Глава двадцать третья, в которой старое приходит под новым именем

      Гредо стал как можно скорее спускаться вниз. Когда он был уже на крыше конюшни, то привлечённые его криком торговцы обернулись и увидели лошадь, обнюхивающую тюки возле входа в одну из лавок. Кто-то закричал, столпившиеся в проходе к площади люди сразу же повалили обратно в закуток. Мешко не шевелился, лёжа на земле. Ребёнка заметили сразу же. Любопытствующие люди обступили его, спрашивая, что стряслось, но Гредо, не беспокоясь о себе, махом спрыгнул с крыши и выкрикнул: — Отойдите!       Люди ахнули и отпрянули. Колдун подскочил к Мешко и, мягко схватив его за плечи, стал звать его. Мальчик открыл глаза, приподнялся на руках, но видно было, что все силы ребёнка уходят на то, чтобы терпеть боль. Скривившись и тяжело дыша сквозь сжатые зубы, Мешко не отвечал. — Что случилось?! — выкрикнул кто-то из толпы.       Одна из женщин попыталась склониться над Мешко, но Гредо оскалился и грубо прикрикнул: — Не трожь! — Кто ты такой?! — потребовал ответа ещё один стоящий тут же торговец. Его поддержали остальные голоса: люди были недовольны кто чем — выпущенной лошадью, притихнувшим и явно пострадавшим ребёнком, странным человеком. Кто-то стал подозревать незнакомцев в краже. Другой человек причитал, что малышу нужна помощь. — Мешко, что с тобой? Где болит? — голос Гредо сразу же стал тише и мягче. Парень опустился на колени перед мальчиком и склонился к нему, позабыв о прочих людях. — Нога, — сдавленно ответил Мешко. По его побледневшим щекам катились слёзы.       Это было хоть и слабое, а всё же ощутимое облегчение. С повреждённой ногой жить легче, чем с повреждёнными внутренностями. Но рано было радоваться. Кто-то сзади коснулся плеча Гредо. Парень тут же вскочил и оттолкнул человека от себя. — Пойдите прочь! — гаркнул он. Толпа вздрогнула, но теперь уже не отступила. — Объяснись! Кто ты такой, что ты сделал с этим мальчиком? — закричал в ответ стоящий тут же мужчина. Ему снова начали вторить прочие присутствовавшие.       Гредо судорожно соображал: ещё минута промедления, и кто-то позовёт рыцарей прямо с площади. Вот он уже увидел, как один из торговцев, махнув своим товарищам, метнулся в проход, чтобы позвать на помощь. Не важно, виноват Гредо или нет, сильно ли пострадал Мешко, разбираться будут позже. Только вот оставаться на это «позже» у колдуна не было никакого желания. Пока что ясно только то, что идти сам Мешко не сможет.       Толпа стала сливаться воедино, как сплошной столп воды, катящейся на человека. Гредо из-за нервов не разбирал лиц и слышал только обрывки фраз, но вот кто-то попытался схватить его за руку. Он тут же вырвался и заорал, что есть мочи: — Не знаете, кто я?! Отойдите, пока живы! — это был полный злобы и отчаяния крик.       Он знал, что иначе слушать его не будут. Что с того, что он наговаривает на себя? Его уже ищут. Он уже преступник. Нечего терять. Важнее сейчас было помочь Мешко и убраться, наконец, подальше от любопытных глаз и кучи чужих слов, льющихся в уши. Гредо подскочил обратно к мальчишке и, позволив ему обхватить себя за шею, поднял того на руки. Мешко ничего не сказал, только крепко сжал пальцами ворот рубашки и пряди волос, случайно запутавшихся в пальцах. — Стой! Остановись! — закричали из толпы. — Мальчик! Мальчик, послушай! Ты знаешь его? Кем он тебе приходится? — какая-то торговка выскочила перед Гредо, преграждая ему дорогу.       Мешко что-то тихо ответил, но толпа не расслышала. Даже сам Гредо не расслышал. Поняв, что дело плохо, люди стали теснить незнакомца с ребёнком на руках обратно к конюшне. С ними, может, и можно было бы справиться, не будь руки колдуна заняты. Но он ни за что не отпустил бы теперь мальчика. — Прочь! — снова гаркнул он, а потом, увидев, что это не помогает, вдруг яростно и утробно залаял, роняя слюну на землю и прижимая Мешко к себе.       Толпа отпрянула, как ошпаренная. — Ещё один шаг, и я прокляну вас! — заорал он, завидев, как притихли люди вокруг, не знающие теперь, как себя вести. — Запомните моё лицо, и научитесь читать, чтобы знать, кто я такой! — орал Гредо, продвигаясь всё ближе к каменной лесенке, ведущей в спасительную темноту сырых переулков.       Торговцы роптали, не решаясь подойти ближе, но и уходить никто не собирался. Кто-то говорил что-то, кричал и пытался достучаться, но Гредо уже не слушал. Он в несколько прыжков заскочил на лестницу и бросился бежать. В тьму! В тишину! Как можно скорее подальше от площади! Крепко прижимая затихшего Мешко к себе, он бежал куда-то наугад, пока не решил, что может остановиться хоть ненадолго, пока любопытных глаз вокруг нет и пока не слышно погони. Он миновал высокую стену, нырнул в рыжие заросли кустарника, растущего у берега и, пробежав по песчаной отмели канала, застыл под одним из высоких мостов, где разросшийся камыш скрывал их двоих от случайных прохожих. — Прости, — сбиваясь, проговорил Гредо. — Прости. Прости меня, пожалуйста. Прости.       Мешко не отвечал. Парень слегка разжал руки, чтобы посмотреть, в порядке ли мальчик. Жив ли он? Мешко был жив. Бледный и взлохмаченный, он испуганно смотрел на друга, не говоря ни слова. Щёки его уже были сухие, губы плотно сжались и обесцветились. Гредо тяжело вздохнул и снова прижал мальчика к себе, слабо радуясь тому, что, по крайней мере, не придушил случайно это маленькое создание. — Прости. Пожалуйста. Я этого не хотел. — Всё нормально, — тихо ответил Мешко на удивление спокойным голосом.       Но Гредо его не слышал. Перед глазами колдуна отчётливо стояла картина красного от крови снега, испаханного волчьими лапами. Обрывки потемневшей ткани, влажно блестящей в отблесках пылающего дерева. Разобранное, растасканное по частям и пожираемое челюстями тело. Кости, выступающие из уменьшающейся кучи, распадающиеся и раздираемые зверьми органы. Что-то, бывшее человеком. Гредо открыл глаза, чтобы перебить отпечатавшуюся в них картину реальностью. Бело-жёлтый, с серыми полосами и илистыми разводами песок стал рябить, отражающиеся в невысохших лужицах блики солнца слепили. Всё это было лучше, чем то, что скрывалось в голове. Хотелось заплакать, но Гредо не мог. Он продолжал тяжело дышать и обнимать Мешко, всё так же не шевелящегося и не пытающегося вырваться. — Прости. — Ты можешь поставить меня, всё в порядке, — проговорил мальчик.       Гредо сдержал рвущийся из груди вой, всё таращась в песок и не решаясь разжать рук. — Гредо…       Вдруг оба они, парень и мальчишка, вздрогнули и затихли, задержав дыхание. Гредо услышал, как щёлкнули его собственные зубы, как наморщился из-за оскала нос и нахмурились брови. Колдун снова вернулся в реальность, слыша топот людей, идущих через мост. Торопливые шаги и встревоженная речь не могли наверняка сказать о том, что это их с Мешко ищут те, кто позвал на помощь или этой помощью стал, но Гредо не хотел рисковать. Он шагнул ещё дальше в тень, склоняясь к земле и прячась в камышах. Паника, мгновения назад топившая парня в себе, улетучилась от злости, пробудившейся из-за присутствия рядом чужих людей.       Мешко долго не решался заговорить. Когда сверху всё стихло, он пошевелился, подняв голову на Гредо, а тот, посмотрев на него, спросил: — Как ты? — Нормально, думаю, — неуверенно сказал мальчик. — Извини за это, — чётко проговорил Гредо. — Это всё… Просто представление. Понимаешь? Мне нужно было их просто отогнать от нас, чтобы меня не поймали.       Стало неприятно от собственной лживой интонации, но окостеневший язык не мог вертеться ещё ловчее, чтобы вытанцевать ложь получше. Мешко закивал, продолжая нервно таращиться на старшего друга. — Не принимай близко к сердцу то, что я там сказал. Ладно? — Хорошо… — Как твоя нога?       Наконец разжав руки и позволив Мешко сесть на берег перед собой, Гредо стал наблюдать за тем, как мальчик двигается. Ребёнок всё ещё был бледен, но, казалось, ничего не стесняет его движений. Дыхание его было ровным, не хриплым. Вдруг Мешко айкнул и шумно вдохнул, снова сжав зубы. На глазах сразу же навернулись слёзы. — Вот тут, — он показал на правую стопу.        Гредо помог ему снять сапожок. Нога не выглядела сломанной, но была напряжена, и любая попытка пошевелить ею приносила мальчику сильную боль. Идти сам он не мог, но вовсе не это казалось самой большой проблемой. Снова оказавшись на руках у друга, Мешко шмыгнул носом и спросил: — Нас ловить теперь будут? — Тебя не будут, — ответил ему Гредо, выглядывая из-под моста и прикидывая, как бы лучше вернуться домой. — А тебя? — Ты слышал, что я там наговорил. Они будут думать, что я напал на тебя. Не знаю, украл, может быть. Что там они обычно про нас выдумывают? — Гредо силился говорить с шутливой интонацией, но сам он отчётливо слышал, как сквозь его голос пробивается тревога. — Мы сможем им объяснить… — Не будет никто слушать ни меня, ни вас. Даже если я невиновен. Они заберут меня, и повезёт, если только меня. Не хочу вас всех подставлять.       Но он уже подставил. Он показался людям, он на виду у всех увёл чужого ребёнка. Сыны не станут упускать возможности добавить ещё один пункт в его «список заслуг». Колдун, морочащий людям головы и ворующий чужих детей.       Они продвигались по городу перебежками, останавливаясь тут и там, чтобы перевести дух и спрятаться от прохожих. Мешко помалкивал, а Гредо, то и дело озираясь, прикидывал уже, как будет бежать из города. Лучший вариант — ночью. Когда можно воспользоваться тенью. Иначе бы он и не попал сюда, везде на воротах стоят патрули, не горящие желанием закрывать глаза на приметного бродягу.       Очень глупо и очень страшно теперь выглядел его поступок. И чем больше парень думал об этом, тем больше хотел проснуться, посчитав всё произошедшее просто плохим сном. Когда по указке Мешко они свернули на очередную улочку, зажатую невысокими, покосившимися домишками, мальчик вдруг весь сжался на руках у Гредо и пропищал: — Там собака! Рыцарский пёс!       Гредо врос в землю, ища глазами пса, но тут же успокоился, заприметив высокий бледный силуэт животного с куцым хвостом. — Не бойся… — шепнул колдун, но мальчик уже не слушал его. Он нервно пихался и пытался заставить Гредо пойти обратно, спрятавшись за поворотом. — Он кинется на нас! — почти завопил Мешко.       Пёс, деловито обнюхивающий порог одного из домов, поднял голову, заслышав шум, а потом уверенной походкой направился к человеку с ребёнком на руках. — Мешко, успокойся! — просил его Гредо. Мальчишка на руках у друга готов был зарыдать от испуга. Даже боль от падения, казалось, не сравнится с его страхом перед приближающимся к нему чудовищем.       Гредо и сам занервничал. Пёс, в котором он узнал давнего своего знакомого-полукровку, вряд ли хорошо помнил человека перед собой, но привлекал его явно не взрослый, а пищащий и дёргающийся ребёнок. — Замри! — властным голосом скомандовал Гредо мальчишке.       Мешко замер, зажмурившись и вжимаясь в грудь товарища. Гредо предусмотрительно закрыл ладонями лицо мальчика и медленно отшагнул назад. — Ну, привет, — сказал он псу самым ласковым голосом, на который был способен в такой момент.       