III

— Прекрасно, что вы ещё помните моё имя, Ангелина Юрьевна, — улыбнулся Максим, войдя в задуманный образ. Он сделал пару шагов к двери и ногой захлопнул её за собой. — А я уж боялся, что вы меня забыли. В конце концов, столько лет прошло. Женщина глядела на него во все глаза. Её ногти так вцепились в подлокотники кресла, что дерево затрещало. Она хотела что-то произнести, но в мыслях царил такой хаос, что у неё буквально не было слов. Ангелина не могла ухватить ни одной достойной фразы. Вид Левина поразил её как пощечина. — Могу понять, насколько вы рады меня видеть, — Максим снова оказался рядом с её креслом. — Только не надо слишком бурно, пожалуйста, у стен есть уши. — Чего тебе от меня нужно? — прохрипела Ангелина. Звук собственного голоса напугал её. — Как же так! — ухмыльнулся Левин. — Не может быть, чтобы вы не получили моего письма. Это было бы крайне неприятно. Хотя теперь уже не играет никакой роли. Мы ведь встретились. — Он отступил на шаг и бесцеремонно огляделся в комнате. — Мне уже доложили, что вы с самого утра ждёте мою скромную персону. Или я не прав? — Чего тебе надо, Максим? — сдавленно повторила Изосимова. Ей пришлось каждое слово выдавливать из себя. Все мускулы лица сводила судорога. Такой напряжённой она уже давно себя не чувствовала и сама не понимала своих движений. — Ты пришёл, чтобы насладиться триумфом? Её слова были смешными. Они так и звучали — не гневно или язвительно — а нелепо и дёшево, как цитатки из романов. Однако Ангелина не опустится до фривольного тона противника, хотя бы из соображений самоуважения. — Разве вы не ознакомились с содержанием письма? — спросил мужчина с наигранным удивлением и поднял бровь. — Я прочитала. В третий и последний раз спрашиваю, чего тебе от меня нужно, Левин? Максим ещё секунду с полуулыбкой оглядывался по сторонам и, похоже, он наконец собрался с силами, поскольку неожиданно стал серьёзным, пододвинул стул и сел напротив кресла так, чтобы видеть её лицо. — Ладно, Ангелин, оставим этот театр. Могу себе представить, что ты чувствуешь. Даю слово, что я так же боялся этого момента, как и ты. Но сейчас он уже позади, да? Ничего не было позади, совершенно ничего. В мыслях и чувствах женщины всё ещё царило неописуемое смятение, но малая часть сознания оставалась совершенно невозмутимой, и эта часть не понимала её собственных реакций. Она полагала, что, по меньшей мере, постепенно успокоилась, после того как пережила внезапное новое вторжение Максима в свою жизнь, но на деле всё оказалось иначе. Сумбур в её голове не утихал, напротив, даже усиливался, как будто вид этого человека вызывал в ней такое сильное чувство, против которого она была бессильна. Ангелина никогда не была приверженицей грубой силы, более того, на протяжении всей жизни она испытывала глубокое отвращение к насилию. А сейчас она была рада, что её парализовало, иначе просто вцепилась бы в шею Левина ногтями. Так что Изосимова не могла предпринять ничего иного, как только сидеть и смотреть на человека, который разрушил весь её мир. И то, что она видела, при других обстоятельствах несказанно удивило бы, потому как Максим Николаич представлял собой удивительное зрелище. Одежда была элегантна, если не сказать роскошна, и в безупречном состоянии. Башмаки, стоящие куда больше, чем Ангелина могла себе позволить, были отполированы до блеска. Стрелки на брюках остры, как нож, а на отворотах модного двубортного пиджака не осело ни малейшей пылинки. Драгоценная цепочка карманных часов тоже добавляла особый шарм, на пальце красовался перстень, а на нем рубин почти что с ноготь — она не сомневалась, что настоящий. Сам по себе этот наряд не удивил Ангелину. Левин всегда слыл тщеславным щеголем и воображалой. Что женщину привело в глубокое замешательство и даже трудно объяснимым образом ужаснуло, так это сам Максим. Она не могла облечь в слова те чувства, которые она испытала при его виде, но были они невероятно… интенсивными. Будто видишь нечто неправильное. И не только неправильное, но нечто, что вообще не имеет права на существование, потому что оно противоестественно и кощунственно. Она постаралась