Глава 3: Семена слов дают свои ростки

      Годы, полетевшие перед лицом Маргарет, точно птицы, сказались благосклонно не только на ее душевном состоянии, вытягивая ее из паутин самозабвения, но и на ее странном, но горячо любимом найденыше. Мальчишка, волей судьбы попавшийся в руки, рос, как котенок. Быстро, шумно, да с такой тягой к жизни, что мертвого на ноги поднимет, дай ему только волю. Но и с каждым годам он все меньше походил на человека. Неестественно для своего возраста худой и высокий, как косуля. Каждый раз ударяется лбом о низкую раму двери, потирая лоб и ругаясь на несчастный проем. Кожа его была бледной, как у призрака. По зиме ляжет на первый снег, так поминай, как звали пока Маргарет, паникуя, ищет его по всему двору. — Бога ради, Уильям, перестань вертеться! – с негодованием восклицает дама сквозь отрывистые щелчки ножниц. Металл мерцал в тусклом свете горящего камина, отбрасывая гуляющие тени на ее тонкие руки. Маргарет бережливыми движениями перебирала в пальцах черные пряди, идущие на всю длину всклокоченными, непослушными волнами. — Еще долго? – с нетерпением спросил Уильям, сидящий на полу, ковыряя пальцами доски под своей ногой. Щепки с треском отрывались, укладываясь в ровную инсталляцию, смысл которой был понятен только тому, кто ее сотворил. — Чем дольше ты вертишься, тем дольше я буду работать, – деловито парировала Маргарет, не отрываясь от работы. Снизу раздался разочарованный выдох. Уильям, пытаясь совладать с собственной непоседливостью, затарабанил ногой по полу, отбивая музыкальный ритм. — Огонь тухнет, – меланхолично заявил он, надеясь, что столь важная вещь привлечет внимание женщины, – одни угли остались. Но ее занятость столь сереьзным занятием оказалась непоколебима. — Я вижу, – кивает она, – подожди минутку. Мальчишка не стал более спорить. Щелчки холодного металла ритмичным звуком раздавались в пространстве, которое больше не казалось Маргарет угнетающей тюрьмой. Теперь это было источником жизни, некогда отнятой у нее неизвестной силой и возвращенной новым, весьма неожиданным появлением, обосновавшимся на этом капище в виде синеглазой души, полной нетерпения. Уильям, не смотря ни на что, оказался идеальным ребенком. Непоседливость его натуры компенсировалась непомерной душевной добротой, граничащей с бестолковой наивностью. Чего только стоил тот день, когда он притащил со двора воробья, врезавшегося в стекло. Маргарет панику развела, опасаясь, что несносная птица занесет в дом какую-нибудь заразу, а тот с умоляющим взглядом настоял на том, чтобы она вылечила бедную птичку. Воробей, к слову, не выжил. Она ему говорить об этом, конечно, не стала. Похоронила пернатое существо во дворе, пока Уильям ходил за водой на рассвете дня. На вопрос, куда делась птица, соврала о том, что воробьишка выздоровел и улетел. Уильям тогда выглядел очень огорченным, ибо он сам хотел выпустить птицу на волю, но ситуация быстро исчерпала свою силу, когда мальчишка нашел для себя новое занятие – обрисовка печной стены сажей и остывшим углем. Маргарет не стала этому противостоять. У Уильяма для его возраста и практически нулевой практики получалось очень даже хорошо. — Матушка.., – голос, полный неожиданной задумчивости, заставил женщину оторопеть. Ей редко доводилось слышать этот тон. — Да? — А..., – Уильям замялсяя, не зная, как выразить на словах то, что он хотел произнести, – а мне.. нравится огонь, горящий вокруг тебя. Маргарет замерла в недоумении. Руки повисли в воздухе, пальцы вдавились в кольца ножниц. Женщина отложила их на край постели. Теплые руки коснулись бледных плеч, усыпанных веснушками, как звездами. Мальчишка обернулся. Глаза, напоминавшие цветом обработанные сапфиры, потонули в тьме ее карих очей, переливавшихся в свету оттенками влажной дубовой коры. — О чем ты говоришь? – спросила она и Уильям, уловив в интонации матери нервозность, занервничал сам, начав бегать глазами по пространству дома, – какой огонь? — Ну, Огонь.., – повторил он так, словно оправдывался за детскую шалость, – он есть у тебя. И у соседей, когда я вижу их в окне. Хотя у некоторых оно больше