17. Грачевник

когда становится чуть теплей

небо северных стран на пороге весны

и ночи гонят черных коней

к востоку от солнца и к западу от луны

♫ Мельница — Королевская охота

      Грачи прилетели — только рассвело, а они уже раскричались в старых гнездах на высоких березах за околицей и во дворе, чуя весну, которую принесли на своих крыльях. Настоящую весну, теперь полноценно вступила она в свои права, и в грачиных криках отчетливо слышалась, а звучали их голоса не хуже, чем пение соловьев.       Спать допоздна сегодня нехорошо — с раннего утра все были на ногах; Свит ворчал что-то про то, как устал и как ему надоело вставать ни свет ни заря, но никто его не слушал; мать вручила ведро и к колодцу отправила.       Ехать все еще никуда нельзя было — дороги размыло грязью и пока они не просохли, а земля еще не прогрелась, чтобы сажать что-то, кроме зелени. Редиска всходы дала — ярко-зеленые семядоли выглядели крошечными изумрудами на фоне черного перегноя, но пока не высокие, рано собирать. Сияна с матерью принялись за уборку — кроме всего прочего, постели перетряхнули, перестелили, и понесли стирать белье к озеру.       Вода в нем была такой прозрачной, что на дне виднелся каждый камешек и каждая затонувшая ветка. Водяник еще спал — глубоко, под слоем донного ила, прикрытый корягами и прошлогодним камышом, и пока к воде подходить было можно, она охотно примет грязь с белья и не утянет за собой, но стоит солнцу прогреть дно, и хозяин вод проснется сердитым и жадным — так баба Ждана учила.       Сияна училась сейчас всему, чему только могла. У всех — у матери, у бабушки, у подруг, у отца, у самой природы. Мать учила хозяйкой быть: готовить, убираться, шить, прясть, за скотиной ухаживать, овощи выращивать.       Теперь учила стирке.

***

      Трудной была эта работа; тяжелую деревянную бочку и белье отец помог дотащить, кое-что и Свит поднес. У озера многие селянки собрались, если не все — после зимы насобиралось грязных вещей.       Еще заранее мать показала Сияне, как делать мыло: взять корень мыльнянки, высушить, залить водой и настойку сделать, а выметенную из печи золу в порошок растереть и тоже водой залить. Перемешать — вот и мыло.       — Лучшая зола — от гречки да от подсолнухов, — поучала мать, раскладывая на дно деревянной бочки раскаленные на костре камни — костер тут же неподалеку развели, из него все женщины камни брали. — Заливай воду и щелок.       Тяжелая это была работа, а все же и веселая. Кто-то из прачек песню завел под музыку плещущейся воды. Вдоль берега запылали костры, пожирая сухой камыш и прошлогодний валежник. Горький и смолистый дым смешивался с водяным паром, поднимающимся от бочек. Когда раскаленные докрасна камни опускались в воду со щелоком, воздух наполнялся облаком пара.       Первым делом простыни стирали; пропарив их хорошенько, принялись мять и выбивать праником. Резной у них был праник, красивый, отец на прошлогодней осенней ярмарке купил. Кто-то бы берег, некоторые женщины такими праниками не стирали, но мать считала, что глупо вещи для хозяйства хранить, как украшение. Не для красоты валек придуман, а для работы.       — Лучше старайся, силу прикладывай! — прикрикнула мать. — Стираешь, а не кашу перемешиваешь!       Сияна сжала зубы — трудно, трудно, как все справляются? У нее уже спустя десять минут руки и спина болели, понятно стало, почему раньше мать не позволяла помогать со стиркой… но у озера трудились и ее, Сияны, ровесницы, и пожилые женщины едва ли моложе бабы Жданы — неужели она не справится с тем же, с чем они? Она — ведьма?       Стала Сияна больше усилий прилагать, но запеть сил не хватило. Руки выше запястий уже горели от едкого щелока, кожа стала пугающе гладкой и белой, пальцы ломило от ледяной озерной воды. В ушах отдавался бесконечный гулкий стук десятков праников. После того, как они с матерью закончили выбивать белье в бочке — на досках выбили, еще раз в щелоке простирали, и наконец в воде принялись полоскать — Сияна едва не вскрикнула от того, как холод впился в руки тысячей ледяных игл.       — Если что выбелить нужно, выбеливай в кислом молоке, — мать ни капли не запыхалась и уставшей почти не казалась; деловито и споро полоскала вещь за вещью, и руки ее двигались куда быстрее рук дочери. — На несколько дней замочи. Понятно, с простынями так не получится, перевод молока только, а для вот вышиванок, рушников да наволочек — хорошо. Нет молока лишнего — так замочи в отваре фасолевом. Солнце тоже отбеливает, а иногда и пятна выводит… а жирные пятна мелом своди. Если зеленой травой запачкала, то солевой раствор смешивай и сразу отстирывай. Пятна от плесени луковый сок убирает. Кровь холодной водой сначала отмывай… К слову, твои дни как? Хорошо идут? Правильно?       Женское общество — женские разговоры, но Сияна все равно немного смутилась. Ее ежемесячные кровотечения начались еще три года назад, но до сих пор это было непривычно, неприятно и трудно.       — Хорошо, — шепнула ведьма.       — Нечего тут стыдиться, — мать шумно плеснула сорочкой. — Все это жизнь. При мужчинах понятно, не скажешь, и то — как замуж выйдешь, что, каждый месяц от мужа будешь в погребе прятаться? Не дураки мужчины, знают они все, матери их воспитывали, а у кого и сестры имеются.       Представив, как прячется от мужа в погребе, Сияна невольно рассмеялась.       — Вот и я говорю — глупости это. Взрослая ты уже девка, того и гляди, замуж пойдешь. А замужем мужу во всем откроешься, и в этом, и в другом.       Щеки ведьмы пунцовыми стали — про это она только мельком слышала. Видела, как петух куриц топчет, как жеребец кобылу покрывает, как собаки сцепляются, что не разодрать, и не стыдно ей было все это видеть, а собакам еще и помогать подчас расцепиться, но то животные, у людей это иначе происходит. У людей это должно быть нежно, как проявление любви и ласки, а не звериных инстинктов в жажде потомство завести.       То, что она во сне с Властом видела — тоже к этому относилось.       — Стыдливая какая! — расхохоталась мать. — Ну да ладно, права ты, мне тоже на твоем месте сложно было бы про такое с родителями говорить. На вечерницах с девками все обсудите, не сомневайся. Там не до смущений.