Словно не замечая мужчину перед собой, колоссальный зверь подпрыгнул, чтобы дотянуться мордой до существа, так привлекавшего его. На мгновение всё внутри Гредо словно обратилось в камень. Неужели чутьё подвело колдуна? Ему казалось, что встретившийся на берегу реки пёс спокоен, даже умён. Что он не будет тратить силы на бесполезную агрессию, тем более в отношении детёныша. Но замерев на задних лапах и бесцеремонно упираясь передними в живот человеку, зверь стал активно обнюхивать Мешко, ещё не понимающего, что происходит. Когда собачий нос уткнулся в бок мальчишке, издав фыркающий влажный звук, Мешко вскрикнул, но Гредо, сжав его сильнее, резко повернулся к псу спиной, надеясь не столько защитить ребёнка от зверя, сколько не позволять самому мальчику пугаться ещё больше. — Не бойся, не бойся, — нервно смеясь, проговорил Гредо. Он пытался придумать, что делать. Если начать кричать на пса, ничем хорошим это может не кончиться. Конечно, большинство собак отступают без раздумий, заслышав низкий злобный голос взрослого человека. Но такая зверюга, как этот полукровка, может оказаться слишком уверенной в своих силах и лишённой страха перед теми, кого уже давно не уважает.       Пёс своим поведением подтверждал это. Его никак не заботило то, что Гредо отвернулся. Играючи, почти в припрыжку ставя лапы на запылившуюся мостовую, пёс оббежал человека и снова встал на дыбы, чтобы дотянуться до ребёнка. Стало ясно — пока пёс не получит своё, он не успокоится. Он не воспринимал происходящее как что-то серьёзное или опасное. Гредо понял — всего просто подыграть. Но Мешко у него на руках, вскрикивая и сжимаясь, делал только хуже. — Убери его! — Это Авгур! Его зовут Авгур, я его знаю! Это пёс моей подруги! — скороговоркой проговорил Гредо, надеясь, что Мешко сможет ухватиться за эти знания, как за гарантию того, что пёс не тронет его. — Он очень любит детей, не бойся его. Вот, видишь? Он просто хочет познакомиться с тобой. Не шевелись, дай ему тебя обнюхать.       Мешко замер, а Гредо, чуть склонившись, позволил зверю приблизиться ближе. Пёс был спокоен, но его размеры не могли не пугать. Даже сам колдун ощущал тревогу, которой нельзя было пробиваться наружу, чтобы животное, не приведи случай, не решило бы вдруг изменить свою милость на враждебность. Медленно приблизив морду к Мешко, словно тот был птичкой, которая тоже может улететь в любое мгновение, пёс тихо обнюхал ребёнка, а потом резко ткнул его носом куда-то в ухо и отскочил, сразу же заслышав вскрик. Не почувствовал следом укуса, Мешко ошарашено замер, потом рывком обтёр ухо краем рукава и почти оскорблённо уставился на Гредо. «Как ты посмел?! Позволил ему такое!» — читалось в глазах мальчика. Гредо ответил ему неловким взглядом, а потом, не сдержав таящейся внутри него бури эмоций, рассмеялся. — Он меня обслюнявил! — ещё более оскорблённо заныл Мешко, но тут же стал пихаться: пёс снова приближался к нему. — Да не дёргайся ты! — стонал, сдерживая хохот, Гредо. Руки его ослабели от всего, что случилось. Парень рухнул на одно колено и посадил Мешко на дорогу перед собой, неспособный больше держать его и смеяться одновременно. — Убери его! — закричал мальчик. Но Гредо не спешил с этим. Он слышал, что в голосе ребёнка испуг стал заменяться чем-то ещё. Скорее недовольством, нежеланием терпеть сопливое знакомство от собаки.       Пёс же, совершенно не понимая ни своих размеров, ни хрупкости мальчишки, подошёл вплотную к Мешко. Норовя внимательнее обнюхать его лицо, зверь разевал слюнявую пасть с чёрными губами и чуть ли не топтал вертящегося человеческого детёныша лапами. Гредо смеялся. Он не знал уже, искренняя ли это радость, или просто нервы его, сорвавшись после натяжения, дали себе волю и треплются теперь, как порванные струны. Наконец, когда он понял, что Мешко вот-вот опрокинется на спину, оказавшись под псом, колдун на коленях подполз ближе и, придержав пса за шею, одни движением отодвинул его от мальчика. Пёс, не ожидавший такой наглости, отошёл на пару шагов назад, но тут же замер на месте и издал предупредительный короткий рык. — Что? Не нравится? — Гредо не был впечатлён этим рыком. Он понял, что как бы ни хотелось псу шутить самому, другим шутить с собой он не позволит. И всё же, это не было плохим знаком и совершенно уже не пугало. Гредо тоже не понравилось бы, если бы незнакомые люди двигали его руками, обхватывая за горло. — Нечего валять детей в пыли. Хватит с тебя, познакомился уже. — Это точно не пёс Богарне? — Мешко, закрывая лицо руками, поглядывал на пса, стоящего теперь рядом с ними. — Нет, — уверенно произнёс Гредо. — Он похож… — Совершенно не похож, — колдун ещё раз оглядел пса с головы до лап, в очередной раз убедившись в том, что другие люди куда как хуже разбираются в собаках, если принимают Авгура за белых чудовищ Богарне. — Я уверен, что это не рыцарская собака. — Он сбежал от твоей подруги?       Гредо удивлённо посмотрел на мальчика, успев уже забыть о своей лжи. Пришлось выдумывать дальше. — Нет, он… Он гуляет сам. Часто уходит очень далеко. Видимо, дошёл аж сюда. — А где твоя подруга? — Везде, где есть деньги, — он снова взял Мешко на руки и медленно зашагал дальше по дороге, поглядывая на пса. Тот, хоть и не обращал больше внимания на людей, всё равно шёл наравне с ними. Теперь, когда всё было спокойно, можно было позволить себе поразиться тому, как далеко, на самом деле, добрался этот бродячий пёс. Может он, как и Гредо, ведомый страхом перед будущей зимой, пришёл поближе к толпам? Несомненно, это был тот же самый зверь. — Как, ты сказал, его зовут? — ребёнок свесил голову набок, всё ещё недоверчиво поглядывая на пса. — Авгур. — Авгур? — позвал Мешко.       Как и ожидалось, пёс не откликнулся. Он продолжил идти рядом, даже не повернув своих криво обрезанных ушей. — Он очень своевольный, — стыдливо улыбаясь, сказал Гредо. — А ты чего так испугался? Собак боишься? — Да, — чуть помолчав, ответил Мешко. — Собаки, вообще-то, могут загрызть человека.       Гредо только усмехнулся. «Человека может загрызть вообще кто угодно» — подумал он. — А ты не боишься собак? — с обидой спросил Мешко, подумав, что смеются над ним. — Нет, — покачал головой колдун. — Собаки мне помогают, в основном. Чего мне их бояться? — А если они укусят? — Да? — с улыбкой спросил Гредо. — Если знать, как себя вести, собака не укусит. — А ты знаешь?       Голова у Гредо и без того дребезжала так, как если бы по чугунному котелку стучали длинной ложкой. Парень остановился и, кивком указав на пса, спросил: — Ну, укусил он тебя?       Мешко отрицательно помотал головой. — Вот.       Пёс, в одно тревожное мгновение прозванный Авгуром, ускорил шаг и рысцой побежал по дороге, уходящей налево. Вскоре его светлая фигура скрылась за поворотом. Гредо, замерший на развилке, посмотрел вслед животному, а потом, повинуясь предчувствию, зародившемуся внутри, спросил у Мешко: — Ты знаешь дорогу, по которой мы придём к Онику?       Мальчик поднял на друга голову и кивнул. — Куда нам? — Хочешь к дяде Ле’О зайти? — удивился Мешко. — Мне тебя с больной ногой домой нести? — с иронией спросил Гредо. — Тебя всё равно отнесут к нему, я так думаю. Сразу уж пойдём. — Нас не хватятся? — ребёнок стал нервно озираться. — Уже хватились, — мотнул головой колдун. — Так что?       Мешко протянул руку туда же, куда ушёл Авгур. Пса видно не было, но Гредо, ощутив, что его странное предчувствие только усилилось, уверенно пошёл в нужную сторону. К сожалению для колдуна, собаку они больше не встретили, но мальчишка, кажется, повеселев от того, что повидается с хвором, расслабился на руках у друга и положил голову ему на грудь, лишь изредка говоря, куда свернуть. — В сомненьях буря, в споре вихрь, и хаос видим в их делах. И всё же сеют они правду, всходящую, как рожь в лугах… — бубнил себе под нос Гредо, озираясь и оглядывая улицы. — …И правда зреет, колосится, и людям даст свои плоды. И мир наступит повсеместно. То будут Истины Сады, — отчеканил Мешко в ответ. — Асол говорил нам учить некоторые поэмы. — А ты и правда выучил. Правильно, я думаю. Некоторые вещи нужно знать наизусть, — похвалил его колдун. — Далеко идти ещё? — Недалеко! Скоро придём. — Хорошо город знаешь, да? — улыбнулся Гредо. Они углублялись в более бедный и тёмный район. Солнце, пусть и клонящееся к закату, было ещё достаточно высоко, но в этой части города, оказавшейся так низко, словно не хотело делиться своим теплом и светом. Гредо это не смущало, но он, оглядывая домишки, кажущиеся кривыми и грязными, поражался тому, в какую дыру забрался человек, способный лечить других. Из воспоминаний настойчиво стал лезть бледный и больной лик слепой девушки, по слухам горожан бывшей провидицей. Или ведьмой. Место, где жила она, выглядело куда как беднее и ничтожнее этого района. Хотя, быть может, оно и к лучшему? Чем хуже всё вокруг, тем меньше шансов тут встретить благородных рыцарей, стремящихся выкосить магическую заразу. Гредо хмыкнул себе под нос. Воспоминания прошедших лет, такие недалёкие, но уже такие призрачные, казались ему теперь издёвкой над самим собой. Он вспомнил себя тогда, потерявшегося, наивного, почти настоящего дурака, и устыдился. Изменилось с тех пор немного, но теперь у него было хоть что-то — его собственные воспоминания, личность и жизнь. — Ага… — уклончиво ответил Мешко. — Сенко меня много где водил. Много с кем знакомил. А теперь, вот, я за него. — Не надо тебе быть за него, — Гредо мягко улыбнулся, посмотрев на мальчика. — Ты это ты. Он вернётся и всё будет хорошо. — Должен же кто-то в его отсутствие Сынов бесить, — вздохнул Мешко, потом указал на очередной поворот. Друзья прошли в арку и, оказавшись в небольшом тёмном колодце из домов в два и три этажа, остановились у одной из дверей. — Он тут живёт? — с сомнением спросил Гредо, разглядывая некогда неплохой дом, ставший теперь редкостной халупой. Во дворе везде виднелись старые, уже почти пришедшие в негодность вещи, трава и мох захватили свободные клочки земли и стены. Все эти несколько домов, образовавших один двор, казались заброшенными, и Гредо готов был поверить скорее в то, что тут останавливаются бездомные и скрывающиеся преступники. Кто-то вроде него, но никак не умелый маг в почтенном возрасте. — Это не его комната, но он живёт тут, да, — подтвердил Мешко.       Нервно вздохнув, Гредо шагнул ближе к нужной двери и, постучав в неё, прислушался. За дверью послышалась возня, потом тихий мужской голос спросил: — Кто это?       Друзья переглянулись. — Скажи ему ты, — шепнул Гредо. — Дядя Ле’О, это я. Мешко, — мальчишка подал голос, стараясь звучать непринуждённо. — Что-то случилось? — Я… — Он упал с крыши, — ответил за него Гредо, оглядываясь, чтобы знать, не следит ли кто из окон, тут и там выходящих во двор. Все эти окна казались пыльными и пустыми, словно не то что людей, даже мебели внутри комнат уже давно нет, но так просто расслабляться и верить в безопасность колдун был не готов. — Повредил ногу. Я принёс его. — А ты — это кто? — устало произнёс человек за дверью.       Чуть кашлянув, Гредо подошёл почти вплотную к двери и тихо сказал: — Я — Гредо. Гость Асола. Я думаю, вы меня знаете.       Всё стихло. Где-то вдалеке слышно было, как шумят горлицы на одной из крыш. Мешко в ожидании замер, поглядывая то на своего друга, то на арку, ведущую обратно к улице. Наконец Оник ответил: — Тогда, я думаю, ты и сам можешь открыть эту дверь.       Незачем было притворяться. Гредо медленно моргнул, словно соглашаясь с магом, потом поднёс руку к замку. Мешко удивлённо вздохнул, услышав, как звякнул изнутри механизм, поддавшийся на колдовство. Отворив дверь, парень боком зашёл в тёмную, полную сбитого пыльного воздуха комнатушку, спустившись на несколько ступенек вниз. Мешко радостно поприветствовал своего знакомого. — Посади его на стол, — из мрака комнаты мужчина протянул руку, указывая на маленький высокий стол, стоящий совсем недалеко от двери.       