15

— Куда мы? — спросила Женя, досадливо отмахиваясь от какой-то суетливой ночной букашки. — В сарай. — В сарай? Дед больше ничего не ответил, только отпер со скрипом засов и включил свет. В сарае было как будто посвободнее, чем днём, когда Женя затаскивала коляску. И пол, кажется, подметён. И… Женя сглотнула, упёршись взглядом в лавку. — Послушайте!.. — Не кричи, детей разбудишь. — Дед обернулся, задорно глянул на Женю. — Струсила? — Слушайте, я не понимаю… — Всё ты понимаешь. Правила мои ты знаешь, отказаться можешь в любой момент. — Вы больной! — А ты, стало быть, здоровая? Дед уже откровенно смеялся, бессовестно сверкая ямкой на щеке. Ну почему в нём жизни больше, чем в Жене? Где справедливость вообще? — Я не позволю себя ремнём, — возмущённо объявила Женя. — Да я и не собирался, — улыбнулся дед. Женя почувствовала, как полыхают щёки. Господи, неловко-то как! Выходит, дед всего лишь предлагает перепихнуться, а она-то уж надумала… Ну, вообще-то это даже не противно, вон он какой чистенький, крепкий. Да и не выгонит уже после такого, вроде бы ответственный. — Берёзовой кашей тебя угощу, — радостно сказал дед и мотнул подбородком в угол, где торчали из кадки свежие прутья. В животе противно защекотало. — Она, конечно, невкусная, — продолжал дед, — но жуть какая полезная. Дене я двадцать пять горячих за стол прописал, а тебе, стало быть, вдвое больше полагается. — Мне? — переспросила Женя. — Тебе, тебе. И не надо глаза удивлённые делать, твоё воспитание. Женя сглотнула, пытаясь переварить услышанное. Дед хочет пороть её розгами! Пятьдесят ударов — это же много! — Сколько раз Оська сегодня мимо горшка сходил? — спросил дед. — Ну, два… с половиной, а что? — По десяточке за раз, итого ещё двадцать пять. За все оплеухи и подзатыльники сегодня оптом возьму ещё двадцать пять, а то многовато на первый раз, — продолжал дед. — Итого сто. — Слушайте, ну это же… Это просто неприлично! Я же женщина, женщин нельзя! — Ой, а то я Лизку не порол, — отмахнулся дед. — И толковая выросла. «Подлая она выросла!» — мысленно возразила Женя. — Да ты не боись, розги-то детские, тоненькие, — пренебрежительно сказал дед. — Я и сечь без замаха буду, для порядка. На первый раз. Женя глянула на него с горечью. Доволен, гад, загнал в угол! — Если вам так уж хочется избивать беззащитную женщину… — Ты давай-ка не перекручивай. Кто тебя избивает-то? Выпорю — причём за дело, — строго сказал дед. — Согласна — ложись, не согласна — завтра утром съезжаете. Женя прикинула, не удастся ли отказаться, а утром его как-нибудь разжалобить. Нет, конечно. Вон у него глаза какие холоднющие, ледяные. Он, может, сто лет в своём доме гнил, ждал такого шанса, караулил, как паук муху. Не помилует. — Я… Хорошо. Я не согласна, но согласна, — сказала Женя. — То есть как это? — Я не заслужила. Это неправильно. Но если вам так уж хочется пороть, порите, потому что нам с детьми некуда идти. Женя на дрожащих ногах шагнула к лавке и собиралась уже лечь, но дед её остановил: — Заголись сначала. Женя замотала головой. — Я отвернусь, — сказал дед. — Можешь даже трусы не снимать, только подверни. Женя вспыхнула, с трудом расстегнула шорты. Трусы на ней были позорные, линялые, поэтому их она тоже спустила, скатала вместе с шортами в колбаску на бёдрах, надеясь, что дед не будет разглядывать. И легла, вбирая в себя деревянную твёрдость лавки. И зажмурилась. — Бейте. — Бить не буду, высеку, — сказал дед и закрыл двери. — Лежи ровненько, за лавку держись. Сможешь перетерпеть без крика? — Я пятерых родила, — горько ответила Женя. — На-ка полотенечко, будешь кусать, если надо, — сказал дед и сунул ей под нос какую-то свёрнутую жгутом тряпку. — Интересно, почему Дене кричать можно, а мне нет. Женщины совсем бесправные? — хмуро спросила Женя. — Если хочешь, чтобы дети знали, кричи, — разрешил дед. — Только тогда я в другой раз тебя средь бела дня сечь буду. Я что-то думал, тебе не захочется афишировать. — Секите сейчас, — хмуро сказала Женя. — Я не буду кричать. Дед нарочито медленно прошёл к кадке, выбрал розгу, помахал ею, крякнул недовольно, вытащил другую. Эта ему понравилась больше. Он свистнул ею в воздухе, заставив Женю вздрогнуть, и радостно хохотнул. — Ты смотри, Евгения, вбирай в себя науку, осознавай, — поучительно сказал он. — Если сейчас поймёшь, за что секу, малой кровью отделаешься. Учти, пока под моей крышей живёшь, я тебя воспитывать буду. Не возьмут тебя детские розги — по-взрослому сечь стану. — Да начинайте уже, не тяните! — раздражённо воскликнула Женя. Розга певуче рассекла воздух и впилась в кожу. Сначала терпимо, а потом… Женя завыла и впилась зубами в полотенце. — Дыши, дыши, — заботливо подсказал дед. — Ты же рожала, знаешь, как это делается.