***

      Дома белье погладили, чтобы мятым не было: намотать на скалку и раскатать по рубелю, как тесто, что также силы требовало. Потом развесили чистое во дворе: сорочки возле сорочек, простыни возле простынь, чтобы новые вещи водились.       Устала Сияна, но не упала на кровать отдыхать — хотела, но запретила себе. Привыкнет. Мать и то на постель не рухнула, а она тяжелее работала, дочь пока щадила.       Разве какая-то стирка способна ведьму из колеи выбить? Нет уж.       Чтобы не дать себе шанса на бестолковое лежанье, Сияна взялась из теста грачей печь. Нагрела молока — белое и жирное, оно золотистым казалось. Просеяла муку, которая ложилась в кадку пышным белым сугробом, влила теплое молоко, и по кухне тут же поплыл уютный аромат живого хлеба. Вмешала масло, растирая пальцами, пока мука не стала похожа на золотистый песок. Тесто сопротивлялось, пружинило, но постепенно становилось послушным. Вскоре поднялось, надулось, едва не выплескиваясь через край, и Сияна принялась лепить птиц, отделяя небольшие комочки, раскатывая в жгуты и ловко завязывая узлом. Из верхнего кончика узла вытянула острый любопытный клювик, нижний конец расплющила и сделала надрезы ножом в виде перьев, на место глаз пристроила крохотные сушеные ягоды черники. Перед тем как отправить грачей в огонь, щедро смазала их сахарной водой.       Готовые грачи благоухали поджаристой корочкой, топленым молоком и карамелью, из бледных став румяными и золотисто-коричневыми.       Сияна подумала немного и решила снова Розума угостить. Кашу ее он пробовал, а выпечку еще нет, а она хотела, чтобы попробовал, чтобы опять восторг на его лице увидеть. Не понимала — то ли просто покрасоваться хочет, то ли именно перед ним.