Оказавшись на столе, Мешко словно позабыл о том, что его нога почти не шевелится. Весёлый и, видно, не думающий о том, что дома его может ждать наказание, ребёнок был весь в предвкушении будущего магического вмешательства. Гредо, уставившись в темноту туда, где сидел на своей постели Оник, так и остался стоять у порога. — Закрой дверь, чтобы нас не видели, — подсказал Мешко, подняв глаза на друга.       Гредо посмотрел на него и увидел, как сразу же изменился взгляд мальчика. Поняв, что что-то идёт не так, Мешко засомневался, потому что Гредо не мог сдержать скорбной эмоции, вырвавшейся наружу и отразившейся на его лице. — «Дядя Ле’О», да? — скривившись, спросил колдун, медленно закрывая дверь и погружая комнатку в ещё более неприятный и сырой мрак. Маленькое оконце было завешано тонкой тканью, света осталось совсем немного. — Что такое? — в недоумении поинтересовался Мешко. — Ничего, — ворчливо ответил Оник, привставая с постели. Нога, которая раньше лишь хромала, теперь не двигалась вовсе. Мужчина издал сдавленный мучительный стон — каждое движение давалось ему с трудом — и, приблизившись к тумбе, стоящей у окна, стал копаться в сложенных там предметах. Вскоре были зажжены свечи. Комната озарилась жёлтым светом, а Мешко прилежно притих, ожидая, пока хвор начнёт. — Мешко? — устало спросил Гредо, садясь на каменные ступеньки позади мальчишки. — Как давно ты знаешь Ле’О?       Мужчина, севший на табурет у стола, уже начал осматривать ногу ребёнка, но услышав вопрос колдуна сразу же поднял на него единственный зрячий глаз, скептически сощурившись. — Давно, — уверенно сказал Мешко. — Всю жизнь! — Ну, для тебя это пока что вся жизнь, — лишённым эмоций голосом подтвердил Гредо, сверля Оника взглядом. — А для меня и Дядюшки Ле’О чуть поменьше, да?       Хвор не ответил. Он поднял одну бровь, потом повернулся к Мешко и сказал: «будет больно». Мальчик закрыл рот руками и с готовностью кивнул. Гредо отвернулся. Всё длилось не больше нескольких секунд. Слыша, как застонал ребёнок, пытающийся утихомирить боль, колдун поморщил нос. — С крыши упал, говоришь? — переспросил хвор, потирая руки. Мешко, сидящий перед ним на столе, закивал и приготовился было слезать на пол, но хвор движением ладони остановил его. — Я не сказал, что уже всё.       Мальчик послушно уселся обратно. — С ним всё в порядке? — Гредо не хотел пока думать о том, кто перед ним. Мешко сейчас был под его надзором, и важнее всего, чтобы мальчик пришёл в норму. — Просто вывих, повезло, — процедил мужчина. — В этом возрасте всё зарастает быстро. И что ты делал на крыше? — он снова взял стопу мальчика в руки, одной ладонью придерживая пятку, а другой медленно надавливая на голень. Мешко сначала дышал сквозь зубы, потом пожаловался, что ему больно. — Я знаю, что больно. Так что ты делал на крыше? — Мы слушали, что Сыны скажут, — ответил за ребёнка Гредо, не сводя глаз с лица мужчины. Тот не смотрел в ответ. — Слушали Белого Пса. — И что услышали? — может Гредо только почудилось, но в голосе мага промелькнула издёвка. — Они поймали кого-то, — сквозь слёзы быстро проговорил Мешко. — Я боюсь, как бы Сенко не попался тоже.       Гредо удивлённо посмотрел на мальчика. Он-то всё прослушал, в отличие от Мешко. Действительно ли Сыны и граф смогли кого-то поймать? Пусть ещё сначала докажут, что то были маги и колдуны. — Сенко хитёр, как лис, что ему будет, — хвор так и не отводил рук, продолжая своё дело.       Поморщившись от упоминания зверя, Гредо закрыл глаза и потёр их пальцами. Кровь у него в висках стучала, не давая сосредоточиться на мыслях. — Значит, вы пошли в центр? — Пошли. Залезли на крышу, чтобы не идти в толпу. И он упал, — сказал Гредо сдавленным голосом. — Я не с высокой крыши упал, — сразу же начал оправдываться Мешко. Я слезал с конюшни, которая за горшечной лавкой, но поскользнулся… — Он на спину упал, — ещё более тихо сказал Гредо, почти потеряв голос. — Посмотри, всё ли в порядке. — Ну-ка, — Оник поднял руки и движением указательного пальца, очертившего круг, дал Мешко понять, чтобы тот пересел на другой край стола. Мальчик тут же повернулся. Подняв куртку и рубашку, хвор стал водить ладонью по спине ребёнка, прощупывая рёбра и спрашивая, чувствует ли Мешко что-нибудь неприятное. Мешко отрицательно замычал. — А чья была идея лезть на крышу?       Гредо молча вскинул ладонь. — Очень хорошо, — выдал вердикт Оник каким-то порицающим тоном. — Ну, поругай меня ещё, — огрызнулся Гредо, подняв на него глаза. — Я про Мешко, — чуть более издевательски повторил его тон хвор и прищурился. — Всё с ним в порядке. Ну-ка, дай ногу ещё. — Она уже не болит, — уверил его мальчик, но мужчина не захотел это слушать. Он снова коснулся ладонью кожи ребёнка.       Гредо не чувствовал ничего особенного, но знал, что происходит невидимая для его глаз магия. Мешко опять тяжело задышал, терпя боль, пока, наконец, Оник не решил, что этого достаточно. Мягко отпустив ногу мальчика, хвор выпрямился, сидя на табурете, и посмотрел на Гредо. — Положи его на постель, пусть хоть полежит немного. Вон, застели, — он указал рукой на грубое плотное покрывало, лежащее на ещё одном табурете около низкой маленькой кровати.       Уверения Мешко, что он может дойти сам, тоже никто не стал принимать во внимание. Гредо на руках поднёс мальчика к постели и положил туда, предварительно расстелив покрывало, как и сказал ему мужчина. Мешко в знак протеста скрестил руки на груди, но лицо его всё равно выдавало толику озорства: он с интересом теперь наблюдал, что будут делать взрослые. Оник, так и не наступая на свою больную ногу, опираясь на разные предметы в ужасно тесной комнатке, подошёл к изголовью кровати, убрал несколько книг с другого табурета и, сев туда, положил руку на макушку Мешко, приглаживая его растрёпанные волосы. — Отдохнёшь, да и пойдёшь домой, хорошо? Гредо отнесёт тебя, — мягче, чем раньше, сказал мужчина. — Я не устал, — снова начал спорить Мешко.       Оник в ответ ему только усмехнулся и кивнул, потом потянулся к тумбе, стоящей за кроватью. На ней, поблёскивая множеством краёв и форм, блестели бутылки, банки и флаконы. Мужчина взял маленький, умещающийся в ладонь флакончик и, откупорив крышку, попросил Мешко открыть рот. Мальчик, не сомневаясь ни секунды, послушался, и хвор, уверенно держа флакон над ребёнком, уронил несколько капель тому на язык. Мешко полежал некоторое время, смакуя лекарство, и спрашивая, для чего оно нужно. — Для крепкого сна, — сухо объяснил Оник. — Но я не хочу спать. — А я хочу, чтобы ты спал, — он пожал плечами и поставил флакончик на место.       Мешко и сам не замечал, как голова его стала наклоняться на бок, а глаза закатываться и закрываться. Каких-то несколько минут, и вот уже мальчишка видел сны, усыплённый влиянием хвора.       Только теперь, когда сознание мальчика покинуло комнату, отправившись в далёкий полёт по миру фантазий, Гредо окончательно поверил в то, что остался наедине не с Дамстольским хвором, уединённо живущим в тихом и бедном районе, а со своим старым знакомым, так странно изменившимся, но всё же оставшимся собой. Гредо остался наедине с Алексисом. — Всю жизнь тебя знает, да? — парень и не знал, с чего начать. — Что ты ему дал? — Что и сказал, — процедил Алексис. — Чтобы спал покрепче. Хочу с тобой поговорить, пока могу. — Я могу отнести его и вернуться… — Не можешь, — кашлянул Алексис, прочищая горло. — Я тебе скажу кое-что. Мешко это не рассказывай, понял? Асолу только.       «Что мне ответить? Что я ‘понял’?» — мучительно завыл Гредо в собственных мыслях. — Сенко со своими ребятами задержан. Не думаю, что их отпустят теперь, — Алексис устало протёр лицо ладонью. — Не знаю вообще, как тебе повезло сегодня уйти оттуда. — Дуракам везёт, — буркнул Гредо.       Шрамов у мага, как видимо, не прибавилось, зато изнутри болезнь била его нещадно. Старые рубцы глубокими кривыми полосами испещряли левую часть лица, но теперь уже Алексис наголо сбрил все свои волосы, оставив на голове редкую щетину. Его левый глаз, раньше лишь затянутый туманной дымкой, побелел окончательно. Голос хвора пусть и был усталым и слабым, а всё ещё принадлежал скорее мужчине, чем старику. Но вся внешность Алексиса сама говорила о том, что прошедшие восемь лет маг перенёс как полноценные десятилетия. Морщины его сильно углубились. Он исхудал, весь как-то измельчал и ссохся. Прежние стержень и строгость, которые пугали Гредо когда-то, теперь ощущались так слабо, что колдун, наверное, только по старой памяти мог догадаться: характер у Алексиса, может, и ослаб, но всё же остался. Гредо вспомнил слова Серганы о том, что он с хвором «похож». Не получилось сдержать горькую улыбку. Естественно, они с Алексисом как две капли воды. Разноглазые, изрезанные и скрывающиеся. — А тебе? — с вызовом спросил Гредо. — Хвор, да? С каких пор? — С рождения, вообще-то, — пожал плечами Алексис, поджав губы. — Мне-то не рассказывай. Я знаю, что мы рождаемся такими. Только вот не помню, чтобы в Крепости кто-то называл тебя магом. — А зачем им было знать, кто я? — теперь уже и в голосе хвора послышался вызов. — И что? Они натравили на тебя собак, когда узнали? Или попытались повесить? Хотя… Судя по тому, что ты жив, ты сбежал сам, — прорычал Гредо. Копившаяся в нём годами злость искала выхода наружу. Впервые за всё это время он встретил человека, который знает. Который как никто другой понимает, через что Гредо пришлось пройти, чтобы остаться в живых. Нет, даже Алексис не может знать этого полноценно. Но он, в отличие от всех прочих друзей и знакомых, хотя бы видел часть того, что приключилось с колдуном. Никто кроме него теперь не мог знать столько. Один лишь Гредо был свидетелем всёго, но ему не хватило бы человечности слепить всю свою боль в слова, а без слов люди понимают только удары. — Поругаться хочешь? Ну, поругайся, — с горькой усмешкой ответил Алексис, ожидая волны ненависти, но Гредо больше ничего не сказал. — Я и шёл умирать. Кто ж знал, что я всё-таки доберусь до Дамстоля? — он хлопнул себя ладонями по коленям, потом сгорбился и замолк.       Так они просидели какое-то время. Алексис не поднимал взгляда, упрямо смотря куда-то в грязный пол. Гредо, так и сидя на лестнице, перебирал упавшие ему на лицо длинные и спутанные кудри. — А когда мы виделись в последний раз, это я был бритым, — задумчиво проговорил он, махнув пальцем в сторону Алексиса. — Что, вши?       Мужчина снова усмехнулся, в этот раз громче. — Нет, я сам почти облысел. Вот и решил не морочить себе голову. — Стареешь? — саркастично спросил Гредо. — Нет. Просто умираю.       Они снова замолкли. Наконец, словно не готовый больше терпеть бесполезные тычки и уколы, Алексис вздохнул и сказал: — Я рад, что ты жив, Гредо.       Гредо в ответ не посмотрел на него. Не мог. Он был так зол, что злился даже на самого себя. Он чувствовал, что слёзы готовы вот-вот сорваться с его ресниц, но всё, что хотелось сказать, было отравлено ядом и обидой. Колдун решил, что успеет ещё поругаться потом наедине с собой. А сейчас лучше молчать вовсе, чем оскорблять ослабевшего и больного человека. И всё-таки, чудовище, грызущее изнутри, нашло выход и провыло то, что хотело сказать. Гредо сглотнул и тихо ответил: — Я тоже рад, что ты жив, Ал. Я не знаю даже, почему. Но я очень рад.       И слова эти были искренними.       