадун почувствовал, что все его ошибки, все его несовершенства приняты и прощены без оглядки.              Они сидели на траве у самой воды, как обычные юноша и девушка, разгоняя мальков ступнями, распугивая стрекоз и водомерок. Маэдра наконец-то приноровилась к человеческой оболочке и смогла лучше облекать мысли в слова, хотя последние были так ничтожны, что передавали лишь их отголосок.       — Все началось, когда я осознала, что чувствую на себе твой взгляд. Ты смотрел на меня — из того, своего мира, полного остроты и вспышек. Я начала любоваться тобой в ответ. Ты был волшебным зеркалом, отражающим нечто новое для меня — Жизнь. Я не могла не сравнивать ее с тем, что меня окружало, я почувствовала ее дыхание на себе и силилась перенести его на других. Я посадила семечко, в которое, как мне казалось, я смогла поместить немного Жизни — из семечка выросло дерево. Я заговорила с тобой — ты мне отвечал. Наши души сплетались и расплетались, проникая друг в друга, и я все больше делала собственный мир похожим на лучшее, что обнаружила в тебе — девственную природу. План Жизни расцвел, как прекрасный цветок, а во мне зародилось дитя.       — Байкалион? Это моя дочь?       Маэдра тихонько рассмеялась.       — И да, и нет. Я вырастила ее в себе, благодаря тебе узнав, что это возможно. Она отделилась от моей души и оболочки, но в ней есть мысли о тебе. Ты вдохновил меня на ее рождение.       Барадун вздохнул с облегчением.       — Прости! Не подумай, что я рад этому — я рад, что могу не мучиться угрызениями совести как самый ужасный отец на трех Планах.       — Ты дорог ей — нам обеим. Это немного больше, чем отец — не нахожу подходящего слова.       — Что же было дальше?       Лицо богини омрачилось.       — Ты умер. Это было неожиданно и страшно. Я не могла тебя спасти там, но мне удалось соединить твою душу с моей и перенести ее сюда. Я держала ее на руках, пока она таяла, и это были самые ужасные мгновения! Нужно было торопиться, и я заметалась в поисках подходящего существа — они все тогда были неживыми. Мне показалось, облик Верховного чародея и его положение схожи с твоими: ты красив, мудр и любознателен, — и я поместила твою душу в него.       — О…       — Это было все равно что посадить семечко — ты вырос и расцвел. Но на этот раз я вырастила не дерево, а Сердце. Твоя душа пульсировала, испуская волны Жизни, меняя этот мир. Он оживал у меня на глазах — везде, где тебе доводилось побывать. А затем случилось новое чудо — от твоих касаний (я имею в виду душу, а не тело) в людях начали загораться светлячки. Они росли, набирали силу, видоизменялись — и становились уникальными, но каждый нес в укромном уголке что-то твое. Лучи твоей души пронизываю весь этот мир — все Пять Планов, но больше всего тот, где ты пребываешь — Материальный план.       — О… — повторил Барадун. — Но разве одной человеческой души достаточно, чтобы оживить целый мир?       — Как достаточно искры, чтобы разгорелся пожар. Сама суть Жизни в том, что она растет и развивается. Она прорастает во все Пять Планов, в наше прошлое и будущее.       — Ну значит, я уже не особо-то и нужен?       — Ты создаешь импульсы, зажигаешь новые души. То, что уже появилось, продолжит жизнь без тебя, но появится ли что-то еще? Может, мы увянем, как цветок, лишенный корня, до того, как дадим семена.       Барадун усмехнулся, представляя выражение лица Грега, если бы тот услышал восхваления чародея из уст самой Матери Сущего.       — Забавно слышать, до чего я важная персона. Изображать — это одно дело, но вот так, на самом деле… Многовато для одного человека. Так значит, закрытие серверов нам никак не навредит?       Маэдра вздохнула.       — Этого предсказать я не в силах. Ты сам должен решить, обрубать ли нам старые корни или рана окажется слишком тяжелой.              Барадун вышел из портала прямо в центре гостиной и лишь чудом не отдавил Хельгару его огромные ноги. Поспешно и невпопад отвечая на приветствия, Верховный чародей решительным шагом направился к креслу в углу комнаты и схватил Амарриса за рукав мантии.       — Ты идешь со мной! — Предвосхищая вопросы и возражения, Барадун повернул голову в сторону Ярриса и громко пообещал: — Верну очень скоро в целости и сохранности!       Вспышка портала поглотила учителя и его ученика. Острый взгляд Хельгара уперся в старшего Златорога, пытаясь отыскать в выражении его лица признаки ревности.       — Ну как вам это нравится, под хвост мне вожжи? — прорычал Ган. — Я выпил бочку чая в ожидании этого красавчика — теперь меня будет неделю пучить!       — Разделяю ваше возмущение, — думая о своем, откликнулся Яррис.       Он искал глазами Ширу и обнаружил ее за стеклянной дверью, в саду, в компании Гвендолин. Лучница и волшебница беседовали, разглядывая непентесы.       — У вас такие далеко идущие планы… — нерешительно заметила Шира.       — Я знаю, о чем ты думаешь, и поверь, не раз думала о том же. Однажды он проявит худшую сторону своей натуры, мы расстанемся, и он меня возненавидит. Признаюсь, мысли об этом вводят меня в трепет. — Гвэн сдержанно улыбнулась. — Но к чему спешка? Мы лишь в самом начале пути.       Шира слегка пожала плечами в ответ, что должно было означать: «Кто я такая, чтобы судить?»       Красоты Плана Жизни могли кому угодно вскружить голову, так что в глубине души Барадун несколько опасался потерять многообещающего ученика, невольно подтолкнув его на стезю жреца. Однако опасения его, похоже, оказались напрасными: Амаррис глазел по сторонам, разрумянившись и чаще дыша, но сохраняя обычную серьезность.       «А еще он, кажется, не любит всякую мелкую живность», — припомнилось Верховному чародею.       Сначала они прогулялись под сенью златолистого дерева, отдаленно напоминавшего апельсиновое. В ветвях его созревал один-единственный сияющий плод.       — Это Древо Надежды — первое, во что Мать Сущего вдохнула Жизнь, — пояснил Барадун. — Плод на нем созрел и скоро попадет в достойные руки.       — Ясно.       — Что-то ты не слишком впечатлен, а?       — Нет-нет, — встрепенулся Амаррис, — просто удивительно! Не могу избавиться от мысли, что по мне что-то ползает.       — Наверняка ползает! — отрезал Барадун и потянул ученика к высокому холму.       Вершину его венчало раскидистое дерево с серебристым стволом и широкими темно-зелеными листьями. Крона была окружена радужным ореолом, а в ветвях носились золотистые, розовые и голубые светлячки.       — Это Древо Душ — сюда отправляются души умерших. И отсюда же они потом перемещаются в плод в утробе матери. Смотри, какие беззаботные, не знают, что их ждет! Ты был здесь однажды, после Дирка и до Амарриса.       — А кто такой Дирк?       — Какая теперь разница? Главное, держи подальше от Боджера свои семейные реликвии. Но привел я тебя сюда ради следующего Древа — Древа Мироздания. Вон оно, виднеется вдалеке, похожее на дождевую тучу.       Древо Мироздания, окруженное густым лесом, имело многоуровневую крону и при ближайшем рассмотрении оказалось хвойным. Его пушистые ветки и мощный темно-красный ствол напомнили Амаррису сосну. Корни Древа частично выходили на поверхность и клубились, подобно сказочным змеям.       — А теперь смотри внимательно, — велел Барадун.       Молодой волшебник нахмурился, и его радужные оболочки засветились ядовито-зеленым цветом, а склеры почернели.       — Ты видишь то же, что и я, и даже больше: ты видишь нити Плетения. Скажи мне, что не так с этим Древом.       Амаррис отвечал, поразмыслив:       — Оно состоит из двух частей. Первая часть — сухой корень, который дал жизнь этому дереву, но он отмирает. Вторая — живая плоть дерева, полная соков.       — И что это, по-твоему, значит?       — Мы — живое дерево. Часть нашего мира все еще покрыта высохшей оболочкой и никак не может отринуть ее и сбросить.       — А если отринуть ее силой, что станется тогда?       — Трудно сказать. Дерево может заболеть, если часть корня поддастся гниению. Но если обрубить сухой корень, образуется рана.       Барадун подергал кудрявую бородку.       — То есть ты мне никак не помог! — вырвалось у него.       Амаррис вздохнул, устало прикрывая глаза.       — Отдохни немного и поразмысли пока, как бы ты поступил на моем месте.       — Почему вы меня спрашиваете?       — Потому что я оптимист: надеюсь, что ты унаследовал ум отца и умение сочувствовать — матери.              — Они точно здесь? — оглядывая с холма ничем не примечательную деревушку, спросила Шира.       Яррис пожал плечами.       — В последний раз, как Амаррис связывался со мной, он упомянул, что они остановились в Медолесье. Это здесь.       — А это, должно быть, Храм Маэдры? Зайдем вознести молитву благодарности?       — Если хочешь.       — А ты сам не хочешь?       Яррис усмехнулся.       — Я не привык общаться с богами, — и, помрачнев, добавил: — только с божествами и Владыками. Но я попытаюсь.       В Храме царил ужасный беспорядок, все было облито и заляпано белой краской, а на полу красовалась жирная надпись: «Я готов!»       — Как-то Грег плоховато исполняет обязанности жреца… — пробормотала Шира.       Они с Яррисом отыскали чистую скамью, уселись и углубились в молитвы. Шира мысленно общалась с Матерью Сущего, и ей казалось, она все еще чувствует толику ее благодати на своем челе. Златорог не знал, что еще сказать кроме суховатого: «Спасибо за все». Он рассматривал витражи и косился на лицо Ширы, ожидая, когда та закончит молитву. Открыв глаза и перехватив его взгляд, Андермун рассмеялась.       — Ты словно школьник, не выучивший урок.       — В точку. Местное ученье мне не по уму.       Солнце пригревало, как в конце лета, так что Яррис и Шира не удержались и, расстелив плащ, уселись на склоне холма погреться в его прощальных лучах.       — Интересно, что там, в других реальностях. Может, все изменилось — после всего?       — Какая разница? Достаточно того, что мы здесь. Другие версии нас меня не интересуют.       — Но ты только представь других бедных Ярриса и Ширу, которым никогда не быть вместе — они сражаются друг с другом не на жизнь, а на смерть.       — Зачем мне это представлять? — невесело усмехнулся Златорог. Он отыскал и крепко сжал руку Ширы. — Я не хочу об этом думать.       — Ладно.       — Нет, расскажи мне — зря я тебя оборвал.       — Я думала о той тонкой нити, что нас связала.       — Считаешь это проявлением воли Матери Сущего?       — Нет. — Шира не удержалась от улыбки. — Считаю, она благословила нас Амаррисом.       Яррис рассмеялся, затем посерьезнел и вздохнул. Веко и уголок его губ несколько раз дернулись, пока он тесно переплетал свои пальцы с пальцами Ширы.       — То, что было тогда… Могло дать всходы или нет. Мы сами взрастили наши отношения, потому что хотели их. Откуда взялось желание? Мне неизвестно. Ты знаешь, я много лет жил в страхе за собственную жизнь. Затем я познал худший страх: потерять тебя. Не проси меня представлять те реальности, в которых я не могу держать тебя за руку — это слишком. Я всегда буду ждать тебя — здесь, в Гердоне или в Ледяной башне, — и всегда буду тебя защищать.       — А я всегда буду искать тебя и спасать.        На запястьях их соединенных рук на миг вспыхнули и тут же погасли браслеты, сплетенные из света зари. Яррис и Шира замерли от удивления, а затем переглянулись, задаваясь общим вопросом: не показалось ли?.. Не сговариваясь, они обернулись к Храму, чьи светлые стены алели в закатных лучах.       — Это?..       — Кажется, мы нечаянно обручились.       — Ну и хорошо.       — Да.       Яррису предстояло вернуться в Гердон и вплотную заняться добрыми делами, чтобы подготовить почву для голосования на грядущем Твэлне: Барадун прочил его кандидатуру в обновленный Орден Плетения. Шира собиралась отыскать друида, способного очистить Бихолдерс от смертельного сорняка, а затем встретиться с паладинами Ордена Защиты Детей. Оба знали: пусть дороги их иногда расходятся, но судьбы связаны неразрывно.              Тупоголовые рассыпались в догадках, отчего это Барадун устроил им совместный ужин в таверне Грега. Он пригласил Боджера, Грега, Боба и Ширу, пояснив, что их ожидает приятный сюрприз и награда за труды, однако, когда те, заинтригованные донельзя, явились после заката, на столе их вместо заморских блюд и горячительных напитков ожидали четыре блюдца с четвертинкой апельсина на каждом. Барадун восседал во главе стола, и глаза его искрились неподражаемым лукавством.       — Прошу, друзья, приступайте. Как вы понимаете, это необычное угощение.       Грег с подозрением осмотрел свою порцию и как знаток садоводства отметил, что этот фрукт не так уж и похож на апельсин. Боб потыкал дольку пальцем. Шира откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди и решив не притрагиваться к угощению без дальнейших объяснений.       Лишь Боджер, подхватив дольку, сразу же отправил ее в рот, быстро прожевал и проглотил.       — Нормально, — подытожил он невозмутимо.       Барадун хихикнул. Шира прищурила глаза. Грег, убедившись, что Боджер чувствует себя прекрасно, пожал плечами и последовал его примеру.       — М-м, довольно приятно.       Барадун выжидательно повернулся к Бобу и увидел пустое блюдце.       — Что? — Боб показал открытые ладони. — Я свою съел.       — Я не стану даже пробовать! — отрезала Шира.       — Вот ведь упрямица, ну ладно. Это был плод из самого Горнила Жизни — плод с Древа Надежды. Тот, кто его вкусит, обретет бессмертие, только и всего.       Грег поперхнулся. Боджер поскреб подбородок. Боб присвистнул.       — В самом деле? — недоверчиво переспросила Шира.       — Клянусь благословением Матери Сущего! А ты свой съесть не хочешь? Вечная служба у Верховного чародея — как тебе?       — Это такие условия? Боюсь, они мне не подходят.       — Ну, выбор у тебя небольшой.       Шира положила руку на стол и задумчиво побарабанила пальцами.       — Я могу передать ее другому?       Чародей недовольно скривил губы.       — Если ты снова решила жертвовать своими интересами ради Ярриса…       — Нет, я про сына. Когда он вырастет и станет хорошим человеком, предложи ему это, ладно? Божественный фрукт ведь не испортится?       — Что ж, это мне по душе!       Грег и Боджер в это время тихо переговаривались, затем кузнец достал кинжал и без лишних слов вонзил его в тыльную сторону ладони. Лицо Боджера скривилось, но он мужественно не издал ни звука.       — Обманул, естественно, — пожал плечами жрец. — Давай руку, сейчас исцелю. О, она быстро заживает, сама!       — Так и должно быть, — усмехнулся Барадун. — Но помните: если на вас сядет великан, такие раны сами не исцелятся. Я просто подарил вам долгую-предолгую жизнь без старения. Всего-то лишь.       Плод с Древа Надежды преподнесла Барадуну сама Маэдра. Она пояснила, что состариться и умереть он не может, но и полноценным богом не является.       — Если съесть один кусочек плода, он дарует бессмертие, — пояснила Мать Сущего. — Второй наделяет божественной силой. Третий — позволяет занять место на любом из божественных планов, а четвертый — заглянуть в будущее. Съешь плод целиком, чтобы узнать, как поступить с Древом Мироздания.       Барадун принял подарок, но рассудил, что уже бессмертен, силен и может переноситься на другие планы, а с будущим как-нибудь самостоятельно разберется. Он знал наверняка лишь одно: вечность без Тупоголовых — это скучно.              Барадун и Амаррис стояли на пригорке у залива Байтмур, медля, перед тем как перенестись к Горнилу Жизни.       — Что ты решил? — поинтересовался Верховный чародей. — Отсечем старый корень, разорвем связь со Скайкрафтом и вышвырнем приключенцев вон? Или будем ждать, пока они сами отвалятся?       — Мне не нужна такая власть. Я не хочу принимать подобные решения.       — Мама бы гордилась тобой, а вот отец — не знаю, не знаю.       Амаррис нахмурился.       — А сами вы разве ничего не решили? Вы ведь Верховный чародей.       Глаза Барадуна лукаво блеснули.              Метель заметала целые города, бесконечную равнину и окрестности Сосульки. На небе низко клубились тучи, и все жители Мертвой мерзлоты знали, что Ауриль творит какое-то колдовство.       Бобу стоило немалых усилий отыскать в заснеженной тундре Гринна по прозвищу Улыбака: бедолага как раз отбывал очередное наказание в облике полярной лисицы. Его нехило потрепали другие лисы, а йети едва не проморозил насквозь. Скуля и поджимая раненную лапу, Гринн вырыл в снеге нору и укрылся там, обессиленный и доведенный до отчаяния.       «Замерзну — может, и к лучшему, — думал жрец-колдун. — По крайней мере, никто больше не увидит мою уродливую физиономию».       Он засыпал, прислушиваясь к завываниям ветра, сквозь которые до его слуха долетал дорогой сердцу голос, зовущий по имени: «Улыбака! Улыбака!» И Гринн улыбался в полусне.       — Улыбака, чтоб тебя черти драли! — проорал Боб, стараясь перекричать ветер. Отвалив в сторону пласт снега, эльф дернул приятеля за шкирку. — Не спи, а то замерзнешь! Слышишь меня?       — Боб… — Морда полярного лиса растянулась в блаженной улыбке.       — Можешь расколдоваться?       — Могу, но Госпожа разозлится, если узнает.       — Вертел я твою госпожу на щупальцах Дэйва, ясно? А ну, принимай истинный облик! У меня тут портальный свиток — перенесемся прямиком в Гердон.       — Серьезно? Но Боб, как же моя хозяйка?       — У тебя больше нет хозяев, дружище. Кстати, на вот, подкрепись.       — А что это?       — Долька апельсина. Такого, знаешь, необычного.       — М-м, шладко, шпащибо. Что теперь?       Боб усмехнулся.       — Теперь? Теперь — что угодно, дружище!