XI

от автора: да, это та самая глава. моргните там в отзывах, вы живы? (я вот уже нет) всех люблю! ловите тгк https://t.me/klounbezgrima

***

— У тебя ещё остался кофе для бывшего сокомандника? Ангелина умышленно проигнорировала его примирительный тон, равно как и свою попытку изобразить улыбку. Попытка так и осталась попыткой. Лицо её сейчас было не из тех, что способны на радушие. Особенно, в такой компании. — Посмотри в кофейнике, — она мотнула головой в сторону стола и отвернулась, чтобы положить обратно на кровать одеяло. Изосимова слышала, как Максим налил себе кружку и уселся на стул. По его молчанию Ангелина поняла, что тот ожидает от неё вполне определённой реакции, а она, в свою очередь ждала от него хотя бы какого-то вступительного вопроса или фразы. Может быть, Макс сделал бы ей такое одолжение, если бы нечаянно не поймал уголком глаза выражение лица женщины. Это было лишь смутное впечатление, видение, мелькнувшее на тонкой грани, где реально зримого уже недостаточно и оно дополняется информацией, извлечённой из памяти — или фантазий, — а в этом случае совершенно очевидно, что именно из его фантазии. Ибо то, что Максим увидел на одно короткое ирреальное мгновение, не было лицом Ангелины, ему привиделась кошмарная личина, которая имела лишь поверхностное сходство с человеческим обликом. В чертах её промелькнуло нечто хищно-звериное, дикое, что обычным образом скрывается за человеческими чертами, а теперь в определённый момент и под определённым углом зрения оно проглянуло из-за обыденного и привычного. И возможно, в этот самый миг Ангелина впервые показала, чем она была — не кем выглядела, а именно чем была: особью рептилии, которая притаилась и ждёт подходящего момента, чтобы напасть. Сомнений не оставалось, она всё ещё терпеть его не может. Разумеется, то, что он видел, на самом деле не было правдой. Но это было то, что она хотела, чтобы он видел. А Изосимова, в свою очередь, тоже нафантазировала себе образ колдуна Максима Николаича за прошедшие годы, квинтэссенция долголетней ненависти, униженной гордости и самоедства. Ангелина полностью отдавала себе отчёт, что это глупая игра, и она сама виновата в том, что несправедлива по отношению к Левину. Но прекращать такую игру не хотелось. Максим перевернул стул и сидел на нём верхом, опираясь руками на спинку. Время от времени он пригубливал кофе из своей кружки и не отрывал от неё любопытного взгляда. — Даю сотку, чтобы узнать твои мысли, — сказал он. — Лучше не надо, — ответила та. — Ты собирался мне что-то сказать? — Начало не задалось, скажи? — усмехнулся Левин, игнорируя её вопрос. — Печально, конечно. Я представлял себе всё иначе, после стольких лет. Может быть, слишком упрощенно. Сожалею. — Ты о чём-то сожалеешь? — Ангелина приподняла бровь. — В это верится с трудом. — Дай мне шанс. — Такой же, как дал мне ты? — женщина сама не могла понять, почему позволила втянуть себя в эту дискуссию. Она удивилась, когда услышала собственный голос, который едва узнавала. — Почему ты ничего не сказал тогда, Макс? Одно-единственное слово и… — …и нихуя не изменилось бы, — закончил за неё Левин. — Они поверили бы мне ровно столько, как тебе. Мы оба прослыли бы сумасшедшими, вот и вся разница. И, наверное, оба попали бы в тюрьму. — А так ты предпочёл, чтобы меня одну считали сумасшедшей, — язвительно заметила она. — Да. — Мразь, — поднимись он и ударь Ангелину по лицу, горечь не была бы такой сильной. — Я уверена, что ты уже двадцать раз успел забить хуй на всё, что произошло. Если бы он мог забыть то мгновение, проживи он хоть до ста лет! Это воспоминание неизгладимо врезалось в его память, калёным клеймом выжглось в мозгу и никогда не заживёт, никогда не перестанет причинять боль: Тимофей с Линой, которых утаскивает сволочь с пылающими плечами и головой; Ангелина