Алексис отвернулся. Гредо ожидал от себя чего угодно, но не этого. Ругани, обвинений, даже угроз. Но он правда был рад, пусть даже радость эта мешалась с кучей других чувств, превращаясь в настоящую грязь. Он сидел, закрыв ладонями лицо и подрагивая всем телом. Пытался не дышать, только бы не выдавать своего участившегося и рыдающего дыхания. Но даже если бы Алексис ослеп на оба глаза, он всё равно услышал бы это. Держаться долго не получилось. Парень тяжело вздохнул и шмыгнул носом, вытирая слёзы с щёк. — Я жив, я тут, а это всё не заканчивается и не заканчивается, — хриплым и низким голосом прорычал он. — Что? — тихо спросил Алексис. — Всё это, — Гредо вздрогнул и махнул рукой куда-то в сторону двери. — Что такое? Сколько можно? Почему всё так?       Алексис не отвечал. — Всё только хуже становится! Я всё живу, а каждый раз, как мне покажется, что всё хорошо, жизнь поворачивается так, что лучше бы я вообще жив не был, — утробно выл Гредо, срываясь на плач. — Чем я это заслужил? Тем, что колдун? Что я такого сделал? Открыл замок? Украл? Меня не за воровство и не за взлом хотят казнить! Как ты живёшь, Алексис? Как ты так можешь жить? — А разве похоже, что я живу? — голос Алексиса дрожал точно так же, как у Гредо. — А родные мои? — колдун поднял на хвора глаза. — Чем они это заслужили? Всё у нас было, о чём человек может мечтать. Я же помню! Дом, сады, животные. Всё было. И не стало ничего! Что ты знаешь о них?       Алексис помотал головой, но Гредо только повторил свой вопрос. — Что ты знаешь? Неужели ничего? Нечего уже скрывать, расскажи мне, — взвыл он, прижав руки к груди. — Не перед кем притворяться! — Гредо, что я могу знать? — взмолился Алексис. — Никто не предупреждал меня, что тебя привезут. Свалился, как снег на голову. Мне сказали, что тебя нашли на пожарище. Что, мол, маги убили твоих родных. — Мои родные и были магами! — оскалился Гредо. — Я знаю… — На нас напали! В наш дом пришли люди! С оружием в руках, не с магией! Они убивали, а потом, когда всё стихло, растаскивали всё, что могли откопать из-под руин! — заорал он. — Я знаю! — гаркнул Алексис, выпрямившись. — Ты думаешь, я не понял?! Человек, который привёз тебя, не сказал об этом, но кто я, по-твоему, конченный идиот? Конечно, я узнал, что мог, но ты думаешь, кто-то мне это на блюдечке принёс, вместе с тобой?!       Гредо замолчал, уставившись на хвора. Алексис нервно протёр ладонью свою бритую голову, потом хрипло застонал, прежде чем продолжить: — Я попытался разузнать… Слышал ещё тогда, что был такой случай. Собрал, что мог… Знаешь, сколько вас таких было? Погорельцев! Пострадавших потому, что люди решили расправиться с бывшими друзьями, соседями, даже родными? Гредо, это началось не за одну ночь и не за один день, — он поднял на него единственный зрячий глаз. — Я видел, как мир меняется. Я менял его тоже.       Колдун жадно вслушивался, как призраки пробираются наружу из голоса Алексиса, ставшего почти незнакомым. Хвор и сам сдерживал плач. — Я видел. Пока мог, — он замолчал на некоторое время, закрывая глаза рукой, потом вздохнул и сказал: — Многих казнили тогда. Не твоих родичей. Нападавших. Я только от Сынов и узнал, что случилось. Шумное было дело, всё-таки. Вся община за ночь канула в Пропасть.       Так странно, так неправильно было спустя столько лет слушать об этом. Не из собственных мыслей, не из снов. От настоящего человека, сидящего перед ним и знающего больше, чем остальные. Замерев и смотря на дрожащее свечное пламя, Гредо запоминал и вырезал у себя в памяти каждое слово, произнесённое Алексисом. — Не мне сынишек защищать, но они не позволяют никого судить без их ведома. Они не допустили бы убийства целой общины. Они судили бы, доказывали, даже казнили бы, но…не так. И уж точно не допустили бы того, что случилось с Зерпиной.       Как кипятком ошпарило. Гредо поднял голову и уставился на Алексиса. — Было долгое разбирательство. Снова. Родгерт заплясал перед ними, убедив, что толпа была непреклонна. Отца своего упросил помочь. А разве его бы наказали? Поставщик собак. Поганая мразь. Теперь-то он спелся с ними. Нацепил на себя кучу титулов, живёт припеваючи. А мы… тут. — Его брат… его брат — опальный, — на одном дыхании проговорил Гредо, собственным голосом заглушая воспоминания. Ребёнок, чьё рождение они всей Крепостью праздновали. Ребёнок, из-за рождения которого человек, бывший Гредо другом, переменился, как по чьей-то злой и проклинающей воле. Ребёнок, сорвавший им с Волком дело, которое могло спасти всю шайку воров от страданий и краха. Ребёнок, одарённый магией, но не знающий ни единой толики из того кошмара, который поджидает других магов и колдунов. — Его брат мёртв, Гредо.       Песьеголосец тут же поднял глаза на хвора. Алексис прищурился, увидев смятение на лице Гредо. — Я видел его! — возразил Гредо. — Там, в поместье! В поместье Богарне! Я видел Жермена! Я лично чуть не раздавил его, когда он заметил меня в темноте. — Знать не хочу, что ты там делал, — Алексис разрезал воздух ладонью, словно бы пытаясь остановить речь колдуна. — Я был в шайке воров. Меня послали украсть что-то… шкатулку, — бесцеремонно выдал Гредо. — Её содержимое. Но она была заколдована. Жгла меня огнём! — Вы, колдуны… Прости уж, но нет одарённых хуже вас, — покачал головой хвор. — Ни одного колдуна нормального не встречал. — Может, потому что к нам относятся так, — не сдержал злобы Гредо. — Может. Не мне судить, — мягко согласился Алексис. — Младший ребёнок графа мёртв. Убит ещё в младенчестве. Жермен Богарне — не брат Родгерту. Это его сын.       Гредо опустил голову и стал нервно перебирать волосы и царапать ногтями кожу, прогоняя внезапный зуд. — Значит, Жермен — маг? — Алексис задумчиво хмыкнул после продолжительной паузы. — Уродец зажёг свечу пальцами. Прямо перед моим носом, — буркнул Гредо. — Сына себе успел заделать, надо же… — Не знаю, правда ли это…. Вроде как, старый граф тоже был колдуном… Тоже, знаешь ли, громкие были слухи. Хотя странно, что опальным родился внук, а не сын, — проговорил Алексис, потирая висок пальцами. — Родгерт не одарён. Уж в этом-то я уверен. Но, может, отец проклял его как-то, оттого Жермен опалился? Кто разберёт теперь… Ничего не понимаю. — Я чувствую себя собакой… — Сдавленно признался Гредо, не слушающий уже Алексиса. — Хожу вокруг хозяйского двора, не понимая человеческой речи. Все говорят, обсуждают. Все вокруг знают, а я…. Просто хожу и лаю в такт словам. А всё бессмысленно. Всё чушь какая-то…       Он столько всего пропустил. Он столько всего не знал. Смерть Создательницы, смерть Нивека, смерть графского сына. Всё, доступное прочим, открывалось Гредо с таким опозданием, что лучше ему действительно быть псом и вовсе не понимать, о чём судачат люди. Он чувствует, как старые волны от давно уроненного в воду камня догоняют и ударяют его в спину, а толку, если он не может ни ответить, ни увернуться? — Что с тобой? Почему ты так связан с ними? С собаками, — мягко спросил Алексис, склонившись ближе к гостю. — Ты с самого начала о них и твердил. Всё тебе собаки. То старый Товарищ, то рыцарские псы… — А ты Товарища помнишь? — Гредо хотел съязвить, но сил на это не хватило, его бубнящий голос прозвучал очень устало и разочарованно. — А я, вот, не помню лица матери. Но я помню собаку, которая сидела над моей колыбелью. Каждую из собак, что были в нашем дворе. Я могу описать их до кончика хвоста. Они не покидают меня. Всё это время. Ходят со мной, мёртвые, давно убитые… Мне даже страшно их по именам назвать, мне от этого больно.       Алексис внимательно слушал, пока Гредо, сдерживая дрожь в голосе, будто вытягивал из себя запёкшуюся и вросшую в кожу старую занозу. — Это очень тяжело. Иногда мне кажется, что я вижу мир их глазами. Наверное, поэтому люди так не любят мой проклятый глаз, — с горечью в голосе проговорил колдун. — Он собачий. — Если и есть у тебя глаз, доставшийся от собак, то точно не голубой… — горько улыбнулся Алексис. — Ненавижу проклятых собак. Тупые и опасные животные. Собаки… — он похлопал себя по недвижимой ноге. — И всё-таки, собаку всегда спускает человек. Собака — просто инструмент. Ходячее оружие. Над ней простирается человеческая рука. Собака может укусить. Может даже убить и сожрать. Но она не понимает, что творит.       Гредо поднял глаза на мага, разглядывая его через накопившиеся слёзы. — …Природа диктует ей голодать и охотиться. Разумному существу диктует только его собственный разум, — неторопливо продолжал Алексис. — Гредо, люди боятся не собаки. Они боятся человека. Собаку в тебе как раз таки любили. Хотя, скорее любили использовать. Ты как щенок заглядывал всем в глаза, слушался любого, кто бросит кость. Все видели, что ты не в порядке, но дрессировать тебя, как собаку, было легче, чем учить, как человека. А вот бояться тебя начали тогда, когда ты стал человеком. Когда стал расти, когда стал понимать… — Алексис усмехнулся. — Когда стал отвечать… Собака никогда не ответит человеку. А другой человек — да.       Не способный дальше смотреть в лицо старого мага, колдун опустил голову и подпер подбородок рукой. Густая, оплетающая пальцы борода снова зачесалась, напоминая о том, что Алексис прав. Словно обожжённый, Гредо сразу же выпрямился и одёрнул руку: вспоминать о том, что он уже давно не мальчишка, в этот раз было особенно неприятно. Собравшись с силами, Гредо вздохнул и проговорил: — Я убил его.       Усмешка сразу же сошла с лица Алексиса. Он серьёзно посмотрел на Гредо, молчаливо требуя объяснений. — Солдата, что порезал меня. Мы встретились, когда он был пьян и болен. И я утопил его. — Ты ждёшь от меня осуждения? Или сочувствия? — ледяным тоном спросил Алексис. — Я говорил тебе не искать мести. — Я не искал!.. — сразу же попытался оправдаться Гредо. Ведь это правда! Он не выслеживал человека нарочно. Так получилось, что старый больной мерзавец попался ему под руку, тревожа всю деревню своим пьяным криком. — И это не последний человек, кого ты убьёшь, уж поверь мне. Точно не теперь, — Алексис потянулся за кружкой, стоящей среди склянок на тумбе и захотел отпить из неё, но, обнаружив, что она опустела, небрежно поставил её обратно. — Поэтому люди и боятся тебя. Смотря на тебя, они видят не несчастного пса, которого заставляют быть человеком. Они видят человека, который позволяет себе быть псом. Позволяет себе кусать, рвать и убивать. Позволяет себе плевать на всё вокруг и просто идти, куда вздумается. — Такой я в твоих глазах? — Гредо слышал в своём голосе обиду и злобу, и уже не собирался их прятать. — Убийца? Сумасшедший? Конченный поддонок, жаждущий крови? Веришь всему, что на гончих листах написано, или ты лично смотрел, как я творю всё это?       Он не считал себя таким. Да, он убил. Но убил из жалости, не из мести. Он сделал много такого, за что его повесили бы, не вдаваясь в подробности, но именно эти подробности, как считал Гредо, отличают его и от других людей, совершающих преступления. Всё, что он делал, проистекало не из злобы. Из страха, из болезни, из… голода. Кому не знакомы эти чувства? Даже животные, и те понимают их. Даже лучше людей.       Но Алексис прервал его оправдательные размышления. Посмотрев ему в глаза, маг спросил: — Что ты сделаешь, если встретишь Родгерта?       