отогнать эту мысль и привести в порядок сумятицу в голове. В противоречивые чувства, вызванные видом гостя, постепенно подмешивалась злость на себя саму. Её реакция была не только не адекватна, но и просто не достойна взрослой состоявшейся женщины. В конце концов, она умела брать в расчёт факты, а не эмоции. А то, что она испытала при виде Максима, могло быть только эмоциями. У неё появилось ощущение, будто она рассматривает опустившегося субъекта, скорее, звероподобного. Что-то, что уже не имело права называться человеком и вызывало только отвращение, омерзение. То, с чем не справилось сознательное усилие, взяли в свои руки иррациональные чувства: ярость Изосимовой в момент испарилась, она почувствовала, как расслабилось её тело, даже сердцебиение успокоилось. Возможно, потому что Ангелина поняла, что с ней происходит. Николаич никогда не был приятным человеком, но виновником этой утрированной реакции оказалась она сама. В течение прошедших пяти лет она пыталась более или менее успешно вычеркнуть из своей памяти не только имя «Максим Левин», но и даже само существование обладателя этого имени, а теперь ей стало ясно, что в действительности эта попытка не увенчалась ни малейшим успехом. Она никогда не забывала Максима, ни на секунду. Совсем наоборот. Что-то в ней в каждый момент разочарования и в каждый день горечи за эти бесконечные годы перекладывало вину на этого мужчину, так что она уже была не в состоянии рассматривать его как человеческое существо. Ангелина глубоко вздохнула, умышленно медленно сняла руки с подлокотников и посмотрела Левину прямо в глаза — то, что ещё две-три секунды назад было немыслимо, — и сказала: — Так ты приехал, чтобы… что? — Мне казалось, я написал довольно однозначно, — вздохнул Максим. — Я здесь, чтобы предложить тебе место. — Ты? — хоть Ангелина и была намерена держать себя в руках, она почти выкрикнула это слово. Письмо было смутным, без подробностей, а по словам Максима выходило, что вполне определённым для понимания. То, что Левин — именно Левин! — предлагал ей работу, было… ненормально. — А почему бы и нет? — собеседник наверняка услышал истеричные нотки в её голосе, но просто проигнорировал их. В этом отношении он ничуть не изменился за прошедшие годы. Он был и оставался самым бесстыжим из всех наглецов, когда-либо встречавшихся Изосимовой. — Если и есть человек, который по-настоящему может оценить твои способности, колдовка, так это я. Или ты всерьёз собралась уверять меня, будто нашла в этом богом забытом кладбище достойную должность? Всё внутри Ангелины вздрогнуло от этого неожиданного обращения. Колдовкой за это время её называл лишь голос в голове в моменты неприятных воспоминаний. Тем не менее она не позволила внутреннему волнению вырваться наружу ещё раз. — У меня есть место. Так что спасибо. — Да брось ты! — Максим был готов к такому ответу. — Мы достаточно давно знакомы. И нам, честное слово, нечего друг перед другом прикидываться. Я потратил немало сил, чтобы найти на карте эту дыру, и ещё больше, чтобы поверить, что здесь есть университет! — Могу тебя заверить, есть. Левин презрительно фыркнул: — Я уж в курсе. Жалкое мракобесие, которое рухнет, как только дунет ветерок посильнее. Новейшая книга в библиотеке издана лет семь назад, а кое-кто из твоих так называемых студентов будут постарше тебя! — он медленно добивал её, подталкивая к принятию решения: — Ты проводишь свои дни, перекладывая в подвале без окон пыльные бумажки, которые никому в этом мире не интересны. Твоей зарплаты едва хватает на это, как хозяин выражается, скромное жилище, а я бы заменил на «убогое», да и эти деньги ты получаешь нерегулярно. Ты здесь заживо погребена, Ангелина. И временами, наверное, спрашиваешь себя, может, ты уже умерла, сама того не заметив! Максим рвано выдохнул и полез в карман пиджака, вытащил серебряный портсигар. — Я недалёк от истины? Или ещё что-то упустил… А, да: тебя взяли на это место только для того, чтобы украсить заведение педагогом твоего класса. И потому, что ты дёшево стоила. — А ты хорошо осведомлён, Макс, — мрачно проговорила Ангелина, наконец позволив себе