空虚

Форма пуста; сама пустота — это форма; пустота не отличается от формы; форма не отличается от пустоты. Таковыми же являются ощущение, понятие, импульс и восприятие.

      Можно повторять до бесконечности, но почему-то от этого не становится легче. Пустота грызет, разъедает словно коррозия.       Какое-то время в хижине царит молчание, нарушаемое привычным потрескиванием углей, шумом пламени, да ритмичным звоном метала. А за окном журчит река, жужжат насекомые, щебечут птицы — весна входит в свою цветущую пору.       — Вы знали, мастер?       Мастер тяжело выдыхает: недолго наслаждался молчанием. Дитё не было таким разговорчивым, когда появилось. Старалось ничего не говорить и ни о чем не спрашивать, плакало тоже беззвучно. Но не для чуткого уха слепого мастера.       Ринго громкий. И скорбит тоже громко. Но мастер не из тех кто изливает или излечивает душу, поэтому не отвечает на вопрос. Но вопрос не тонет в пустоте, а пробуждает воспоминания, все до мельчайших подробностей.       Дитё врывается в его жизнь, как небесный металл, чужеродно и неправильно, чудесно и предопределено. До мастера доходили слухи, что на окраине деревушки жили такие же как он отшельники, он никогда не интересовался сплетнями, но слышал, что женщина сгорела. Может от этого не выгнал сироту? Боль от огня роднит.       Дитё хочет мстить. Месть отравляет душу, но мастер думает, что, возможно, с годами здесь в работе и уединение душа успокоится, найдет другую цель, другое предназначение. Потом он поймет, что ошибся.

Все явления имеют пустоту своим сущностным свойством; они не рождаются и не прекращаются, ни нечисты, ни чисты, ни неполны, ни полны.

       Дитё растет. Мастер невольно вспоминает собственное детство, как хотел ускользнуть от работы и носиться с ребятнёй, и когда Мизу впервые уходит надолго невольно беспокоится.       — Где пропадал?       — Прочищал голову.       А потом мастер чувствует новый запах. Запах крови, с какой-то примесью. Мизу часто режется. Нельзя шлифовать мечи и не резаться. Нельзя быть самоучкой и не резаться. Но в тот день Мизу ведет себя вяло, роняет инструменты, не держит ритм.       — Заболел? — решает уточнить мастер       — Живот болит, съел что-то не то.       — Отдохни.       — Я могу работать.       — Отдохни. Если не станет лучше сходишь к лекарю.       — Не нужно к лекарю. — мастер впервые слышит неподдельный ужас в голосе ученика, а на следующий день Мизу работает с двойной силой.       Мастер чувствует как Мизу сверлит его взглядом каждое утро, когда бреется, и невольно усмехается:       — Смотри внимательно, скоро и тебе придется этим заниматься.       — Да, мастер, — голос снова звучит испуганно.       — В этом нет ничего страшного, — пытается успокоить он.       Мизу не отвечает. А он так и не услышит, как он начнет бриться.       Мастер, чьей отрадой остаются звуки ждет, когда у ученика начнет ломаться голос. Когда мальчишка начнет становиться мужчиной, и когда этого не происходит все наконец-то встаёт на свои места. На мгновение в нем самом вспыхивает огонь негодования. Но достаточно глубокого вдоха, чтобы его потушить.

В пустоте нет формы, нет ощущения, нет понятия, нет импульсов и нет восприятия. Нет глаза, уха, носа, языка, тела и ума. Нет формы, звука, запаха, вкуса, осязаемого и умственного объектов. Нет ничего от сферы зрения и до сферы умственного восприятия.

      Ничего не изменилось. Мизу не меняется.       Мечи из разных металлов, которые создавали мужчина и женщина. Мечи из разных чувств. Мести и любви. Страха и смелости. Обмана и доверия.       Когда она покидает его хижину, он впервые ощущает щемящую пустоту. Он уже скучает по её голосу. Такому нежному и смешному в попытках звучать грубо. Снова мысли становятся его навязчивыми собеседниками. Мастер все задается вопросом, почему не дал ей раскрыть свой «секрет». Может надеялся, что это заставит её вернуться? Попытаться поговорить вновь?       — Прощай, Отец мечей.       Второй раз он отправляет её на смерть и не прощается.       Когда Ринго сообщает о том, что она не вернулась, мастер приветствует пустоту, как доброго друга. Но мысль бьет в голову словно молот: старый трусливый врун.

Нет никакого неведения и нет никакого прекращения неведения и так вплоть до никакой старости и смерти и никакого прекращения старости и смерти; нет страдания, возникновения, прекращения и пути; нет познания и нет достижения.

      Когда он слышит самый близкий его сердцу голос, то думает, что умер. Но громкий вопль Ринго, убеждает в обратном.       — Здравствуй, Отец Мечей.       — Здравствуй, дочь.