IV-II

Камера в темнице, как Маомао и просила, кишит мелкими, надоедливыми грызунами — которых она безо всякой неприязни подманивает к ладони, играется, но, не решаясь провести те самые «исследования» («хватит на сегодня смертей по моей воле»), отпускает бегать по своим ходам в стенах тюрьмы. Привычные одеяния измазаны в грязи, волосы с зелёным отливом распущены и пропитываются местной сыростью. «Что ж, вот и мой смертный час?» — удручённо размышляет, подтянув колени к подбородку — опускает голову к ним. «А ведь столько ещё хотелось сделать, столько ядов попробовать...» Какое-то время ей только и остаётся, что слушать падение капель с потолка — до тех пор, пока по коридору не раздаются шаги. «Похоже, ко мне. Тогда ведь не удалось переговорить с глазу на глаз». Интуиция Маомао не подводит: знакомая фигура в тёмной накидке на голубой халат, загородив свет от ламп своей тенью, останавливается аккурат возле её решётки. — Господин Дженши, — вымученно улыбается, уже без прежних восторгов, как после своего спасения. — Знали, что если пощекотать крыс, они будут смеяться? «Единственное открытие, которая я успела сделать за это время», — подводит скромные итоги своих наблюдений она. На озвученный факт Дженши реагирует весьма сдержанно — спрятав ладони в рукавах и одаривая Маомао таким хладнокровным взглядом, каким не одаривал никогда. — Тебе самой сейчас должно быть не до смеха, — справедливо замечает в мрачном тоне, от которого Маомао чувствует дрожь в плечах. «Не думала, что получится так его задеть — будто предала всё заработанное к себе доверие». Несмотря на слова Дженши, она продолжает относится к сложившейся ситуации с юмором — естественно, с чёрным. — Почему? Слышала, он продлевает жизнь. Буду смеяться — может, немного отсрочу свою гибель. «Вдруг глубоко в моей душе живёт курица?» — продолжает абсурдную цепочку Маомао, пытаясь заглушить боль от осознания скорой смерти. «Ещё несколько минут смогу бегать по эшафоту без головы, пугая собравшихся». — Удивительно хороший настрой для девушки, что завтра казнят, — Дженши повторно указывает на глупость её теперешнего легкомыслия и добивается своего: Маомао становится не до шуток. — Как тебе последствия твоего поступка? Добилась, чего хотела? «В идеале — надеялась, что вы поймёте, зачем я это сделала», — говорит про себя; чувствует подкатывающую к горлу горечь — наивно полагала, что Дженши останется на её стороне. «И с каких пор меня стал волновать ваш взгляд на вещи?..» — Вполне, — отвечает негромко, боясь, что дрогнет голос. — Оба ублюдка-эксплуататора мертвы. Хотелось, конечно, избавиться и от «третьего», но, по крайней мере, вы его арестовали — значит, убийств от яда впредь быть не должно. Шиванга отвели на допрос почти сразу, как бросили за решёткой — даже не дали перевести дух (зато дали надеть штаны). Для такого, как он, процедура — отличная возможность договориться. «Если он заплатит императорской казне столько, сколько потребуется — сможет избежать наказания», — всерьёз опасается она. «И вопросов, откуда у него взялась такая сумма». — Конечно, не должно: мы ведь взяли и тебя, — в словах Дженши читается едкий сарказм. — Такую же «убийцу ядом». Шумно вздыхает — не из чувства сожаления, а чтобы перевести дух — и задаёт более общий, «высокий» вопрос: — Скажи, кто дал тебе право вершить судьбы людей? От такой напускной важности — вместо обычного «зачем ты это сделала?» — у Маомао сводит скулы. Ладони на коленях сжимаются в кулаки, но волю своей злобе — давать не спешит. — Не знаю. Я сама? — поднимает на Дженши глаза, полные решимости и оттенков враждебности. — Что плохого в том, чтобы отстаивать собственную справедливость? Она знает, какой последует ответ. В существовавшем мире, воля, не подкреплённая привилегиями или небесами, преступна. Помыслы дворцовой служанки убить солдат императорской армии — преступны. — То, что она идёт вразрез с высшей справедливостью! — звучит эмоциональный, ожидаемый ответ от Дженши. — Это недопустимо! Маомао видит, как в его