***

      Грачи все так и кричали — но не каркали, как вороны, а почти что пели. Некоторые по земле ходили — к хорошей погоде. Сияна бросила им крошек, которые намеренно от пары съеденных дома хлебных грачей оставила.       Розум на крыльце сидел, грабли чинил, но когда ведьма подошла к его калитке — сразу встал, отложив работу. Не стал за воротами с ней говорить, как Власт, когда она ему булочки с приворотом приносила, а первым делом в дом провел, за стол усадил, сбитня налил медового. Тетя Купава, здесь же на кухне у печи хлопочущая, тоже с теплом Сияну поприветствовала.       — Я тебя угостить хотела, — сказала она, ставя корзинку на стол. Вновь невольно с Властом сравнила — для него оправдания себе придумывала: учится готовить, мнение чужое нужно… с Розумом было проще. С ним ведьма того смущения не ощущала — но, скорее всего, потому, что и не любила.       — О, грачи к нам в дом прилетели! — обрадовался Розум. Тетя Купава придирчиво по-свекровьи осмотрела выпечку, но недостатков не нашла, а, попробовав, в улыбке расплылась.       — Ну и тесто! Ох и тесто! Как пух! А сладкое! А нежное! Повезет же кому-то жену такую иметь! — восторженно заохала она.       — Мам, — укоризненно сказал Розум. Не грубо одернул, как одергивал Цветану, просяще его голос звучал.       — Ладно, мешать не буду, у меня пряжа… — засуетилась тетя Купава. — Вы тут и правда одни посидите.       Когда мать ушла, Розум наконец откусил кусочек, и расплылся в той же улыбке.       — И то верно, тот, кто в жены тебя возьмет, главное сокровище этой земли получит.       — Сокровище… ну да… Розум, скажи честно, — не выдержала Сияна. — Тебе нужна я — или ведьма?       — Что? — он удивленно моргнул.       — А то, что ведьма все ведь умеет! Кумох выгонять, лесниц отваживать, тесто замешивать, дом оберегать, урожай богатый ворожить… проще сказать, чего мы не можем. Но если тебе ведьма нужна, а не я, то к бабе Ждане сватов засылай! Она тоже ведьма! Чем не жена? Вдовица — но и на вдовицах женятся!       Выпалила — и сама же сразу пожалела. Зачем сорвалась? В чем он виноват? Разве были причины у нее так думать? А если и были — сама же решила, что тоже выгоду ищет, так почему другие так же не могут? И зачем бабушку приплела?       — Нет, — протянул Розум. — Что ты. Я совсем не потому… я и не думал… — не врал, и выглядел смешно — растерянный, немного напуганный и смущенный. Милый. Он мог быть и милым.       — Мне нужна ты, Сияна, — мог он быть и твердым. Отложил грача, взял ее за руки — она позволила, не выдернув кисти. Его ладони были теплыми, пальцы — загрубевшими от работы и шершавыми. — Мне нужна ты. Что ты ведьмой оказалась — это верно, меня притянуло, но не корысти ищу я в даре твоем волшебном. Влюбился я в тебя, а разве же я виноват, что именно в тот миг, когда ты кумоху изгнала, настигли меня искры Леля и поразили?       Медленно поднеся к своему лицу ее руки, Розум коснулся губами ее пальцев, и, хотя прикосновение было совсем невинным, по телу Сияны пробежала дрожь.       — Л-ладно, — голос ее тоже дрогнул. — Верю я тебе. Ешь грачей, пока еще теплые.       — И ты ешь, — сказал он, с явной неохотой отпуская ее руки. — Тут на всех хватит.       И заботливым был Розум, вдобавок ко всему. Сияна взяла грача, откусила — сладкое тесто во рту таяло.       За окном переливались голоса настоящих птиц.       

***

      Засыпать на чистых простынях, пахнущих солнцем, было истинным удовольствием, и уставшая за день ведьма почти сразу провалилась в сон.       Несколько дней подряд сновидений у нее не было, а сегодня увидела — приснилось, словно она по небу летит, легкая и невесомая, как птица — среди стаи грачей. Ветер подхватывает ее, несет вдаль, она ловит его крылом… хороший сон, легкий, веселый. Приятный.       Опустилась она грачом на плечо Розума, приласкалась к его руке, и вдруг вновь девушкой стала. Он не удивился — засмеялся счастливо, крепко обнял ее, погладил по волосам широкой ладонью, прижал к груди своей. Ничего больше не делал, только в объятиях ее держал и баюкал, и пахло от его сорочки дикими лесными травами, согретыми на солнце.