похоже на солнце. Но он не только рыжий! Он.. цветной. У кого-то ярче, у кого-то тусклее.. Ты разве не видишь его? Маргарет попыталась представить то, что он описал. Огонь, горящий вокруг фигур цветными языками. Но все, что всплывало перед глазами, оказалось слишком странным для того, чтобы это осознать. Либо же Маргарет просто не хотела осозновать этого. — Нет. Я ничего такого не вижу, – она обхватила Уильяма руками, крепко прижимая его к своей груди. Мальчишка замер, уткнушвись лбом в ее плечо. Страх, сковавший женщину за свое сокровище, надавил на сердце, как острие меча. Страх о том, что произойдет, если народ познает о нем и его способностях. — Матушка? — Сын мой, – голос Маргарет, серьезный и мрачный, начал нагнетать атмосферу. Кажется, сама жизнь умолкла за окном встала, – не говори никому о том, что видишь. Никому и никогда. Ты понял меня? — Но почему? – Уильям поднимает глаза, недоуменно наклоняя голову. — Они не поймут. Уилл, прошу тебя. Пообещай мне, что никому не скажешь. — Хорошо. Никому не скажу. Обещание было дано громко и безропотно. Маргарет была для него самой важной, самой главной фигурой. И он доверял ей.

***

Погода для вспахивания была удивительно прекрасной для вечно дождливой Англии –теплая, пасмурная, так зачем рисковать ею? Облака бледно-серыми комками плыли по небу. Ничего не предвещало холодных, сильных дождей. Такая погода стояла с самого начала месяца. Идеальное время для того, чтобы земля, пропитанная талой водой, слегка подсохла. — Матушка, а можно в этот раз я попробую запрячь Шторма? - спрашивает Уильям, бегая вокруг матери в темной накидке. Объемный капюшон падал на глаза, скрывая половину лица. И обзора тоже. Маргарет схватила парня за ткань и остановила его, откидывая ткань назад, когда он едва не снес ее своей беготней. — Можно, – ответила она, – Все забываю спросить, а зачем тебе это? На улице тепло. — Солнце яркое! Плохо видно, – отвечает он, выбегая на улицу. Маргарет, выходя за ним следом, лишь покачала головой. — Солнце яркое..., – протянула она, поднимая голову вверх – на мутное серое небо. Ни о каком солнце не могло быть и речи, но после услышанного утром Маргарет не могла с ним спорить. Территория для посева была небольшой, едва достигая площадью половины гектара. Земля поросла свежей весенней травой, щекоча щиколотки острыми кончиками. Шторм вышагивает за Маргарет гордой поступью, как кавалерийский солдат, марширующий на площади. Он высоко задирает ноги, трясет головой и недовольно фыркает, когда дама не дает ему щипать свежие побеги. Вслед за ними бежит Уильям, таща за собой тяжелый плуг по земле. Он спотыкася о курпные комки земли, поскальзывался на влажных участках, но это не мешало ему идти дальше в надежде поравняться с матерью, вторя ее ровному, размашистому шагу. Они остановились у самого края и мальчишка тут же нагнал Маргарет. Шторм, фыркая, сделал несколько шагов вперед. — Дай, дай я! – потянувшись к узде, воскликнул Уильям. Маргарет не стала противиться, кивая головой в сторону коня. Шторм зафырчал, переступая с ноги на ногу. — Мне подержать его? – Дама склонила голову набок, расплываясь в улыбке. — Нет, – перехватывая у матери поводья, уверенно упрямо заявил Уиьльям. Он отпустил веревку, медленно заходя Шторму за спину. Рука медленно провела по пушистому бурому боку. Уильям приподнял грядиль, подтягивая ее ближе к коню. Та со скрипом поддалась, но Шторм, как на зло, дернулся, отскакивая вперед. Уильям поднял на него глаза. — Эй, стой! – воскликнул он, опуская упряжку. Мальчишка выпрямился, подошел ближе к отступающему коню и схватил его за узду, потянув на себя, – Давай назад! Шторм дернул головой вверх, отрывая Уилла от земли. Парень вцепился руками в поводья и вскрикнул, когда конь понесся по пашне, волоча его за собой по земле. Уильям рухнул на спину, глядя на мощные ноги, приземлившиеся рядом с его головой. Сердце на мгновение застыло в немом ужасе. Издалека до него долетел звонкий смех Маргарет. Парнишка сел, свесив руки через колени. Он взглянул, как матушка подходит к коню, щиплющему траву у дикой яблони. Как она уводит его и Шторм