интонации проскальзывает что-то наигранное, ненастоящее — списывает это на несоответствие внешнего вида желанию казаться «важной шишкой». «Может, ему по природе не идёт смотреться угрожающе?» — Вот как? — не впечатлившись короткой бравадой, равнодушно хмыкает и встаёт на ноги. Злость бурлит в её венах, но вместо выпуска наружу — высказывает свою точку зрения в схожем, «религиозном» ключе: — Далеко не все люди достойны жить. Грешникам можно дать шанс на искупление — но далеко не все его используют. «Теперь, конечно, я и сама грешница», — к несчастью для себя замечает Маомао. «Может, в меньшей, а может — и в большей степени, чем те солдаты». Ощущая новый порыв отчаяния — задаётся вопросом: «Есть ли у меня шанс на искупление? Хоть... Перед кем-то?» — Ты пыталась «исправить» тех, кого убила? — Дженши, сам того не ведая, ставит на её терпении жирный крест. — Или сразу списала их со счетов как «недостойных»? Пузырь накопленного гнева лопается — Маомао в неосознанном порыве бросается к решётке, напрягая голосовые связки: — А вот ответьте сами, господин Дженши! На ваш взгляд — человека, что имел «честь» с ними общаться — они могли стать лучше?! И ставит его этим вопросом в тупик — вызывая короткий приступ боли в левом боку, пострадавшем от солдатских сапог. «Он не скажет, что такие, как они, имеют беспрекословное право на жизнь... Не сможет сказать. Не после того, что с ним сделали». И оказывается права: — Твоя казнь назначена на завтра, — сухо информирует он Маомао. — Публичная — перед всеми служащими дворца и внешнего двора, чтобы и не думали поступить подобно тебе. Что именно вызывает в ней новую волну злобы — ожидаемое, но полное игнорирование Дженши её вопроса или очередной негативный акцент на её поступке — Маомао и не сильно хочет знать. — Ну и пожалуйста! — кричит ему, вжимаясь ладонями в холодные металлические прутья. — Я рада умереть за то, что считаю правильным! В мире, где у мужчин полноправная власть, которую они делегируют своим «любимицам» по усмотрению — что прикажете делать женщинам, которые не хотят пресмыкаться перед «самоназначенцами»?! Смириться, научившись их ублажать?! Пускай горит пламенем такой мир! Она и не вспомнит, когда в последний раз её охватывала такая злоба. Раньше, в любой ситуации из ряда вон — проявляла невероятную сдержанность, когда простой обыватель исходил на эмоциональную тираду. А у этого «евнуха-извращенца» — получилось разрушить её флёр спокойствия. — Если не фармацевтика... Тогда что? — слышит, но не может поверить ушам. Поднимает опущенную от бессилия голову — и в шоке переспрашивает: — Ч-что вы?.. В её голове — замешательство. Она только что излила Дженши душу — в надежде получить хотя бы равнодушное «мне жаль» — всё для того, чтобы вновь оказаться неуслышанной ради интересовавшего лишь его одного вопроса: — Если не твоя любовь к ядам и травам, будь у тебя шанс избежать предначертанной судьбы — чем бы ты занималась? Гнев больше не течёт по её венам — к глазам начинают подступать слёзы. «Он теперь... вообще не хочет меня знать? Меня настоящую? Говорил же в резиденции леди Гёкуё, что хочет. Почему? За что?.. Что я... такого сделала, заслужив подобное отношение?» Опускает глаза к ногам — не хочет и видеть человека, которого совсем недавно благодарила за спасение. — Вам что, совсем наплевать на мои чувства?.. — всё же хочет знать, вздрагивая голосом и пропуская первые слезинки по щекам. — Так упала в ваших глазах, что даже малейшего сострадания недостойна? Еле слышно шмыгнув носом — добавляет в «разбитые» слова толику едкости. — Действительно, кто я такая? Простушка, отказавшаяся ответно влюбиться в такого важного «вас» и рассказать о своих планах, чтобы армейские ублюдки разгуливали себе, продолжая относится к женщинам как к вещам... — И неожиданно заходит на «тёмную территорию»: — Всем бы вроде них отсечь то, что ни разу не делает их мужчинами. Может и достигли бы необходимого просветления. Дженши нервно сглатывает, но Маомао упускает это из виду — соглашается