8

Если бы Женя могла, она бы без оглядки убежала прочь от этого дома, от вечно ноющих и недовольных детей, от надменного деда, ото всей своей опостылевшей жизни. Но бежать было особо некуда — да и не оставишь же детей на милость не пойми кого! Поэтому Женя ушла в самый дальний угол двора, села под аккуратную поленницу, прикрытую шифером, и заплакала. Слёзы иссякли, сменившись головной болью, в забитом носу было жарко, напрочь пересохшие глаза горели, руки тряслись, страшно хотелось сдохнуть и покурить. Женя порылась по карманам, но не нашла ни сигарет, ни спичек. Снова накатила обида и жалость к себе. Вот так не спи ночами, подтирай им жопы, а благодарность где? Где хоть капелька заботы? Ладно, Оська ещё без мозгов, но ведь никто из старших даже не побежал следом, даже не поинтересовался, как мать! Заложенный нос немного отпустило, и Женя почувствовала убийственный запах варёной картошки. Если бы не выплакала только что все слёзы, честное слово, разревелась бы снова, потому что они все там жрут тушёнку и картошку, а она… она… — Тяжело тебе? — спросил над самым ухом дед. Женя встрепенулась, глянула зло и промолчала. Подкрался, подлый! — Тяжело, — кивнул дед и опустился на траву, будто и не замечая, что ему не рады. — Жалеешь себя, как без этого. — А кому было бы не тяжело на моём месте? — мрачно спросила Женя. — Я с ними одна мудохаюсь. — Муж, получается, умер? Женя закатила глаза. Самый прекрасный тип сплетников — вот такие якобы сочувствующие, а на самом деле вынюхивающие. — Нет, не умер. Как бритвой резанула, а дед даже не поморщился: — И то ладно. Женя сердито шмыгнула носом: — Надоело всё. Хочу быть одна. Дед задумчиво сорвал длинную травинку, пожевал её и спросил: — Зачем же ты аж пятерых родила? — Во-первых, они все от разных отцов… — начала Женя. — Даже близнецы? Женя одарила мерзкого деда выразительным взглядом и процедила: — А во-вторых, я хотела девочку. — Может, ещё родишь, — пожал плечами дед. Женя вспыхнула — и промолчала. Мужчине всё равно не понять. Ему не объяснишь, как одновременно любишь и ненавидишь; как придерживаешь головку, отдавая на съедение и без того изгрызенный сосок, и мечтаешь эту головку с хрустом раздавить; как сначала лупишь, а потом жалеешь; или как сначала, в первые дни нытья на фоне очередной болячки, жалеешь, а потом, отчаявшись урвать хоть минуту тишины, лупишь; как в минуту слабости вымещаешь свою обиду и разочарования на ребёнке, а потом рыдаешь с ним в обнимку. — Я просто жить хочу, — устало сказала Женя. — Что в этом плохого? — Ничего, — признал дед и поднялся, протянул ей руку: — Пошли, ужин стынет.