шагает за ней вприпрыжку, дразняще размахивая хвостом. Разочарованный вздох свевольно вырвался из груди. — Опять не получилось, – Уильям подошел к Маргарет, попутно отряхивая штаны от земли, – Я Шторму, кажется, не нравлюсь. Женщина расплылась в мягкой улыбке. Она протянула руку, заправляя черные кудри мальчишке за ухо, не снимая темного капюшона. Она поправила края ткани и ткнула сына в кончик носа. — Ты ошибаешься, – сказала Маргарет, разворачиваясь, чтобы вернуться в изначальную точку. Уильям шел с ней рядом, заведя руки за спину. — Тогда почему он от меня убегает? Постоянно! — А ты поробуй быть с ним мягче. Животные.. Они же не как люди. Они чувствуют наши эмоции. Слышат и видят куда больше нашего. Уильям посмотрел на Шторма, отмахивающегося хвостом от мух. Конь взглянул на него в ответ, виляя торчащими ушами в разные стороны. Он опустил голову, с корнями вырывая кустик душистой лебеды. Тогда Уильям быстро осознал, что и впрямь нехорошо себя повел по отношению к Шторму. Ему бы и самому, наверное, не понравилось, если бы его так тащили. Странная ощущение – чувствовать вину перед животным, которое, кажется, только и живет тем, чтобы ободрать соседскую вишню. Но кто станет винить ребенка в душевной чувствитеьности? Уильям медленно приблизился к коню, обхватывая его морду в крепких объятиях. Конь завертел головой, отступая на шаг. Серые глаза уставились на мальчишку с каким-то смутным намеком на недоумение, мелькнувшему, как молния среди грозовых туч –мимолетная и не всякому заметная. — Прости меня, Шторм.., – пробормотал Уильям, – Я больше так не буду. Он сорвал с обочины пучок травы, протягивая его к морде коня в немом предложении мира. Шторм обнюхал ладонь, охотно принимая сочное угощение. Маргарет, до этого наблюдавшая со стороны, встала рядом, кладя руку на плечо Уильяма. — Каким бы сильным ты ни был, помни, что твоя главная сила всегда будет в том, чтобы сохранить свою человечность, что бы ни случилось. Даже по отношению к животным. Пусть твоя доброта станет твоим главным оружием. Уилл поднял взгляд на Маргарет, решительно кивая. Он глубоко втянул воздух, впитывая отзвуки ее слов, как ткань впитывает собой воду. — Так держать, – подбодрила его дама, – а теперь давай займемся работой. Я подержу Шторма, а ты надень на него плуг. Поле само себя не вспашет. Твердая земля зашуршала под деревянной конструкцией, радвигаясь в стороны под уверенным давлением сверху – Уильям старался, как мог, даже если иногда он переоценивал свобственные силы, под конец едва добредая до дома. Маргарет шла впереди, крепко держа коня за уздечку. Один Шторм выглядел уверенный в своей работе, вкладывая в каждый тяжелый шаг всю свою лошадиную гордость. За линией берез послышались голоса. — Матушка! Там соседи! – радостно воскликнул Уильям. Он поднял руку вверх, усердно махая ей из стороны в сторону, – Здравствуйте! Доброе утро! Голоса на мгновение стихли, головы повернулись в их сторону. Ветер донес повисшую между ними тишину, долгую и вязкую, как смола. Уильям, подумав, что его плохо видно, отошел от плуга и выглянул из-за дерева, вновь поднимая руку. — И вам того же, – ответил громогласный мужской голос, поднимая руку в ответном приветственном жесте. Маргарет не кричала. Ей было достаточно помахать рукой. Работа продолжалась – долгая и усердная. Она продолжалась до тех пор, пока солнце не вздыбилось над их головами, припекая темные макушки тружеников, а затем не начало медленно склоняться к западу. Сколько времени прошло – неизвестно. Но несколько дней тяжелого труда вскоре были с гордостью завершены. Уильям со стоном рухнул под тень раскидистого дерева, вытирая лицо рукавом. — Я не чувствую рук! – воскликнул он, глядя на ухмыляющуюся Маргарет, пересыпающую рожь в корзинку. — Значит, садить семена я буду одна? – с долей иронии спрсила она, поднимаясь на ноги. — Стой, подожди! – вскакивая с места, тут же запротестовал Уильям. Это была его любимая часть ежегодного ритуала – после тяжелого вспахивания бегать по полю и разбрасывать зерна в хаотичном порядке, наблюдая за тем, как они теряются в черноте рассыпчатой земли.