подумать над прозвучавшим вопросом. — Чем бы занялась, если не травами? Хм-м... — задумчиво мычит и на фоне фантазий — немного успокаивается. — Управляла бы питейным домом. На доселе дрожавших губах появляется хитрая улыбка: «ох бы и наворотила в таком месте дел... Главное, самой хвост в разгар них не поджарить». Вопрос, спровоцировавший её на слёзы, поиском ответа на него возвращает ей облик «изворотливой кошки». — Питейным домом? Его инициатор, однако, пока не видит в нём логики — удивлённо смотрит на Маомао, хлопая глазами. — Место, где превалируют алкоголь, сплетни и деньги, — подняв голову, горделиво объясняет она. — Спаивай влиятельных мужчин за их кровные, получай информацию из первых рук, торгуй ею с другими — мне бы такое точно понравилось. «Как быстро ушли мысли про «отсечение»...» — к своим удивлению и радости замечает Дженши, тоже вернувший себе былой, непринуждённый настрой. — И ты бы лично пила с такими мужчинами за компанию? — прикладывает руку к подбородку, плохо представляя, как в таком миниатюрном женском теле без особых последствий вместится, например, бутылка рисовой водки. — Почему нет? — Маомао доходчиво ему напоминает: — Алкоголь — тот же яд! С выработанным за годы самоистязаний иммунитетом — перепила бы любого пьяницу на раз-два! Оттянув рукав халата, оголяет тонкий бицепс перед Дженши — в рамках демонстрации своей «внутренней» силы — но тут же наталкивается на стену сомнений. «Хотя с каким-нибудь прожжённым вполне могут возникнуть проблемы... Печень у такого — на издыхании, но натренирована на приличные объёмы». — Ну ладно, может, не любого, — признаётся и сходу составляет план на такой случай. — Попросила бы девушку на разливе чем-нибудь разбавить мою порцию, а «опытному» — добавить чистый спирт. Дженши, в свою очередь, волнуют не тонкости её превосходства над матёрыми алкоголиками, но совсем иной момент в употреблении спиртного: — А как же твои будущие дети? Мужской акцент на её репродуктивном здоровье спускает Маомао с розовых облаков на землю. Жёсткой посадкой — как лицом об затвердевший бетон. «А?.. Что? Какие ещё дети? Я сама в душе ребёнок — поищите у себя детородные органы, если так надо». Но озвучить своё мнение Дженши решает более завуалированно: — Пускай держатся подальше от шумной матери — в тестикулах будущего отца. Тепло, уютно, в большой компании своих — лучший дом, пока «мать» становится на ноги, — имеет в виду «закрепиться финансово и морально». Тому на момент кажется, что лучше бы он и не задавал свой вопрос. — Главное, чтобы было меньше поводов падать с них после выпитого, — Дженши прикладывает ладонь ко лбу, потирая, и указывает Маомао на левый угол камеры. — За треснувшим куском стены, — негромко произносит и направляется по коридору обратно к выходу. — Ещё увидимся, травница. Кажется ей или нет, но в последней фразе она слышит «того самого господина Дженши» — и дело не только в обращении, что она постоянно слышит от него в свой адрес. Интонация — прежняя, лёгкая, свойственная обычному ему. «И что он имел в виду?..» В указанном им участке стены — затемнённом, куда не падал свет от ламп — действительно есть отдельный кусок, будто аккуратно вставленный в неё после намеренного надлома. Маомао без труда поддевает его ногтем, сваливая на пол — замечает на задней стороне приклеенный, сложенный натрое лист бумаги. Развернув — обнаруживает старое, затуплённое (для невозможности самонавредить) лезвие, которым можно поддеть задвижку на двери решётки, открыв ту даже с её стороны. «Неужели он всё-таки...» Она уже практически забывает про лист, отдавая внимание инструменту для побега — как периферийным зрением улавливает знакомый почерк:

«Думала, одна горазда играть на нервах? Такой вот я негодяй — зато теперь мы квиты. Южные ворота — тебя будет ждать Гаошун».

«Сраный... Лицемерный... Ублюдок!» — сминает послание в кулаке до боли в костяшках. Эмоциональный замах в стену — и Маомао получает больную руку на ближайший час. Задвижку на решётке приходится поддевать второй.