кричит, отчаянно и тщетно зовёт его на помощь; и последний взгляд её полных ужаса глаз. Но это был не просто смертельный страх женщины. То есть — определённо — он там присутствовал, но что увидел Максим, так это её отчаянную мольбу сдержать обещание, которое он никогда не произносил вслух, но дал его себе и тогда не мог выполнить: обещание всегда и в любых обстоятельствах быть рядом, защищать от любых опасностей даже ценой собственной жизни. И вот он нарушил это обещание, и не имело никакого значения, почему. — Дай мне шанс, Ангелина, — повторил Левин. — Я прошу тебя. Искренне. — Тебе? — едва ли не его умоляющий тон не позволил Изосимовой вложить в голос всё презрение, которое она хотела выразить. Даже долю его. — О, понимаю! — внезапно тон Максима поменялся на злой и колкий, а глаза сверкнули. — Ты никому не хочешь дать второго шанса. Да, действительно, зачем? Тебе ведь сделали больно. Ты перенесла тяжёлую утрату, но прежде и главнее всего: с тобой поступили несправедливо. И из этого ты вывела право до конца своей жизни претендовать на все страдания мира. — Левин наклонился вперёд и скривил губы в выражение, которое женщина в первый момент приняла за пренебрежение, пока не поняла свою ошибку. — Ты считаешь меня чудовищем, не так ли? Ты думаешь, что имеешь исключительное право на боль и страдание? — Он фыркнул. — Что ты себе воображаешь, Изосимова? — Я? — охнула та. Она совершенно растерялась. Она была готова ко всему, но никак не ожидала, что Максим перейдёт в наступление и обрушится с упрёками на неё! Это было… абсурдно. И тупо. — Да, ты! — не унимался Левин. Его рука с такой силой сжала эмалированную кружку, что сплющила её, как пустую консервную жестянку. Кофе выплеснулся прямо на руки, но тот этого даже не почувствовал. — А ты подумала, каково было мне эти последние пять лет? Ты подумала, почему ты здесь? Ангелина яростно смотрела на него. — Ты думала, — продолжал он, — я мог забыть ту ночь? — Макс яростно покачал головой. — Разумеется, нет. Ни на один день за все годы! А что я должен был делать? Там бы элементарно цифры не бились, если бы я начал тебя выгораживать! Арифметический конфликт версий. И, между прочим, хочу тебе напомнить, я знал Тимофея дольше, чем ты, и он был мне хорошим товарищем. Так что я знаю, что ты пережила, Ангелина. — Сомневаюсь, — прошипела она. — О, простите, многоуважаемая колдовка, если я вторгся в ваше святилище, — снова перешёл Максим на язвительно-формальный тон. — Ни в коем случае не жажду лишать вас венца величайшей мученицы на всём континенте. Я действительно не знаю, через что вы прошли. Куда мне до вас, несчастных! Но у вас была хотя бы ненависть ко мне. А у меня ни черта! — Да о чём ты говоришь, идиот… — Я знаю, что ты меня ненавидишь, — перебил её Левин. — Я сам себя ненавижу за то, что тогда сделал. Но я это сделал, и я не из тех людей, кто извиняется за ошибки, которые уже нельзя исправить. И я остаюсь при том же мнении: это ничего не изменило бы. Мы оба были бы объявлены ебанутыми и больными. Он сделал широкий жест. — Тогда бы я не нашёл то, что нашёл здесь. Меня бы здесь не было. Тебя бы здесь не было! — А ты спросил, хотела ли я здесь быть? — сорвалась Ангелина, нервно сжимая рукава кофты. — Ненавижу! Ненавижу! Ненавижу их, ненавижу тебя, ненавижу эзотерику! Находиться с тобой в одном помещении — худшая из пыток… — она внезапно подняла глаза к небу. — Господи, ну почему ты не убил меня тогда? Я ведь так немного просила: умереть там… Молча умереть. Мол-ча! — Не дадут нам молча, Ангелина! — Максим уже тоже находился на грани. — У нас — разговорное ремесло! — Да прекрати ты острить, чёрт бы тебя побрал! — А ты успокойся! — Я спокойна! Я хочу тебя переорать! — Послушай, — он перешёл на тон тише, поняв, что из-за крика она его попросту не слышит. — Нам обязательно нужно