Сколько бы ни оправдывался он сам перед собой, чужой, полный хладнокровной уверенности голос прорвался наружу: — Убью его. — Мне точно нужно отвечать теперь? — Алексис слегка наклонил голову, не отрывая взгляда от Гредо. — И ты меня осуждаешь за это? — с вызовом рыкнул тот. — Нет, прости, — Алексис сразу же отвёл глаза и виновато улыбнулся. — Извини меня. — За что? — Мне следовало уйти куда раньше. Я знал, что всё катится в Пропасть. И просто спрятался у врага, зная, что там точно никто не станет искать, — Алексис провёл рукой по лицу. Гредо показалось, что мужчина плачет, но нет, щёки и глаза у него были, как и прежде, сухие и бледные. — Увидев тебя, я сразу понял, что с тобой. Внешность тут не при чём, по лицу колдуна никто не определит. Ты просто… ведёшь себя неправильно. — «Неправильно», — передразнил Гредо. — Да я всегда делал ровно так, как говорят. Люди хотят этого, разве нет? — Я думал сначала даже, может, ты душегубец. Может, на тебе след грязной магии. Я знал, что ничем хорошим это не кончится… — Алексис наклонился и достал из-под кровати сумку. Мешко, всё ещё спящий, даже не пошевелился. — Я собирался уйти… Но всё искал повода, что ли… Я уже был не тот, что раньше…       Наконец Гредо распознал давно забытую интонацию в голосе мужчины. Алексис оправдывался. — Хотел забрать тебя и пойти куда-то… Колдуну не место среди людей. Уж точно не среди Богарне. Я ведь понимал, что мы оба там не к месту… Думал, может, отвести тебя к Бездомному Королю. Он принял бы другого колдуна… Думал даже над тем, чтобы обратиться к Асолу. Вот так шутка… Ты сам нашёл его. — Алексис протянул Гредо кожаный свёрток, в котором оказалась бумага, сложенная несколько раз. — Ты ушёл быстрее, чем их доставили. Мне, знаешь ли, стоило труда достать документы, но они были бесполезны с того дня, как ты сбежал. Я думал, может, ты вернёшься вскоре… — Я ни разу не повернул назад, — твёрдо ответил Гредо, держа в руках бумагу, но не разворачивая её. Он даже в полумраке освещённой свечами комнаты видел, как отпечатались на другой стороне буквы и чьи-то росписи. — Не знаю, почему я столько лет их хранил. Не мог, что ли, выкинуть после такого. А теперь это просто растопка. Есть у тебя документы, нет их — не важно уже, я думаю. Ты преступник, — Алексис устало, совсем по-старчески махнул рукой. — Меня ищут за то, чего я не совершал, — уклончиво ответил Гредо, но потом вернул голосу твёрдость и добавил: — А за то, что совершил, никогда искать не станут. Никто не знает, где я был и что делал. — Расскажи это Сынам, — улыбнулся мужчина. — Ты в Дамстоле, сынок, в Крепости Справедливости. Оплоте всей судебной системы. Пойди к ним, да и подай прошение. Они это любят. В бумажках своих копаться. — Оник? — Гредо наконец взглянул в документы. — У меня не было времени придумать тебе фамилию, записал первое, что пришло в голову, — буркнул Алексис. — Я не знаю, к какому роду ты принадлежал в своей общине. — Хочешь сказать, что теперь я буду кусать, рвать и убивать от твоего лица? — спокойно спросил Гредо. — Очередной проклятый колдун, портящий людям жизнь, будет причисляться к твоему роду? Или это даже не настоящая твоя фамилия? — А ты действительно собираешься делать всё это? — Алексис не скрыл в своём голосе сарказма. — Какая разница, что я собираюсь? Люди уже всё за меня решили, — точно так же Гредо не стал скрывать того, что прорывалось в его голосе — презрения. — Решай сам, — как никогда прежде, Алексис улыбнулся совсем ласково. — Хватит чужих решений. Выбирай, кем тебе быть. Хочешь жить честно — тебе нужны документы. Не хочешь — роду Оник не станет хуже от того, что последний его представитель попытается побить достижения предпоследнего. Посмотри на меня и представь, какой жизнью я жил.       Они снова замолчали. Гредо внимательнее вчитался в документы. Пожелтевшая бумага в таком свете казалась совсем тёмной и грязной. А всё же аккуратно выведенные на ней чернильные пятна складывались в буквы и слова. Так непривычно было видеть своё собственное имя, пропитавшее бумагу. Не на гончем листе, не выведенное пальцем маленького ничейного мальчика на песке где-то в глубине Пустого двора или у ручья. — Значит, теперь я Гредо Оник, — тихо проговорил колдун. — Приятно познакомиться, Гредо Оник.       Мешко в кровати перевернулся на другой бок. Алексис посмотрел на него как-то обречённо, потом повернулся обратно к Гредо и прошептал: — Мне так стыдно перед тобой, мальчик. — Пожалуйста, нет… — Гредо болезненно скривился, понимая, что будет дальше. — Я так виноват. Во многом. Прости меня, пожалуйста. Если сможешь.       Гредо не выдержал. Он не хотел ощущать больше, чем его собственная боль, но тоска, страх и валящаяся неумолимым грузом вина лились вместе с тихим и дрожащим голосом Алексиса. Колдун встал со ступеней, быстро подошёл к хвору и, опустившись перед ним на колени, взял его за руки. Мужчина сразу же одёрнул их, оскалившись не то от боли, не то от страха, будто прикосновение могло обжечь его. — Не надо, — за вдруг явно слышимым раздражением Алексиса скрывался стыд. Гредо это раскусил, поэтому не хотел и не мог остановиться.       Не получалось отгородиться от столь сильных, столь глубоких эмоций, таящихся в словах. Выносить их не было сил, и так тошно некуда, а другого способа избавиться от наваждения колдун придумать не был способен. Он снова рывком потянулся наверх и, перехватив ладони Алексиса, крепко сжал их пальцами. Хвор тщетно попытался отмахнуться, и понятно стало, как мало силы осталось в руках мужчины. — Как я могу не простить тебя? — сквозь слёзы проговорил Гредо, широко улыбаясь. Не было в нём больше ни злости, ни обиды, ни даже желания язвить и огрызаться. Горе всё ещё было сильно, и парень знал, что оно никогда не покинет его. Но необычайно тёплое, почти щекочущее чувство, вместе с плачем рвущееся наружу, было сильнее теперь, и через прикосновение, через слова и через эмоции, так явно всегда отражающиеся на человеческих лицах, колдун передавал хвору то, что испытывал сам. — Посмотри, как мы с тобой похожи: ну прямо одно лицо, — говорил он, срываясь на смех. — Наверное, родственники!       Алексис замер, в каком-то странном, почти колдовском исступлении смотря на Гредо. Тот продолжал улыбаться, начиная дрожать всё сильнее и сильнее, сдерживаться почти не получалось. Вдруг Алексис захрипел и, тяжело вздохнув, рассмеялся тоже. Раскатисто нарастая, заставляя их хвататься за животы, судорожно хватать воздух ртом и истерично выть, хохот захватил маленькую комнатку, став на время единственным, что занимало Оников. Гредо повалился на пол, облокотившись спиной о низенькую кровать, а Алексис, придерживаясь трясущейся рукой за изголовье кровати, сгорбился и тяжело дышал. Наконец, когда ему хватило сил заговорить, он, стирая слёзы с лица и улыбаясь, изнурённо сказал: — Что ты сделал, мерзавец? Смерти моей хочешь?       Гредо посмотрел на него, еле-еле находя в себе силы отдышаться, и снова разразился истеричным хохотом, поняв, каким смущённым и счастливым стал внезапно казаться Алексис. Конечно, мужчина не злился. Он и сам снова засмеялся, теперь уже более слабо и болезненно — не те силы, всё-таки. Никогда ещё Песьеголосцу не было настолько смешно. Что-то странное творилось с ним в этот момент, но он не хотел думать о том, насколько это правильно. Это было хорошо, и это лечило его раны лучше, чем любая ругань, которую он только мог придумать за все те года мучений, что ему пришлось пережить.       Когда они успокоились, Мешко в постели снова начал ворочаться, и Алексис, вздохнув, шёпотом проговорил: — Он родился уже, когда я прибыл. Но был совсем маленьким… Он и не помнит, откуда я. Кто я. — Ты для него — кто-то хорошо знакомый, — устало сказал Гредо. — «Дядя ЛеО»… Я всё ждал увидеть тут какого-то старца, а тут… ты. Как бы ты отреагировал, если бы я так назвал тебя тогда, в Крепости? — он измученно улыбнулся. — Сказал бы не называть меня так, — признал Алексис и улыбнулся в ответ. — В те года… Мне совсем не хотелось бы быть чьим-то дядей. — А отцом? — усмехнулся Гредо. Алексис только покачал головой, стыдливо поморщившись. — Какой из меня отец, Гредо? Я и собой-то не справился. Куда мне — детей растить? — Правда это, что от моего колдовство дети больные родятся? — серьёзно спросил Гредо.       Алексис помолчал немного, потом сказал: — Если ты связался с грязной магией, то да. Твои дети родятся душегубцами. Если вообще родятся.       Гредо вздохнул, мысленно отрезая от себя хоть какую-то, даже самую жалкую мысль когда-либо давать жизнь. Он и не мечтал о таком, но понимание, что он заведомо лишён выбора стать родителем, оставляло горькое послевкусие. — А ты связался? — Что ты называешь грязным? — спросил Гредо. — Я выпил собаку… Пил из волков. Я иногда пил даже из людей. — Пресветлые, — тихо, не столько поражён но, сколько обречённо выдохнул Алексис. — Чтобы выжить, — буркнул Гредо. — Знаешь, я не был комнатной собачкой всё это время. Представь, сколько я прошёл. — О, мальчик, я представляю… — И, видимо, мне придётся идти дальше. Асол говорил, что собирается отдать меня Валльяну.       Алексис поднял голову, удивлённо уставившись на Гредо. — Ну… В его «семью». В смысле, что Валльян не будет против, чтобы я пошёл с ним. Он тоже колдун. Знаешь ты его? — Знаю… — хмыкнул мужчина. — Его трудно не знать. Колдун, да… Король. — Мне не нравится, что я слышу в твоём голосе. — Не пойми превратно, — Алексис скривился. — Роман непростой человек, но если выбирать, оставаться ли тебе тут, или идти с ним… — он задумался на некоторое время, потом продолжил. — Я бы сказал, что там тебе будет точно не хуже. Лучше двигаться в такие времена, чем сидеть в городе. — А ты пойдёшь с ними? — Нет, Гредо, я никуда не пойду, — Алексис поднёс ладонь к голове Мешко и погладил его по волосам, приглаживая выбившиеся соломенные пряди. — Отходил своё, хватит с меня. Побуду тут, пока ещё нужен. Пока могу что-то дать. — Ты всегда мог так? — Как? Лечить? — Да. — Не всегда. В детстве я приносил больше вреда, чем пользы. Потом научился лечить. Наш дар… Обоюдоострое оружие. — Ты мог вылечить это? — Гредо указал на своё лицо. — В тот раз я сделал, что мог, — Алексис отвёл взгляд. — Я остановил кровь. На большее я не был способен, слишком давно подавлял способности. Они ударили по мне. Теперь я выжимаю последнее.       Гредо и сам смолк, думая теперь о том, изменилась бы его жизнь, не будь у него шрамов? — Значит, я пойду с Романом, — пробормотал он, потирая лицо рукой. — Если пойдёшь, наверное, уже не вернёшься, — Алексис через силу улыбнулся. — Оно и к лучшему. Колдуну давно уже нечего делать близ Сыновьих крепостей. Да и Роман тебе всяко больше моего расскажет, в этом можешь не сомневаться. Иди, — мягко сказал он. — Отнеси Мешко домой и отправляйся, как только встретишься с Королём. Не стоит тебе оставаться в Дамстоле. — Даже попрощаться мне не позволишь? — Гредо в ответ улыбнулся такой же вымученной улыбкой. — Мы уже прощаемся, малыш, — усмехнулся мужчина. — Тебе не будет нужды возвращаться сюда, клянусь тебе.       Гредо медленно поднялся на ноги, потом шагнул к Алексису и положил руку тому на плечо. Мужчина только усмехнулся и похлопал Гредо по ладони в ответ. Руки хвора были загрубевшие, с тонкими узловатыми пальцами. Гредо опустился над Мешко и поднял его, стараясь не нарушить детский сон. Подойдя к двери, парень заметил, что Алексис медленно встаёт с табурета. — Не надо, — только было начал Гредо, но Алексис махнул на него, не желая спорить. — Я закрою за вами дверь, — проговорил он через стон.       Гредо замер на пороге, сверху вниз глядя на мужчину. Алексис поднял на него единственный зрячий глаз. — До встречи, Ал, — тихо сказал колдун. — Удачи, Гредо. Береги себя. — Я приду ещё, ты не против? Перед уходом.       Алексис протестующе замотал головой. — Против. Незачем. — Ал… — Гредо, пожалуйста… Уходи, — голос мужчины дрогнул.       