***

К вечеру они возвратились домой, скрываясь в тени деревянного сруба от ярких солнечных лучей. Оба уставшие, но довольные проделанной работой. На шестке бурлит котелок, Уильям сидит у печи, вырисовывая черными от сажи пальцами узоры на жарких печных камнях. Запах запеченного хлеба распространился по дому, дополняя собой тот возникший уют. Вдруг Маргарет ахнула, всплеснув руками. — В чем дело? — Я же кузнецу обещала морковь занести, – отвечает женщина, – за ножи. — Давай я схожу, – Уильям вылез из-за печи, отряхивая сажу с рук, – тут ведь недалеко? Маргарет вздрогнула, тут же выставляя руку перед парнем, чтобы отсечь ему путь к выходу. Страх екнул в груди, когда она представила себе всевозможные исходы, которым может привести его такая прогулка, пусть даже и недолгая. Навязчивые материнские мысли поползли в голову, заполняя собой все остальное. Поймают. Украдут. Убьют. — Это исключено. Вдруг с тобой что-нибудь случится? — Матушка, – подняв глаза, с внезапной серьезностью сказал Уильям, – я ведь уже не маленький и могу за себя постоять. К тому же, ты не можешь вечно удерживать меня здесь. Тебе ведь со временем все больше и больше нужна моя помощь, разве нет? — Я не могу, Уильям. Это опасно. — А держать детей в четырёх стенах еще опаснее! – придавая своему тону более шутливые ноты. — Так.., – начала было Маргарет, упирая руки в бока для пущей правдоподобности серьезности своих намерений. Но, не продержавшись и пяти минут, она все же сдалась, понимая, что не было смысла спорить с резонностью его слов. Она не могла держать его в четырех стенах на протяжении всей жизни. Ему, рано или поздно, но придется выйти в свет. И сколько бы не пыталась Маргарет подобрать слов, чтобы противостоять этому, все они были бессмысленны. — Хорошо, – неохотно согласилась Маргарет, заводя ладонями выбившиеся пряди волос, – Подожди меня здесь, я все соберу. А ты, – она пригрозила ему пальцем, – потом сразу домой. Пока Маргарет объясняла ему нужный маршрут, Уильям, сообщив о том, что знает дорогу, захлопнул дверь. Все произошло настолько быстро, что у нее даже мысли не возникло, откуда у него взялись такие знания. Дорога к кузнецу была недалекой – всего лишь через пару улиц. Уильям нес морковь, гордо выпрямив спину. Он считал это личной миссией, ответственным заданием и одна только мысль о том, тобы подвести Маргарет была до невозможного возмутительна. Однако, все оказалось не так просто, как ему казалось изначально. Засела в сердце легкая тревога: а какие эти люди? Улицы оказались шумными. Многоголосье жизни смешивалось вокруг в единый гул, превращаясь в стену звуков, ориентироваться среди которых становилось трудее с каждой секундой. Не помогал Уильяму и яркий солнечный свет, загораживающий пространство белой пеленой. - Простите! Извините, не увидел..., - бормотал Уилл, натыкаясь плечами на темные силуэты прохожих, которые, как и он, не глядели под ноги. Их слабые огни мерцали бледным туманно-голубым цветом, после столкновения вспыхивая тусклым красным или грязно-фиолетовым. Приходилось передвигаться по памяти. Только вот откуда взяться этой памяти, если Маргарет на протяжении всей жизни держала его под замком, не выпуская на улицу? А разгадка этой тайны была проста. Уильям, уважающий и принимающий матушку со всеми ее опасениями, не смог совладать со собственной скукой. Нарушать запретов Маргарет ему не хотелось, но эта тоска постепенно овладевала им. Год за годом. Тогда он нашел