закончить это дело, ты просто не осознаёшь, что… — Какое дело? — Казалось, она в любом случае и тоне не даст ему договорить. — Какое, нахуй, дело в таких условиях?! — Важное, Ангелина! Едва все узнают про эту находку, всё будет как надо… — Не будет «как надо»! Будет унизительно! Ты знаешь этих сук! Всё обдерут с трусами, и хуй нам достанется! Проще вообще никому ничего не показывать! — А теперь то что поделаешь? Это всё равно придётся показать миру, насильно, но придётся! — он предвидел, что его слова сейчас прервёт очередной ненужный комментарий, и действительно, губы Ангелины уже были приоткрыты для нового оскорбления, но Максим в этот раз не дал ей даже пикнуть. — Замолчи! — его губы грубо прижались к её. Он вторгся в её пространство с такой мощью, будто хотел выбить из неё всю эту щелочную спесь, будто хотел вырвать душу. Или вернуть эту самую душу, которую пять лет назад успешно проебал. Ангелина застонала в неконтролируемой ярости, её острые ногти вонзились в кожу, оставив тёмные полосы. — Пусти меня, сволочь! Сука! — она вырвалась и с силой оттолкнула его вглубь комнаты. Через секунду её ладонь так врезалась в его щёку, что голова Максима дёрнулась в бок. В глазах Изосимовой не было ни капли сожаления — только дикая, животная ненависть. И жажда. — Ненавижу тебя. — прошептала она, но тут же сама вцепилась в его губы, зубы царапали, языки наконец схлестнулись в грубом, солёном от пота поцелуе. Отстранившись, они судорожно дышали друг другу в рот. — Это для меня не новость, — Ангелина чувствовала, как мышцы Левина напрягаются под её пальцами. — Тогда ненавидь громче, — его голос хриплый, низкий, пропитанный агрессией и похотью. — Вот что тебе нужно, да? Снова приполз, как последняя шлюха! — её голос дрожал, дыхание горячее, прерывистое. — Нет уж, доминировать ты надо мной не будешь! И сдохнешь подо мной сегодня же! — Её зубы впились в ключицу мужчины, а рука рванула вниз, расстёгивая его джинсы. Максим рвано выдохнул, когда её ладонь обхватила его член, уже полностью возбуждённый, пульсирующий от желания. — Ты выглядишь жалко. Он не отступил, наоборот шагнул вперёд так, что тепло их тел смешалось, а дыхание между ними стало обжигающе влажным. Пальцы Левина впились в её бедра, чувствуя под тонкой тканью штанов дрожь женской кожи. — Жалко? — его голос прорвался сквозь зубы от сдерживаемой ярости. — Ты всегда обожала пиздеть, что тебе насрано на меня. Но я чувствую чего ты хочешь незамедлительно. — Заткнись! — женские губы скользнули по его шее, оставляя за собой влажный след, зубы сжались на коже так, что тот зашипел. Боль пронзила резко, смешиваясь с волной адреналина. Её рука снова с хлопком опустилась на лицо Максима, но в этот раз пальцы тут же вцепились в его волосы, притягивая к себе ближе. — Заткнись, или я разъебу тебя к херам собачим, как ты меня тогда! Сука предательская! — Говоришь, что ненавидишь меня, — он рывком повернул Ангелину, кинул на кровать и прижал всем своим весом. — Но твоё тело… Твоё тело помнит, как оно меня любило, Ангел. Ну всё, пизда. Её ноги обвились вокруг мужских бёдер, она чувствовала, как его член, твёрдый и требовательный, давит ей на живот. Изосимова, не собираясь подчиняться, перекатилась и оказалась сверху, она яростно откинула чёрные волосы назад, обнажая шею. Одежда полетела на пол, ударившись о стену. Максим, перехватывая её запястья швырнул женщину обратно на кровать. Пружины прогнулись под их телами, но она тут же поднялась. — Ложись! — женский голос звучал как приказ. — Ты сдохнешь, блядь такая! Ты сдохнешь, и я буду смотреть и смеяться, как ты медленно сдаёшься! — Попробуй, стерва, — Левин не сопротивлялся, только оскалился, его руки вновь вцепились в женскую кожу. — О, я не просто попробую… — пальцы рванули это ебучее бельё вниз. Она прикусила губу, глаза сверкнули