Хвор закрыл дверь. Так и оставшись стоять во дворе с Мешко на руках, Гредо слышал, как в своей тесной и тёмной комнатушке Алексис, хромая, продвигается к постели. Ни слова больше мужчина не сказал.       Снаружи было уже темно. Вся община, наверное, обыскалась двух беглецов к этому времени. Мешко большую часть дороги спал, а когда проснулся, удивлённо стал спрашивать, что случилось. Гредо сообщил, что они идут домой. Громадного светлого пса они больше не встречали. Пробираясь к общинному дому окольными путями, которые Гредо мог представить сам, или которые подсказал ему Мешко, беглецы достигли, наконец, цели. Дверь была заперта, но Гредо не был бы самим собой, если бы не отворил её без всякого на то разрешения. Зайдя во двор, они сразу же столкнулись лицом к лицу с Серганой, торопливо идущей куда-то. Гредо почувствовал укол стыда, поняв, что уже второй раз несчастная девушка видит своего младшего брата на его руках после несчастного случая. Теперь, правда, голова Мешко была цела, но ходить ближайшие несколько дней мальчику не позволят.        Сергана испуганно ахнула и бросилась к ним. Мешко, сразу же попытавшийся встать на ноги, тихо сжался, услышав, как сестра зовёт всех остальных. Гредо ожидал своей участи. Он знал, что как бы ни был виноват Мешко, решивший сбежать, именно взрослый ответит за всё случившееся. Сергана, убедившись, что с братом всё в порядке, подняла голову и посмотрела на Гредо. Всё самое плохое, что он мог ожидать от неё в такое момент, не показалось наружу почему-то. На её лице не было злобы. Девушка изумлённо замерла, не решаясь начать свои нотации, а Гредо сглотнул слюну и опустил глаза. Он уже слышал торопливые шаги Пиллетт и ещё кого-то. — Всё в порядке! Мы были на площади, а потом… — Пытался объяснить Мешко, оказавшись на руках Серганы.       Стыд и обида Гредо лишь усилились, когда он увидел перед собой босые загорелые ноги, поверх которых развевался тонкий расшитый халат. Анкрава. Женщина шагнула к нему и, схватив его за ворот рубашки, дёрнула на себя. Пиллетт охнула, но Анкрава не остановилась. — Что с тобой не так?! — взревела Анкрава. — Ты понимаешь, что ты делаешь?! Или всё, что сказано, через тебя насквозь пролетает?!       Гредо молчал, не решаясь поднять на неё глаз. — Гредо, что произошло? — Пиллетт мягко оттолкнула Анкраву, выходя перед ней и смотря в лицо гостя. Её голос звучал куда как мягче, даже сочувственно. Но от этого было только хуже.       Всё хорошее, светлое и тёплое, что Гредо мог получить от Алексиса в этот вечер, спряталось очень и очень глубоко, не готовое пока выходить наружу. Пусть даже мало было приятного в разговоре с хвором, оно всё-таки было, и хотелось защитить полученное, оградившись теперь от чужих эмоций, льющихся через голоса. Колдун слышал, как всё больше и больше людей подходит к ним. Вот уже можно было узнать голос Семкку: «пришли?! Они вернулись?!» Заверещали где-то детишки. Не слышно было только Асола. — Уведи Мешко, ради всех Пресветлых! — гаркнула Анкрава на Пиллетт.       Мальчик запротестовал. — Я сам убежал! — выкрикнул он. — Я убежал, а он пошёл за мной. — Ну, защищай его. Взрослый лоб, а не понял, что тебя нужно домой вести?! — рыкнула Анкрава. — С тобой отдельный разговор будет. — Пиллетт, — обратился к ней возникший тут же Никод. — Уведи детей, прошу.       Женщина вздохнула, бросила на молчащего Гредо сочувственный взгляд и, взяв Мешко за плечо, повела его, хромающего, куда-то вглубь комнат. Другие дети россыпью бросились за ними. — Ответишь ты мне, или нет? — Анкрава схватила колдуна за руку.       Жгучая, въедающаяся в кожу боль пронзила предплечье, но Гредо только поморщился, поджав губы и не решаясь поднять взгляда от ног собравшихся. Он не боялся, но думал. Подбирал слова. Чужие голоса сейчас были ему без надобности: столько в них было чувств, причём неприятных, пугающих, что колдун тратил собственные силы, чтобы оградиться от них. Чтобы не заражать с чужими эмоциями. Наконец, когда гул стал слишком велик, Гредо пришлось пусть в ход собственный голос: — Ты делаешь мне больно.              Окружающие, пытающиеся достучаться до колдуна, не услышали. — Что? Повтори? — переспросила злобно Анкрава, повернувшись к Гредо одним ухом. — Мне больно. Ты обжигаешь меня, — чуть громче ответил он.       Видно, Анкрава не хотела этого. Её лицо сразу же вытянулось, женщина охнула и убрала руку. — Да что с вами такое! — вскрикнула вдруг Сергана.       Взрослые повернулись к ней. Были тут все, кроме Пиллетт, детворы и Асола. Девушка одной рукой прибрала юбку, а другой, чуть касаясь плеча Гредо, стала увлекаться его за собой. — С ним поговорить надо, дочка, — попытался образумить её Семкку. — Поговорит, я его не съем! — грубо ответила Сергана.       Гредо, не сопротивляясь и не говоря ничего, последовал за ней. Подведя гостя к колоду, девушка приказала Гредо сесть и подождать, пока она поднимет воду. Вдруг, заплескавшись и напугав Сергану, вода сама подобно скопищу змей стала ручьями подниматься от колодца, наполняя стоящий поблизости ковш. Гредо вскинул голову и заметил силуэт Асола, зависший у входа в помещение с колодцем. Старик держал в руках зажжённую свечу. — Анкрава его обожгла, — процедила Сергана, беря ковш в руки и поднося к Гредо. — Позволишь мне? — мягко спросил Асол и медленно двинулся к ним.       Сергана замерла на несколько мгновений. Гредо услышал, что люди, стоящие во дворе, всё ещё были там, обсуждая случившееся. — Только вам и позволю, — сказала Сергана своим сухим тоном, отступая назад и пропуская Асола к Гредо. — Что случилось, мальчик? — Асол сел справа от Гредо и, поднёся ладонь к обожжённой руке парня, стал призывать воду прямо на кожу.       Тон старика, как и всегда, был мягким, ласковым. Прохладная вода, обвивающая руку, облегчала только жжение, но не могла успокоить изнутри. — Мы были у Оника, — еле выдавил из себя Гредо. Словам как будто что-то мешало.       Он моргнул, и вдруг с его ресниц сорвалось несколько капель, отпечатавшихся тёмными точками на штанинах. Гредо удивлённо поднёс левую руку к лицу и стал вытирать глаза. Совсем не хотелось плакать, не настолько уж сильны были его чувства, но слёзы лились сами собой. Сергана сразу же опустилась рядом с ним, положив ладонь ему на плечо. — И что? — тихо спросил Асол. — Ну, есть несколько новостей, — Гредо попытался говорить твёрже, и это получилось без труда, словно вместе со слезами из колдуна выходили нужные мысли. Снова поразившись своему плачу, он стал только сильнее вытирать лицо. Сергана мягко поймала его руку и потянула её на себя, призывая прекратить. Гредо послушно затих, оставшись теперь сидеть смирно, пока Сергана держала одну его руку, а Асол вторую. — Это всё плохие новости? — тихо спросила Сергана. — Не только, — ответил Гредо. — С Мешко всё в порядке. Он всего лишь вывихнул ногу. Но на этом, я думаю, хороших новостей нет. — Мы поговорим об этом ещё, — кивнул Асол. — Что с плохими новостями?       Гредо огляделся, ожидал увидеть в освещённом свечкой помещении ещё кого-то кроме Асола и Серганы. Проход во двор был пуст. Голоса остальных всё ещё звучали, но никто не подслушивал. Решив, что сестра имеет право знать тоже, Гредо сообщил, понизив голос до полушёпота: — Алексис сказал, что Сенко с его компанией поймали.       Пусть он и не смотрел на Сергану, но словно через прикосновение ощутил, как дрогнули её веки. Девушка не пошевелилась и не сказала ничего, услышав новость о брате, только втянула воздух носом, собираясь с силами. Она всё ещё держала руку гостя, и Гредо хотелось повернуться к ней, покрепче сжать её руку своими пальцами. Может, даже, обнять её. Хоть как-то проявить сочувствие. Но что-то внутри не позволяло, крепко удерживая колдуна на месте. Тишину, захватившую колодезное помещение, нарушал только шёпот воды, скользящей по обожженному предплечью. — Ещё что-то? — сдержанно поинтересовался Асол.       Не хотелось, но пришлось всё же потянуть на себя ладонь, которую держала Сергана. Девушка послушно разжала хватку, и Гредо, потянувшись к кушаку, достал из-под складки ткани кожаный свёрток, в котором был спрятан документ. Сергана и тут решилась помочь. Ловко перехватив бумагу, она в другую руку взяла свечу, которую Асол поставил на полку над колодцем, и начала читать. Став перед дедом и гостем, девушка вскоре оторвала поблёскивающие глаза от текста на бумаге и спросила: — Вы правда родня с ним?       Гредо помотал головой. — Он просто вписал, что угодно. — Ясно, — она спрятала бумагу в свёрток и протянула обратно Гредо.       Потянувшись к своему документу, парень снова аккуратно коснулся пальцев Серганы, надеясь ощутить что-нибудь, что чувствует она, но ни одна эмоция не прокралась к нему, а лицо девушки, ставшее вдруг таким равнодушным и пустым, не сообщало об её мыслях. Гредо снова опустил глаза в пол, подумав о том, что незачем тут колдовать вовсе: и так понятно, что ощущает кто-то, потерявший близкого человека. Пока вокруг тихо, нужно пользоваться этим и отдыхать. Не зря ведь несколько минут назад он сам пытался оградиться от чужих чувств, так чего ради теперь пытаться до них докопаться? — Прости, Сергана.       Это само собой вырвалось из его рта. Гредо не хотел нарушать тишину, но и теперь какой-то невоспитанный и не знающий приличий зверь внутри него снова и снова подавал голос. — За что? — её тон мог показаться ледяным, но Гредо понимал, что нельзя останавливаться теперь, когда первые слова уже сказаны. — За то, что принёс такую новость, — положив свёрток на ограждение рядом с собой, колдун всё так же не хотел поднимать на хозяйскую дочь глаз. Раз уж он уже начал говорить, то не стоит проявлять свою наглость ещё и взглядом в лицо. — Ну… Теперь я хотя бы знаю правду, — сухо произнесла она.       Было бы лучше, если бы она осталась рядом с ними, у колодца? Гредо не знал. Сергана извинилась за то, что уходит, и вышла во двор. Асол сидел молча до тех пор, пока вода, огибающая руку гостя, совсем не нагрелась. Вздохнув, старый утоп опустил ладонь к полу, и ручейки воды с предплечья Гредо устремились к ложбинкам, ведущим к каналу прямо через стены. Колдун наблюдал за отблесками, пропавшими с последними каплями. — Я так понимаю, Оник тебя не ждал? — аккуратно усмехнулся Асол. — Не ждал, — согласился Гредо, постаравшись усмехнуться тоже. — Вы от меня утаили, кто он. — А кто он? — старик сразу же разыграл удивление.       Гредо посмотрел на него. Морщины в уголках глаз Асола казались такими забавными — старик искренне улыбался. После его взгляда не хотелось ни злиться, ни обижаться. Гредо мог разве что снова признаться в собственной глупости перед столь пожилым человеком. Да и разве станет лучше, если сейчас снова начать ворошить прошлое? Может, Алексис никогда никому не рассказывал о том, кем был. — Теперь уже и не важно, кто, — пожал плечами Гредо. — Не соглашусь, — усмехнулся Асол. — Всегда важно. Что там у тебя, на бумаге? — На бумаге я тоже Оник. — А-а… — понимающе кивнул старик, поняв, о чём спрашивала Сергана. — Ну, что ж. Мне тебя поздравить? — С чем? — Ну, как же. Ты теперь обзавёлся фамилией. Родом, если хочешь, — Асол развёл руками. — Не стоит мне к этому привыкать, — Гредо коснулся обожжённой руки, но боль почти не потревожила его. — Был у меня уже род. Никто и не помнит, какой. И имена другие были. А толку? Может, меня и в семье Валльяна иначе будут звать, — пробубнил он.       