сокращённую форму его имени. Оспаривать это было бы бессмысленно, даже смешно. И не только перед Левиным — перед самой собой. Всего в нескольких словах он описал её положение так точно, как только было возможно. И к тому же жёстче, чем она когда-либо могла сама признать. Его пальцы открыли портсигар, вынули сигарету, потом дорогой черепаховый мундштук и снова закрыли его. — Разумеется, я собрал информацию, — насмешливо ответил Максим. Он упрятал портсигар в пиджак и ловко выудил старую золотую зажигалку. — Я не проделываю четыре тысячи километров, не подготовившись. — Щёлкнув, он открыл зажигалку и покрутил колёсико. В нос Ангелине ударил запах бензина, и она поспешно предупредила: — Я бы тебе не советовала. Юлий не переносит табака. Левин невозмутимо поднёс пламя к сигарете и глубоко затянулся. — А, этот… — сказал он, его лицо исчезло за занавесом густых клубов, вырывающихся из ноздрей и рта. Женщина невольно затаила дыхание, когда-то она любила за этим наблюдать. Есть в курении Максима что-то аристократичное. Иногда Ангелине казалось, что дым двигается сам по себе и что это вовсе не табачный дым. — Несносный персонаж. Он уже пытался затащить тебя к себе в постель? Или всё ходит, комнатку осматривает? Изосимова с трудом следила за его мыслью. — Что ты сказал? — отрешённо переспросила она. Ей стоило немалого усилия оторвать взгляд от сигареты в его пальцах. Максима всё ещё окутывало серое облако. — Неважно, — ответил тот. — В прочем, долго выносить этот запах ему не придётся. Если договоримся, в чём я, в сущности не сомневаюсь, Ангелина, поскольку считаю тебя человеком умным, то сможешь уже сегодня покинуть эту ужасную дыру и этот жалкий домик. Ты принимаешь моё предложение? — Если я правильно помню, — женщина начинала закипать. — пока что ты не сделал мне никакого конкретного предложения, которое я могла бы принять или отклонить. Не маловато ли информации? Мне показалось, ты ждёшь, что я брошу всё здесь и доверюсь тебе на слово. И с какого, извини меня, хуя, я должна это сделать? Довериться? Тебе?! И тут же раскаялась в последних словах. Ей не хотелось выставлять на показ Максиму силу своих чувств к нему, даже если он наверняка о них знал. Ангелина покосилась на него, тот пожал плечами. — Ничего, ругайся на здоровье! — великодушно улыбнулся Левин. — Подумай сама, я месяцами выясняю место твоего нынешнего пребывания, проделываю путь через полстраны, и всё только для того, чтобы обмануть тебя? — Не знаю, что и думать, — она опустила глаза и уставилась на собственный чёрный маникюр. — После всего, что между нами произошло, ты действительно ждёшь, что я поеду с тобой? — Ангелина напряжённо размышляла, но не могла ни к чему прийти. Она не могла доверять Максиму после того, что тот с ней сделал. С другой стороны, то, что он предлагал ей, было слишком привлекательно, и женщина чувствовала за словами Левина некую правду. Будто то, что он сообщал имело такое значение, которое само по себе просвечивало сквозь всякое намеренное умолчание. — Почему я? — Потому что нам нужны самые лучшие, — ничуть не смутился Максим. — То, что тебя списали со счёта и загнали в тупик — это несправедливость. Прошлое не имеет никакого значения. Человек с твоими возможностями не должен гноить себя здесь. — Трогательно до слёз! — встряла Ангелина, поднимая глаза. — Я сюда приехал не ради того, чтобы умолять тебя о прощении, понимаешь? — Левин смотрел на неё, не отрываясь. — И я не жду, что ты сможешь это сделать, даже если я скажу, что вижу события того несчастного вечера несколько иначе, чем ты. Я приехал сюда потому, что нам нужен человек с особыми способностями, и ещё потому, что знаю: тебе это по силам, Ангелина. Так что подумай о моём предложении и решай. Он снова полез в карман пиджака, вытащил конверт и вложил его ей в руки, стараясь лишний раз их не коснуться. — Здесь билет на самолёт первого класса, а сверх того сумма, покрывающая дорожные издержки и другие потенциальные расходы. Если решишь отклонить предложение, эти деньги в любом случае твои. Если же примешь — на что я надеюсь, — там ещё номер телефона, по которому можно связаться со