мстительным блеском, когда она резко опустилась на него, принимая внутрь себя без прелюдий и подготовки, её влагалище сжимается вокруг с болезненной силой, пытаясь уничтожить изнутри. — Блять! — он шипит, сжимая её ноги до синяков, тело напряжено, но Максим не останавливает её и не смягчает движений. Сейчас он хочет этой боли. Она яростно скачет на нём, женские бедра хлопают о его плоть с влажными, звучными ударами. — Ты кончишь первым, уёбок! Ты всегда был первым! Всегда был слабым… — её голос подрагивает от злости, но тело предательски сжимает его ещё сильнее, влага стекает, делая каждый толчок громким, похабным хлюпаньем. Он отвечает хриплым выдохом, хватает Ангелину за шею, не перекрывая дыхание, но удерживая достаточно, чтобы та почувствовала его власть. — Ты первая сломаешься, сука, — его вторая рука скользит по её ягодице, он с силой вгоняет себя в неё ещё глубже, слыша её сдавленный стон. Её ногти на его плечах оставляют кровавые подтёки. Он берёт женщину за талию, пытаясь хоть как-то контролировать её сумасшедший ритм, но она только смеётся — низко, гортанно, почти рыча. Внезапно Ангелина выпрямляется, откидывает голову назад, её пальцы вцепляются в собственные волосы, пытаясь удержаться от того, чтобы не разорваться на части. Глаза Максима закатываются, губы дрожат — они оба на грани, и видят это. Видят, как собственные тела предают их, сжимая друг друга в неконтролируемом спазме: звуки кожи, тяжёлое дыханием и проклятия, вырывающиеся из пересохшего горла. — Ты! Гнида… — её бедра работают бешено, каждый толчок вниз загоняет его член глубже, до самого основания, до самого предела. Ангелина пронзает Макса насквозь, так же как он когда-то пронзил её душу. — Как ты смел вообще? Как?! — Ты сама туда попёрлась, дура! — он стонет сквозь зубы, тело непроизвольно выгибается, но он не сдаётся, не отступает, отвечает ей тем же — грубыми резкими толчками снизу, каждый из которых заставляет женщину вздрагивать. — Ты! Чёрт… Её тело внезапно содрогается в яростном оргазме, она не издаёт ни звука — только зубы сжимаются так сильно, что кажется, вот-вот треснет эмаль. Внутри всё пульсирует, сжимая его тисками, но она не останавливается, продолжая двигаться. — Давай, давай, давай! — ногти врезаются в его челюсть заставляя смотреть прямо в глаза. Она чувствует, как его тело напрягается под ней, дыхание становится прерывистым, губы искривлены, и он так же мычит сквозь зубы, пока женщина не почувствует блядское тепло, разливающееся по её телу и обессилено не рухнет ему на грудь. Две минуты они проводят в тишине, нарушаемой лишь судорожным дыханием двух тел, покрытых испариной. Ангелина молча отползает от него, к краю кровати. Напряжение внутри постепенно отпускает, но тело ещё подрагивает от той адреналиновой схватки, в которой они оба яро и упорно пытались что-то друг другу доказать: она — что после стольких лет может заставить его сломаться, он — что всё ещё способен полностью владеть её телом. А сейчас сил не осталось ни у кого. Максим лежит на спине, одна рука закинута за голову, другая — нерешительно тянется к женщине, пальцы осторожно шевелятся в воздухе, словно хотят снова коснуться её, но в такой ситуации это непозволительно. Он поворачивается к ней, ладонь сжимается в кулак, потом разжимается. — Не трогай, а, — Ангелина прикусывает внутреннюю сторону щеки, чтобы случайно не дрогнуть голосом. Тишина уже начинает душить обоих. — Потом будем делать вид, что ничего не было? Дыхание Левина на секунду замирает, будто этот простой вопрос застал его врасплох, хотя Максим, конечно, знал, что он прозвучит. — Да. Ангелина не отвечает. Просто закрывает глаза, чувствуя, как притяжение и презрение отчаянно борются где-то в глубине её подсознания. Но она не могла позволить себе первое. Ведь это уже вошло в привычку — ненавидеть его.