Асол чуть наклонил голову, внимательно смотря на него. Гредо нехотя повернулся к нему, почувствовав, как расслабляются мышцы у него на лице. Не получалось хмуриться, смотря на старшего. Утоп чуть заметно улыбнулся и сказал: — Знаешь, на камне можно написать «перо». Легче он от этого не станет. — Вот и мне не легче от того, как меняются мои имена. — Есть, конечно, сила и в именах… Но не в них дело. Дело в сути, — Асол протянул палец и коснулся плеча Гредо.       Парень поёжился и смутился от этого прикосновения. Видимо, старик хотел указать в грудь, чтобы придать жесту значимости, но в итоге ткнул гостя всё-таки в плечо. Заметив ставшую ещё более явной улыбку Асола, Гредо засмущался ещё сильнее, а утоп опять ткнул его, усмехнувшись уже открыто. — Какая у тебя суть, как ты думаешь? — спросил Асол. — Кем ты будешь, если забыть о том, какие у тебя были имена?       Он уже однажды потерял имя. Не так, как когда его нарекли Туром. По-настоящему потерял. Вместе с самой сутью. Настолько, что не мог даже говорить, обратившись зверем. Но вместо снежного леса и поляны, испаханной волчьими лапами, из памяти вылезла мерзкая сцена. Скользкие от крови руки, уходящая далеко вверх дорога и долгое, нелепое и беспомощное падение.       Гредо взглянул на свои ладони, покоящиеся на коленях. Большие пальцы, за которые он так долго боялся, были на месте. Испуганный рассказами о наказании ребёнок всё время думал, что ему их отрубят. И из страха рождались сны, тянущие его вглубь. Туда, где, как думал Гредо, и должна прятаться суть. Где-то далеко за словами, за именами, почти у самой Пропасти. Где то, что существует явно, и то, что существует незримо, объединяются. Тогда, упав в эту глубину, он впервые залаял. Не в шутку, не ради того, чтобы напугать кого-то. Залаял вместо речи, за несколько лет до того, как на самом деле озверел, потерявшись в зимнем лесу. И тогда, кажется, он впервые получил имя, которое было скорее сутью, чем просто объединёнными в слово буквами. Потому что Она так его назвала. Теперь он вспомнил и это.       Да, только Создательница и могла понимать его, даже когда он не мог говорить. И она действительно оставалась с ним всё это время, отступая дальше в тень лишь тогда, когда он сам забывал её, увлечённый другими людьми. Тогда, когда он не был одинок. Но в моменты пустоты, темноты вокруг, именно её образ являлся ему, поддерживая и заставляя продолжать путь. Сейчас, будучи рядом с кем-то, чувствуя прохладу колодца и слыша, как всё ещё говорят снаружи остальные жители общины, Гредо почти упускал ощущение, напоминающее ему о том, что всё, что он видел и слышал, реально. Это казалось просто снами, приходящими из ниоткуда и уходящими в никуда. Но простые сны не могут попадать в цель так явно. Зерпина — а теперь он уже не боялся вспоминать её имя — была права. Она не просто так тянулась к любви Создательницы, зная, что лишь она может быть рядом во что бы то ни стало. Она стала для Гредо недостижимым светом, мерцающим так далеко, но остающимся там, чтобы было видно, куда нужно идти. И она одна лучше всех знала, кто перед ней. Она видела не просто беспризорника, ничейного слугу, странного ребёнка, малолетнего вора и нарушителя законов. Она видела колдуна, пьющего из собачьих голосов и говорящего собачьим голосом.       Гредо почувствовал, как по спине у него бегут мурашки. Только казавшееся призрачным, теперь её присутствие ощущалась так явно, что становилось почти жутко. Пусть для людей она мертва. Для Песьеголосца она остаётся рядом, незримо присматривая за ним и являясь ему тогда, когда он не справляется сам.       Асол всё ещё был рядом, терпеливо ожидая. — Я знаю, какая у меня суть, — сквозь смущение слабо улыбнулся Гредо. — Как ни называй.       Старик кивнул ему, прихлопнул себя по коленям и встал. — Пойдём. Расскажешь всем, что случилось.       Такая невыносимая усталость навалилась на него, что Гредо сразу же захотел застонать. — Подождите, — тихо проговорил он. — Могу я попросить об услуге?       Утоп задержался на несколько мгновений, взяв в руки свечу, и замер перед гостем. — Конечно, мой мальчик. Что такое? — Мне нечего им рассказать, — вздохнул он. — Я виноват, что не привёл Мешко домой сразу, но я чувствую, что мы не зря сходили сегодня в город. Если все решат, чтобы я ушёл сразу же, я уйду, но дайте мне отоспаться в эту ночь, пожалуйста. Слишком много всего для меня. Поговорите с ними сами… — Вот так? — в ответ тоже вздохнул Асол. — Совсем нечего рассказать, думаешь? — Может, и есть что, — Гредо спрятал лицо в ладони, усиленно растирая кожу, кажущуюся слишком горячей. — Но пожалуйста, завтра. Я ничего дельного уже не расскажу. Я скорее залаю, чем скажу ещё хоть что-то.       Старик помолчал некоторое время, потом снова вздохнул и, шагнув ближе к Гредо, коснулся его плеча, чуть сжав пальцы. — Тогда иди спать. Но чтобы без хитростей, ладно?       Гредо удивлённо поднял на него взгляд. — Чтобы не случилось так, что утром тебя и след простыл. Понял? — за спокойным выражением лица скрывались потаённые в голосе ласка и забота.       Не получилось сдержать виноватой улыбки. Одной фразой старику удалось успокоить колдуна и смыть его тревоги хотя бы на некоторое время. Может, и слёзы, вместе с собой зовущие слова — его рук дело? Мало ли, на что способны утопы. — Анкрава, если хочет, может и вторую руку мне обжечь, но завтра, — проговорил Гредо. — Завтра я не буду ей сопротивляться.       Сон, как и всегда, настиг его незаметно. Почти крадучись. Гредо стоял на площади, скрываясь в тени высокого здания. Тень была столь глубока и темна, что даже ярко освещающее всё вокруг солнце не могло разогнать мглу, скрывающую собой вора, убийцу и бродягу. Гредо видел, как люди ходят туда-сюда, занятые своими делами. Никто не видел его, не стремился позвать или прогнать его. Стоило бы радоваться этому, но Гредо постепенно злился только сильнее. Ему нужно было пройти, но стоит ему шагнуть из тени, как сразу же его увидят. Станут тыкать в него пальцами, кричать. Позовут рыцарей или ещё чего. Нужно было продолжать путь, но Гредо был в ловушке, прячась под стеной и ожидая, пока площадь опустеет. Люди только прибывали. Середина дня сулила толпу, и постепенно гомон и мельтешение человеческих фигур стали жужжать в ушах не хуже роя мух.       Гредо расслабил руку и почувствовал, как из-под его пальцев соскальзывает покрытый жирным салом густой собачий мех. Из тени перед колдуном вышел пёс. Осторожно шагнув передними лапами на кромку света, животное повело массивной, похожей на медвежью головой, захлопнуло пасть и принюхалось. Кто-то из людей бросил взгляд на нового посетителя площади, но пока что никто ничего делать не стал. — Ну же, — прошептал Гредо, подгоняя пса. Не было ни удивления, ни сомнений. Было ясно, что этот пёс — его верный спутник. Он был давно знаком Гредо, и не было нужды тратить силы на размышления о том, откуда вдруг мог взяться посреди города такой зверь.       Пёс не обернулся. Он лишь повёл ушами, давая понять, что слышал хозяина, но всё равно, почему-то он медлил, замерев около тени. — Ну! — напористее шикнул Гредо, словно опасаясь, что его услышат люди, всё ещё не замечающие стоящего под стеной человека.       Пёс послушно затрусил вперёд. Прохожие, встревоженные тем, как близко к ним стала подходить громадная псина, начали расступаться и нервно перешёптываться. Кто-то постарался отогнать пса, махнув на него рукой, но Гредо с каким-то внутренним азартом понимал, что ничем хорошим это не закончится. Пёс ощетинился и наморщил нос, демонстрируя клыки. Человек, махнувший на него рукой, тут же попятился. Гредо ликовал, ощутив его страх: конечно, такой зверь внушает ужас, благоговение перед ним! Пусть он грязен, шерсть его свалялась, давно не знающая, зима сейчас, или лето, а лапы покрыты грязью. И всё же, собака это оружие, и никто не захочет трогать лезвие кинжала, зная, что оно может вдруг ожить и порезать тебя само.       Пёс стал ходить по площади взад-вперёд, всем видом показывая, будто он тут случайно. Его длинный закручивающийся хвост висел между лап, и Гредо из своей тени прикрикнул псу, подбадривая его: — Ну? Разве ты боишься их?       Собака не может понимать того, что понимает Гредо. Она не будет думать наперёд, не будет опасаться звона стремян и скрипа кожаных доспехов. Её не напугают осуждающие взгляды. Собака будет собакой, поэтому из тени вышла именно она, а не неё хозяин.       Пёс не посмотрел на него, чтобы не выдать расположения человека, всё его остающегося почему-то незамеченным, а всё же собачьи уши предательски дёрнулись, услышав знакомый голос. Тогда пёс выпрямился, поднял голову выше и задрал хвост, начав теперь небрежной рысью бегать вокруг площади.       Такое соседство людей совсем не радовало. Гредо смог разобрать, как гневно обсуждают между собой явившегося пса торговцы и их покупатели. «Грязная, тупая псина», — сказал кто-то. «Грязный? Очень даже может быть», — мысленно согласился Гредо, бросив взгляд на пса, продолжающего кружить по площади. Тот и не собирался убегать, он слишком хорошо знал желание своего хозяина. «Только совсем не тупой». — Это он! — вдруг выкрикнул ещё один человек. — Это он! Я узнал его!       Люди обернулись на крик. Пёс, сразу же выцепивший из толпы громкий голос, замер и уставился на говорящего. Гредо видел, каким смущённым стал выглядеть зверь. Его тёмные, блестящие глаза расширились, уши вздёрнулись ко лбу, собирая его морщинами. Лапы неуклюже упёрлись в землю. Если бы люди знали повадки собак лучше, они бы поняли, как сомневался теперь в своём решение пёс. Он мешкался, не понимал, что делать дальше. Но собачий язык был для людей неведом, и перед ними по-прежнему было непоколебимое и бесстрашное чудовище. — Посмотрите на его лицо! Это он! Это Гредо! — кричал человек, тыча пальцем в собачью морду.       Гредо испугался и сам, но лишь на мгновение. Неужели его узнали? Но нет, человек не сказал «пёс Гредо», имея в виду питомца самого колдуна. Он сказал просто: «это Гредо». Его рука была вытянута в сторону пса, стоящего посреди площади, словно вылепленная из земли статуя.       Пёс, не понимающий, чего ждать, отвернул от человека морду и бесхитростно взглянул туда, в тень, где стоял хозяин. Гредо разглядел: бурая морда собаки действительно покрыта рубцами, светлеющими на фоне меха. Их узор был смутно знаком колдуну, но он не мог вспомнить, где и когда его пёс успел получить такие увечья. Может, подрался с другими собаками, пока отлучался? Собаки часто грызут морды друг другу, и нет ни одного собачьего вожака стаи без отметин вокруг носа, глаз и ушей.       Руки сами собой потянулись к собственному лицу. Под пальцами скользнула гладкая, не тронутая ничем кожа. Гредо сразу же забылся. Он снова и снова щупал лицо, потом резко выпрямился, услышав сомневающийся собачий скулёж. Пёс шагнул к хозяину, просящее и еле слышно подавая голос. «Что мне делать? Что им нужно?» — вопрошал он, не отрывая взгляда от Гредо.       Люди взглянули туда, куда смотрел пёс. В животе у Гредо похолодело: они заметят его! Наивное, а оттого и глупящее иногда животное выдаст его! Но люди, взглянув в тень и не найдя там ничего, сразу же посмотрели обратно на пса. — Это точно он! Это Гредо! — продолжал кричать человек.       Пёс обернулся на незнакомца. «Да, — подумал Гредо. — Пусть думают, что пёс — это я». — Ну же, — шепнул он псу, зная, что никто кроме зверя не услышит его.       Как и прежде, собачьи уши лишь слегка дёрнулись, повернувшись в сторону хозяина. — Поймайте его! Изловите! — закричали голоса.       Пёс не сдвигался с места. Команды не было.       