способ, как ее одолеть, не противореча уставам своей матери. Все вылилось в ночные прогулки. Людей на улице в это время практически нет. Яркое слепящее солнце сменялось мягким лунным светом, которое выхватывало контуры мира, которые он никогда не мог разглядеть при дневном свете. Черно-белые оттенки мира в особенно темных местах сливались в единую форму, теряясь в нечетких очертаниях, но Уильям впитывал каждое из них. Запоминал маршруты, изучал лазейки. В лес он ходить долгое время боялся. Лишь совсем недавно он пересилил собстаенный страх и, когда понял, что, если не уходить далеко, то и ничего страшного не произойдет. Дом кузнеца мало чем отличался от его собственного. Разве что терриория была больше размерами, а за забором мелькала каменная пристройка, от которой доносился ритмичный звон, когда металл кувалды ударялся о раскаленное железо. Уильям подошел к воротам, поправляя капюшон. Он поднял руку, громко постучав в дверь. В щелях между досок мелькнула собачья морда. Животное залилось громким лаем, пока из дома не показался силуэт, вышедший во двор. Входная дверь ворот отворилась, в проход высунулась голова девчушки. Возраст ее – чуть младше самого Уильяма — Вам чего? – спросила она, пытаясь сохранить уверенность в своем голосе, хотя сама переминалась с ноги на ногу. — Матушка велела принести вам это, – ответил Уильям, улыбнувшись. Он протянул девочке корзинку с морковью, – за ножи. Девчушка приняла корзинку из его рук, заглядывая внутрь. Она подняла голову, встречаясь с синими глазами, выглядывающими из-под края капюшона. Та отступила на шаг. — А от кого это? — От Маргарет. Ну, я пошел. Хорошего дня, – Уилл помахал ей рукой, разворачиваясь. Ворота за спиной закрылись с тихим щелчком. Он не придал значения ни ее взгляду, ни проблеску голубовато-фиолетовых полос в ее Огне. По дороге домой Уильям обратил внимание на голоса, каким-то образом выбившиеся из общей какофонии звуков. «Как есть говорю, шашни с нечистыми крутит!...» «...показалось может, а ты тут...» «...дам как в лоб, чтоб слушал старших! Отвечаю, с Маргарет этой... а ее этот..» Обрывки знакомых слов в разговоре пробудили в мальчишке искру любопытства. Он, игнорируя всякий контекст разговора, который ему, в общем-то, толком и не удалось разобрать, подошел к говорящим. — Простите, здравствуйте, – обратился он к ним, –Вы, кажется, говорили о моей матушке. Может, я могу вам чем-то помочь? Мужчины замерли, уставившись на Уильяма, как на налоговый счет от лорда – с крайней степенью ужаса, перемешанного с плохо скрываемым презрением. Их Огни смешались в болотистых оттенках, мерцающих подергивающимся кислотно-желтыми, как змея, готовая вот-вот напасть. Они предпочли промолчать. Старший решил ретироваться первым. Он развернулся и размашистой поступью направился в противоположном направлении.Тот, что был моложе, последовал за ним, решившись бросить напоследок короткую фразу, за что тут же получил подзатыльник от старшего, когда нагнал его: — Не подслушивай чужие разговоры. Уильям глядел им вслед некоторое время, ощущая, как медленно спадает оцепенение, наплывшее на него неожиданным чувством. — Странные они, – вслух бросил он, разворачиваясь обратно в сторону дома. Шаги сами собой стали быстрее, едва не срываясь на бег. Поспешность его ухода оборвало очередное столкновение. Только в этот раз – лбами. — Ауч! Ты чего на дорогу не смотришь? – раздался возмущенный мальчишеский голос, –совсем обалдел что-ли?