мной. Позвонишь с аэропорта, и за тобой приедут в течение часа. С этими словами Максим вытащил окурок своей сигареты из мундштука, щелчком метко послал его в колышущееся пламя камина и направился к двери. Но прежде чем покинуть комнату, он на секунду остановился, повернулся к Ангелине и добавил: — Если это поможет тебе принять решение: тебе не придётся работать непосредственно со мной. Не думаю, чтобы мы виделись чаще двух-трёх раз в неделю, — с тем и вышел. Изосимова, как парализованная, смотрела на конверт. Она ничуть не сомневалась в серьёзности ситуации. Максим Николаич был, безусловно, самым бесцеремонным человеком из всех, кого Ангелина встречала, но только не глупцом. Он не стал бы играть в такие дурацкие игры. Намного важнее было то, что означал этот конверт. А именно не что иное, как выход из тупика, в который судьба загнала её много лет назад. Дверь открылась и вошёл Юлий. — Ангелина Юрьевна, честно говоря, я и представить себе не могу, чтобы такой человек, как вы хоть на секунду всерьёз подумал, что можно работать с кем-то вроде этого Левина, да ещё и неизвестно где! Уж поверьте мне, вы не будете там счастливы. Ну вот, пожалуйста, он подслушивал за дверью. Однако, Ангелина не стала делать соответствующее замечание, даже не рассердилась на Юлия. Вполне может быть, что на его месте она поступила бы так же. — Ангелина Юрьевна, умоляю вас! — Котов упёр руки в бока и посмотрел на неё разве что не с упрёком. — Этот… человек птица не вашего полёта. Мне и вообразить себе трудно, что вы с ним были когда-то дружны! — Мы и не были, — она задумалась на долю секунды и решительно повторила. — Друзьями мы никогда не были. — Так я и думал, — облегчённо вздохнул Юлий. — Вы же не сошли с ума принять его предложение, да? — Я не уверена, что… — Что вы такое говорите? Этот человек… вам не компания! — он бесцеремонно перебил её. — Вы живёте здесь уже несколько лет, вы же не вынашиваете мысль покинуть Заставу? То есть я имею в виду: мне, конечно, ясно, что человек вашего уровня и образования не может полностью реализоваться в университете вроде нашего. И всё-таки в Заставе есть свои бесспорные преимущества. Жизнь катится по размеренным рельсам, и женщина до сих пор может без страха выходить на улицу, когда стемнеет. Ангелина задалась вопросом, сколько ещё аргументов найдёт хозяин в пользу города, в чью пользу не было вообще ни одного аргумента. С ней стало происходить что-то странное, на что Котов явно не рассчитывал, а скорее ужаснулся бы, если бы об этом узнал: чем больше сомнительных доводов он приводил, превознося достоинства Заставы, тем более противоположное действие оказывали его слова. Женщине вдруг стало, как никогда за прошедшие годы, ясно, в какое действительно безвыходное положение загнала её судьба. До сих пор ей с большей или меньшей убедительностью удавалось себя уговорить, что, по сути, у неё здесь есть всё, что надо для жизни, а теперь Ангелина внезапно осознала: под этим она подразумевала выживание, а не жизнь. И ещё кое-что стало ей понятно: она, в сущности, уже решилась принять предложение Максима. И один-единственный вечер, да нет, одно-единственное мгновение всё переменило! Ангелина совершила ошибку, страшную, непростительную ошибку, но было просто несправедливо заставить её за это так расплачиваться! Взгляд Изосимовой застыл на конверте, который она положила на стол прямо перед собой. Деньги, находящиеся в нём, казалось насмехались над ней и в то же время вводили в почти непреодолимое искушение. Они значили побег от жизни, которую и жизнью то не назовёшь, своего рода медленное, незаметное угасание. Отчего же она медлила? Потому, что глубокий внутренний голос предостерегал её от того, чтобы хоть на секунду связываться с Левиным. Она задумалась, покачала головой. Собственное поведение уже не удивляло, а по-настоящему злило её. Оно было непостижимо. Ангелина и не подозревала, как на самом деле ненавидит Максима. — Юлий… Юлик, я ещё не решила. Но уверяю вас, поспешных решений я принимать не стану. Через четыре дня она вышла из самолёта в незнакомом аэропорту и набрала номер телефона, который дал ей Максим.