Гредо облегчённо сглотнул. Конечно, этот зверь предан ему, как никто другой. Он всегда будет делать то, что ему скажут. То, что ему позволят.       Кто-то, воспользовавшись заминкой, стал идти ближе к собаке. — Поймайте!       Даже стоя в тени, Гредо видел изменения, проигнорированные прочими людьми. Загривок у пса затопорщился, а хвост завис в воздухе. Зверю не нравилось внимание со стороны незнакомых, и он уже чувствовал, как изменилось их настроение. «Предупреждаю» — Не трать времени! — с усмешкой выкрикнул Гредо, подтрунивая над псом, напрасно пытающимся донести до людей свой посыл. — Они не поймут тебя, слишком тупые. Говори с ними так, как им понятно!       Истеричный хохот продирался сквозь его лёгкие, но рано ещё смеяться. Видя, как человек подходит всё ближе к псу, Гредо с наслаждением ждал. Он знал, что теперь уж псу не надо командовать лишний раз: он и так знает, как и что делать. Он идеально рассчитает время. Но всё же… — Взять! — гаркнул Гредо, выждав до нужного.       В тот самый момент, как человек шагнул ещё ближе, до собачьих ушей докатился отданный приказ. Разрешение! Всякий разум, всякое смирение покинуло влажные карие глаза. Пёс молча, не тратя времени на бесполезные угрозы, сорвался с места и грудью сбил человека с ног. Клыки сомкнулись на выставленной руке. Гредо восторженно вскрикнул. Мгновение — и пёс отскочил назад! Могло показаться, что он промахнулся или опасается ответного удара, но человек, лежащий на земле, извивался и визжал, уже не способный ударить в ответ. Его рука была искалечена: кожа порвана, кости передавлены. Одежда и камни площади вокруг сразу же стали краснеть.       Люди завопили. Пёс заозирался, ожидая следующего приказа. С нескольких сторон к нему спешили другие, желающие пленить его враги. — Дерись! — выкрикнул Гредо, встревожившись. А вдруг пёс не сможет устоять против них?       Но собака знала своё дело. Ловко, куда ловчее, чем можно ожидать от такого крупного и долговязого животного, зверь ускользал от человеческих рук, успевая проходиться по ним клыками.       «Не церемонься!» — хотел было выкрикнуть Гредо, начавший раздражаться. Чего ради просто кусать недругов? Одного укуса никогда не бывает достаточно. Но пёс понимал и это. Один из особо наглых противников вцепился пальцами в собачью шкуру, повиснув на загривке зверя. Пёс ощетинился, крутанулся, как обезумевшая лошадь, и, сбросив с себя человека, сразу же сам наскочил на него, подминая под себя всем весом. Человек трепыхался под зверем, но какой-то миг, и пёс, когтями разорвав кожу на руках закрывающего лицо врага, вцепился зубами ему в плечо, лишь немногим не достав до шеи. Изогнув спину, зверь сразу же начал трепать жертву, волоча за собой по площади и топчась по нему лапами. Человек сдавленно взвыл. Счёт шёл на секунды. Когда вокруг пса собралась яростная толпа, придавленный к земле уже затихал. — Защищайся! — крикнул Гредо куда-то в гущу, надеясь, что пёс услышит это.       Раздавались возгласы, всё чаще прерываемые рыками. Постепенно рыки сменились взвизгиваниями. — Бейся! — Гредо пытался скрыть страх за злостью. Хотелось верить, что в суматохе пёс не распознает сокрытого и продолжит биться так же смело, как прежде, не теряя веры из-за хозяйской тревоги. Но подавшая голос собака уже не та, что дерётся молча.       Суматоха продолжалась недолго. Потерпев потери, люди разбегались. Оставшиеся лежать не интересовали ни Гредо, ни пса. Прихрамывая и вывалив язык, зверь стал трусить по опустевшей площади, закрепляя свою победу этой пробежкой и осматривая опустевшие улицы, стягивающиеся отовсюду, как рукава реви. Шерсть на нём взмокла, с длинных клоков срывались тёмные капли, сразу же запекающиеся в песке под лапами. Морда блестела от крови, но пёс продолжал уверенно кружить, не смотря на своего хозяина.       Когда стало ясно, что они остались одни, пёс остановился, тяжело повалился на задние лапы, криво усевшись на площадь, и тяжело задышал. Гредо хотел было спросить, что с ним, но разве пёс ответил бы? И без того понятно было: он вымотан, и не перед кем больше притворяться и гарцевать, бахвалясь силой и непоколебимостью. — Хватит, иди сюда, — успокоил его Гредо. — Достаточно.       Пёс вскинул вверх голову, но тут же опустил её обратно, смотря куда-то перед собой. «Я слышу. Подожди. Дай мне отдохнуть тут» — Подойти! — настойчивее позвал его Гредо, опасаясь, как бы на залитой солнцем площади пса не заметили так скоро те, кто прибудут на замену сбежавшим.       Пёс заскулил, не желая вставать снова, но послушно поднялся на лапы и поплёлся в сторону Гредо. — Вот, молодец, — похвалил его парень, руками поддерживая вдруг так потяжелевшую косматую голову пса, когда он подошёл вплотную и тоже спрятался в тени.       Зверь посмотрел на него тёмными собачьими глазами, выражавшими тоску и единственный вопрос: «всё?» — Всё, — успокоил его Гредо.       Пальцами зарываясь в шкуру животного, он нащупал в глубине свалявшейся шерсти края глубокого пореза. Горячая, сразу же липнущая к коже кровь обожгла колдуна. Пёс, ощутив прикосновение к свежей ране, издал скрипучий скулёж и прищурился, но не дёрнулся, позволяя хозяину осмотреть его и доверяя его движениям. — Ты справился, не бойся, — Гредо убрал руки от раны пса и мягко коснулся его спины. Пёс послушно сел у ног парня и облокотился на него плечом. Пусть пачкает своей шерстью штаны и сапоги — это не важно. Может отдохнуть немного, он заслужил ласку. Любые раны на нём заживут, пока жив сам Гредо. Пусть пёс бьётся за него сколько угодно. Собачья боль исцеляется быстро, а человеческая боль убивает.       Гредо облегчённо вздохнул, понимая, что на сегодня ему уже ничего не угрожает. Площадь была пуста, пёс у его ног успокоился и теперь размеренно дышал, собираясь с силами, чтобы продолжать путь. Влажные тёмные собачьи глаза смотрели с такой жалобной тоской, так омерзительно настойчиво продолжали вопрошать, что Гредо не выдержал этого взгляда. Что-то в глубине него ёкнуло, закололо, напоминая о прошлом. Он уже отводил глаза от собак, которых ему было жалко. Сделав вид, что он хочет подставить вспотевшую шею ветру, колдун зажмурился и вскинул голову. Залитая солнцем площадь, тёмная каменная стена над ним — всё погасло и погрузилось в приятную тьму. Пот, собравшийся на шее, стал ещё гуще, ещё горячее, пропитывая распущенные волосы. Гредо захотелось смахнуть влагу рукой, но ладони тяжело упирались во что-то, ослабевшие и подрагивающие. Парень удивлённо открыл глаза, чтобы понять, что случилось, но ничего не увидел. Тогда он несколько раз моргнул, пытаясь вернуть себе зрение. Лёгкие вдруг сжались, сердце бешено заколотилось. Тьма в глазах сменилась на красную пелену, потом постепенно стал проявляться мутный силуэт, возвышающийся над ним. Гредо почувствовал, как кожа его покрывается щекотливыми мурашками, как стекают по шее, животу и локтям тугие струи крови, заставляющие и без того свалявшуюся шерсть грубеть ещё сильнее. Зрение прояснилось окончательно. Он сидел на камнях площади, прижимаясь плечом к человеку. Всё тело ныло от напряжения и боли, горячие очаги порезов и ушибов пульсировали там и тут, как следы от калённого железа. Вся морда чесалась, кровь и слюна на ней сохли и превращались в корку. Изнутри парило жаром после драки, а лапам было холодно, словно они опущены в ручей. Гредо тяжело сглотнул, облизнув клыки, и почувствовал солёный и ни с чём не сравнимый вкус крови: чужой и своей. Человек над ним не обращал на него никакого внимания. Его лицо было залито светом, бьющим в глаза. Казалось, он нежился и наслаждался моментом, подставив лицо небу. Гредо всё ждал, пока на него обратят внимание, потом набрался смелости и сказал: — Зачем? — Что? — удивился человек, сразу же вздрогнув и опустив взгляд на собаку. — Зачем? — повторил Гредо, с мольбой всматриваясь в человека. Конечно, грустный взгляд собаки бывает невыносимо тяжёл. На это и хотелось рассчитывать. Ему хотелось, чтобы от его взгляда людям становилось стыдно и плохо.       Он смотрел сам на себя. Высокий, длинноволосый юноша уставился на него в недоумении. Почти такой же, какой, бывало, смотрел из отражений воды, стекла или металла. Но всё же другой. Волосы его не спутались, кожа не бледнела и не была покрыта пылью. Чистый, румяный. Не тронутый чужими кулаками и оружием. Лицо парня было чистым, почти по-детски гладким. Ни одной полосы, ни одного рубца. Нет даже неухоженной взъерошенной бороды. Он ошарашено вглядывался в морду собаки, сидящей в его ногах. Оба его глаза были голубыми. Одинаковыми. — Зачем? — снова отчётливо проговорил Гредо, совершенно не думая о том, на каком языке говорит, собачьем или человеческом. Он знал: всё равно понятно. Он точно поймёт, на каком ни говори. — Что «зачем?» — пуще прежнего удивился человек. — Зачем?! — почти заплакал от обиды пёс. Неужели друг решил притвориться, что не понимает его? — Почему я делаю это? Зачем мне драться каждый раз?       Теперь он понимал: он говорит на человеческом языке. Собачья речь просто не способна передать этого. — Мне больно. Мне очень, очень больно. Я чувствую каждую рану, мои лапы ноют от каждого шага, — не переставал скулить пёс. Он ещё никогда не чувствовал себя таким усталым и избитым. — Зачем мне драться со всеми ними? Почему ты никогда не помогаешь мне? Ты всегда в стороне! Мне не нужно драться с ними, они принимают меня за тебя! Мне что, всегда выходить вместо тебя? Биться за тебя?       Лицо юноши изменилось. Удивление, захватившее его ранее, быстро таяло, занимая место почти что разочарованному смятению. Стало ясно: он удивлялся не тому, что собака заговорила, но тому, что именно она пыталась сказать. Холодно, как недовольный учитель, человек взглянул на пса и ответил: — А зачем тогда ты нужен?       Пёс промолчал. Не мог ничего ответить. Зачем? ЗАЧЕМ?! В горле тут же вырос ком, который, казалось, можно прогнать, только вонзив свои клыки в чью-нибудь ещё шею. Чем не подойдёт шея этого наглеца? Чем он хуже других? Чистый, опрятный, не покалеченный и только забавлявшийся драке, он спрашивает это так, словно Гредо сказал какую-то глупость. Легко ему говорить: он цел!       Словно прочитав в глазах пса слепую ярость и обиду, юноша еле заметно улыбнулся и спросил: — Хочется драться? — Да, — не отрывая взгляда, с угрозой ответил пёс. Еле-еле получилось сдержать рычание, но шерсть на загривке предательски затопорщилась, став похожей на иглы. Он всё же не мог скрыть своего посыла, и это не ускользнуло от человека.       Гредо расплылся в довольной улыбке. Его чистые, почти детские глаза щурились и светились от счастья. Растущая внутри пса ярость стала ещё сильнее. Хотелось вцепиться в это надменное, не обременённое горем лицо. Порвать его, превратить в ничто, лишив жизни, но он не мог. Просто не мог, сгорая от собственных чувств. Тело уже не болело, сдавшись под напором бешенства и желания биться. Мышцы, избитые и ноющие, снова налились железом, каждый мускул подрагивал в готовности сжаться. Будто не было ни ран, ни ушибов. Нос пса морщился, оголяя клыки. Юноша, нисколько не испуганный этим, потянулся рукой к голове пса и нежно погладил его косматую щёку. Он знал, что его собственная собака никогда не сможет укусить его, даже если ей захочется настолько, что она напрямую станет угрожать ему рвущимся из груди рыком и искривившим изрезанную морду оскалом. Прикосновение человека не утихомирило ярости, но пёс ощутил трепещущее внутри него ликующее возбуждение: его услышали! Голос Гредо прозвучал терпеливо и даже ласково: — Поэтому я тебя и спускаю.