19

— Кастрюлю на полку поставь. Дед ложкой указал в нужном направлении, выглянул напоследок в окошко и старательно задёрнул весёленькие бирюзовые в цветочек занавески. Ткань резко и бесповоротно вжикнула по карнизу, будто захлопнулась мышеловка. Женя послушно взгромоздила кастрюлю на полку возле печи и поспешила в сени, отчаянно надеясь проскочить мимо деда. Не проскочила. Поймал за локоть, потащил к кровати. — Да что вы!.. — Женя уже и сама спохватилась, прервала себя на полуслове, но дед всё равно сказал: — Тише, тише, не шуми. И пригнул её к кровати, и саданул ложкой по шортам — раз, другой, третий. Женя набрала полный рот одеяла, зажмурилась до багровых кругов, но молчала. С улицы сквозь запертые окна и задёрнутые занавески неслась оживлённая болтовня Глебки. — Поняла? — спросил дед. Женя выплюнула одеяло, пролепетала: — Что? Дед досадливо цыкнул, стащил с неё шорты — не вчерашние тесные, а мягкие трикотажные, податливые. Знала бы — джинсовый комбинезон надела бы, который из гуманитарки, его пока снимешь, всё на свете проклянёшь. Знала бы… Ложка снова загуляла по заднице, зашлёпала, пока Женя давилась одеялом и слезами. Подлый дед частил, попадал по самым болючим местам, которые в этой гадкой позе раскрывались и сами собой подставлялись, хотя Женя пыталась зажаться и не даться, безмолвно пританцовывая возле кровати. — Поняла? — снова спросил дед, придержав ложку, и на этот раз Женя всхлипнула: — Простите! Дед почему-то разозлился, бросил ложку на кровать: — С тобой каши не сваришь. Женя осторожно потянулась, притронулась к полыхающим на коже пожарам. Проклятущая ложка набила толстые резиновые шишки. Женя тихонько завыла от жалости к себе. — Не реви, — велел дед. — Лучше привыкай, если исправляться не собираешься. — Да что я такого сделала? — всхлипнула Женя. С улицы донёсся заливистый хохот близнецов. — А ещё говоришь, они тупые, — с нажимом сказал дед. — Это вы что, из-за этого?! — Женя от удивления аж реветь перестала. — Догадалась, — усмехнулся дед и аккуратно поддёрнул ей шорты. — Глядишь, и перевоспитываться начнёшь. Женя поднялась, утёрла слёзы услужливо протянутым платком — на этот раз обычным клетчатым, без петуха — и попятилась к сеням. — Ложку-то перемой, — сказал дед и бесстыже улыбнулся, по-разбойничьи сверкнув зубами.