25

Женя, наверное, долго просидела с билетиком в руке. Настолько долго, что досиделась до встревоженных шагов и резко раздёрнутой занавески. — Что такое, кто обидел? — спросил дед. За бодростью и напускной весёлостью в его голосе Жене вдруг очень захотелось услышать сочувствие. Она всхлипнула, сокрушённая своим одиночеством и заранее проигранной битвой против всего мира, и разрыдалась, глупо прижимая к груди сумочку — пустую, ненужную, подлую сумку, лживую насквозь — от узора «под крокодила» до превратившейся в билетик заначки. — Ну-ну-ну! — возмутился дед. — Погоди реветь. Скажи толком, что случилось. Женя бессильно замотала головой, крепче прижимая к груди сумку, будто боялась — вдруг отберут. — Евгения, успокойся, — серьёзно сказал дед. — Возьми себя в руки. А Женя и так себя обнимала — куда уж дальше-то? И от этого она засмеялась — нехорошо, невесело, горько засмеялась. Дед молчал. Наконец Женя иссякла, выдохнула: — Денег нет. Совсем нет. Были — и нету. Я уроки давала, шали на базар носила — по ночам вязала… — Плохо, — задумчиво признал дед. — Знаешь, кто взял? — Да откуда! — махнула рукой Женя. — Сумка всегда в шкафу на верхней полочке лежала, у неё замок тугой, удобно, дети не лазают… Я в прошлый раз ещё в апреле деньги откладывала. Потом Оська с Глебкой болели, потом я сама, потом у Дени было сотрясение, потом всякие утренники — в общем, не успевала я работать, то и не откладывала. Женя опять всхлипнула. Может, денег уже давно нет, а она и не знала. Пока болела, бывшая свекровка, Гнида Михална, таскала авоськи с подгнившей капустой и морковкой, варила вонючие супы — может, она и взяла? Или Толик, когда припёр Оське дурацкий комбинезон — зимний, розовый, слишком маленький. Нате вам, значит, комбинезон с барского плеча, а взамен давайте доллары из сумочки. А может, Верка, когда приносила дублёнку посмотреть. Прямо эпидемия была с зимним шмотьём в мае: то комбинезон, то дублёнка, то вот куртку соседка пыталась втюхать… Может, она? Или хозяйка, пока совала свой нос в каждую дырку и критиковала каждую трещинку на обоях, каждый обгрызенный стул, каждое пятнышко на полу. Увидела доллары и решила их взять в качестве компенсации. Или вот электрик, когда розетку чинил. Или… Да какая разница? Плакали денежки! — А живёте-то вы на что? — спросил дед. — Ну, по-всякому. — Женя наконец отложила сумочку, послушно взяла у деда платок — белый с волнистым краем — и высморкалась. — Иногда пособия выплачивают, но это копейки. Иногда подработку беру. Оськин отец иногда помогает. И Сашкин и Кирюшкин тоже. А теперь… Женя вдруг сообразила, что даже адреса никому не оставила, кроме Лизы. Надо было хоть Толика со Стасом предупредить, чтобы знали, куда в следующий раз нести подачки, которые и алиментами назвать смешно. Ладно, Стас ещё может расщедриться, но Толик-то! Хотя и от его нелепых подарков бывал толк. Тот же комбинезон Женя сменяла на ведро картошки. А сейчас как быть, если нет даже этого? — Во-первых, кончай себя жалеть, — строго сказал дед. — Выплывешь. — Легко говорить! — фыркнула Женя. — Во-вторых, — невозмутимо продолжал дед, — умойся холодной водой, чтобы не пугать людей, возьми из тумбочки под телевизором кошелёк и иди уже в магазин. Женя глянула на деда недоверчиво, но он, судя по всему, уже всё сказал и теперь ждал повиновения. — Я… сейчас, — пробормотала Женя. Уже выйдя за калитку, она наконец заглянула в расшитый коричневым бисером кошелёк. Среди разноцветных потрёпанных купюр, монеток и неизвестно как туда попавших вытертых бельевых пуговиц и полураскрошенных таблеток тускло сверкнул телефонный жетон.