***

Маргарет отошла от окна и задвинула шторы, скрывая от глаз солнце, постепенно уходящее за горизонт. Медленный вдох, такой же медленный выдох. Попытки внушить себе, что все будет хорошо, что с сыном ничего не случится, увенчались мало-мальским успехом. Она провела рукой по лицу, поставив на шесток небольшую тару с водой. Заранее добавила внутрь горсть сушеной калины. Раздался стук в дверь. Настолько робкий и легкий, что Маргарет едва его услышала. Она отворила дверь, неожиданно для себя увидев на пороге Амецию. — Ох, здравствуй, дорогуша, – женщина пропустила свою подругу внутрь. Та помялась на пороге, но все же решилась зайти внутрь, – какими судьбами? — Так вот, тебя повидать зашла. Давно ведь не виделись. Дай, думаю, зайду, делами поинтересуюсь, – Амеция поправила подол и села на табурет, боком к столу, – времена нынче, знаешь, неспокойные.. Маргарет понимающе кивнула. — А отчего неспокойные? – спросила она, добавляя травы в воду по мере закипания. Амеция не успела ответить. Уильям, целый и невредимый, ввалился в дом в приподнятом настроении. Разве что на лбу красовалась шишка. Он скинул капюшон, гордо выпрямив спину и посмотрел прямиком на Маргарет. — Задание выполнено! Я все передал, – произнес он, чеканя каждое слово. Потом вдруг перевел взгляд на Амецию. Та сохранила свою осанку, но взгляд ее заметно помрачнел. — Ой, а я вас не заметил. Здравствуйте, – Уильям согнулся в поклоне, но затем его внимание сразу же вернулось к Маргарет, – Матушка, раз уж я теперь могу выходить в свет, то я пойду погуляю! Я по дороге познакомился с ребятами, они позвали меня с собой. Так что я ушел! Обещаю, я недалеко! Маргарет не успела даже возмутиться. Она поспешно вышла во двор — Уильям! – крикнула она ему вслед, – чтобы по темноте ты уже был дома! До нее донеслись лишь обрывистые звуки согласия. — Значит, это правда? – голос Амеции, когда женщина вошла, был пропитан тоской и неверием. Слышать вопрос в таком тоне от своей жизнерадостной подруги было для Маргарет чем-то новым. — Что "правда?" – переспросила она, поворачиваясь к подруге. Амеция замялась. Она не знала, как рассказать обо всем – о постовых, замечавших в ночи человеческую фигуру, снующую среди улиц. О слухах, ползущих в округе, как ядовитые гадюки. Все казалось слишком грубым, слишком обвиняющим и некорректным. Тогда она позволила себе просто говорить, давая словам возможность литься так, как хотела того ее душа, желающая спасти — Маргарет, душенька.. Ты моя давняя подруга и я желаю тебе только лучшего, – начала она, запинаясь, – но твой разум заплутал и стал прицелом для зла. Этот ребенок... Прекрасен. Я не спорю. Но кому, как не тебе знать, что за чем-то столь прекрасным может стоять чистое зло. Прошу тебя.. Одумайся. Откажись от этого. Сходи в церковь, помолись, исповедайся. Там тебе помогут. Ты ведь знаешь, что последствия чистосердечного признания будут благосклоннее, чем трибунал. Маргарет отвела взгляд, сжимая в руках край дверного косяка. Теперь ей стало ясно, зачем пришла Амеция. Ее целью было не просто навестить дальнюю приятельницу, а "вразумить" ее. Подтолкнуть, скажем так, на путь истинный. Она была благодарна ей за заботу, но то, как она приподнесла цель своего визита, приводило в ярость. — А что будет с ним? – спросила женщина, не повышая голоса. Лишь холодный напор. — Не могу говорить, – покачала головой Амеция, открыто солгав. Она знала, что произойдет с Уильямом, – но он же не человек, Маргарет! Это заметно всякому, кому он на глаза попадется. Он одержим злом. Если только, он не есть само... — Нет! Не смей, – резко оборвала Амецию Маргарет с такой пылкостью, что та вздрогнула, – Не смей говорить подобное о моем сыне в моем присутствии. Ты его совсем не знаешь. — Верно, – Согласилась девушка, поднимаясь. Полы ее одежды распрямились. Она подошла к Маргарет и крепко взяла ее за руки, – но послушай меня, душенька. Всякому семени свойственно прорастать. А зло.. как сорняк. Оно не просто прорастет – оно заполнит весь твой прекрасный сад и от него уже будет не избавиться, сколько бы ты не пыталась. Ответа не последовало. Не было и ответного взгляда. Лишь неумолимое отстранение, какого совсем не ожидаешь от темноволосой дамы. Маргарет выхватила свои ладони из ее рук, сжимая их в безмолвном акте сопротивления, проникшим в ее разум. Та отвернулась, а Амеция лишь вздохнула. — Я пойду, – произнесла она, не став более настаивать, – подумай над моими словами. Прошу, сделай правильный выбор. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком. Маргарет села на кровать, закрыв лицо руками в тяжелых раздумьях. Камень взвалился на плечи неподъемным грузом. Отказаться. Поступить правильно. Во всем сознаться церкви. Но разве она могла отступить, зайдя так далеко? Когда единственным сорняком был не Уильям, а развязанные языки односельчан?