III

Иногда мечты превращаются в цели, которые больше не появляются во снах как утопия, а становятся главным принципом твоих будущих действий. Цели могут стать опорой, единственной ценностью. А может и последним, за что цепляется всякий человек. Мечты, способные смеяться в лицо, могут постоянно радовать тебя, быть эскапизмом и десертом для разума. Пока цели умеют не только восторженно хлопать в свои несуществующие ладошки, но и проходить вместе с тобой долгий путь, оставляя за собой и слезы радости, и грусти. Цель — твое главное блюдо. Такое, с которым расстаться так же трудно, как сесть на голодовку. Разумеется, если ты решил сделать её таковой. Хотя между ними существует что-то общее: каждое из них, возможно, оборвётся, поскольку истинные цели являются отражением тебя. Живущими среди других, часто противоречащими между собой помыслами.

***

Рема пока не привыкла к ярким всплескам различных диалогов между соседками по комнате, которые крайне часто принимались начать обсуждение по ночам. Все зарождалось с неравнодушного: «Ты не спишь?», а заканчивалось бесполезным обсуждением вопросов бытия, которое может затеваться только после того, как девчонки займутся передачей каждой из сплетен, что услышали накануне. Они имели на это полное право, и порой Рема крайне интересовалась тем, о чём они говорят. Однако она свыклась подобное отрицать. Потому что, в её мыслях осуждение постоянно одолевало стремление пообщаться вместе с ними. Девушка порицала всякую ложь и чушь в сторону людей. Да и к тому же она уважала график, поэтому хотела составить хотя бы единое время для подобного. Ведь так будет намного легче и удобнее. И хоть каждому такое показалось бы абсолютно ненужным и забавным, Рема была уверена — правила в каждой незамысловатой вещи сулит лишь спокойствие и здравые побуждения. Так вот, говоря о конкретных событиях, то Рема вновь пыталась уснуть. Её беседливые соседки рассуждали о произошедшем недавно событии. Которое, по мнению девушки, не имело как ценности, так и причины для такого бурного обсуждения. Хотя Рема никогда не выдавала жалоб, она всячески показывала, как происходящее было ей театрально чуждым. Неудивительно, что с таким нравом за год обучения девушка так и не смогла найти собеседника, ведь та самая «беседа» редко бывает возможной, поскольку зачастую переходит либо в групповое молчание, либо в длинный и нравоучительный монолог. Но мы снова отошли от действа. На утро Рема оделась в платье чуть ниже колена и короткую коричневую кофточку, а самое главное — в утепленные леггинсы. И собиралась на очередную пару, которая происходила во втором корпусе, а значит — в пяти минутах ходьбы. Несмотря на это, девушка была полностью готова за двадцать минут до разумного выхода. Рема вышла в главный корпус, а позже оказалась первой в аудитории философии. Она глядела в окошко: за ним виделась лишь белая пелена и проблески красных лучей. Девушке нравилось учиться там. Она знала, что уже на пороге к цели — быть учительницей. Рема часто забывалась в саморефлексии, однако пока никогда не задумывалась, что является причиной этого желания. Вы, вероятно, очень хотите узнать, что будет дальше. Да и я порою пытаюсь перейти к нескучным сценам, полным активностей. Но в этот раз, скорее всего, я не смогу это сделать. В её жизни до одного момента отсутствовали интересные для большинства моменты. А кроме поминутно расписанных распорядков дня, у нее не было абсолютно нечего, за что можно страстно сцепиться. Потому, лучше будет перейти к тому отнюдь не загадочному моменту, которое перевернуло её жизнь с ног на голову.

***

Однажды Рема возвращалась в общажную комнату, которая не кишела людьми. Все они разъехались в преддверии Нового года. Будучи одна на этаже, она медленно открывала дверь ключиками, пока те не упали на грязный кафель. Разумеется, как это часто бывает при однотипности дней и скрывании истинных эмоций — девушка расплакалась. По её красным щечкам стекали слезы. А сама она, пытаясь совладать с эмоциями, некоторое время стояла на месте. Но все равно не выдержала и сгорбилась. Однако Рема плакала тихо: чуть всхлипывая, сев на корточки и заслонив опухшие глаза холодными руками. И, кажется, тогда в голове пронеслась картина: как Рема, ещё маленькая, чуть ли не катается по полу от горестного и жалобного плача, пока её мама — Фигих, спокойно покачивается в кресле и вяжет очередную безделушку. А заплакала девочка только после того, как мама проигнорировала все вопросы Ремы, которые и не имели какой-либо минорный окрас. Вернувшись в реальность, Рема наконец успокоилась, осознав, что сейчас никто не сможет её поддержать. Она взяла ключи и открыла плотную дверь. Девушка аккуратно положила сумку. И, сняв верхнюю одежду, принялась обдумывать, как отметить главный зимний праздник. Сев в рассуждениях, Рема приняла решение отпраздновать Новый год в каком-нибудь спокойном месте, где ничто не будет мешать ее потоку мыслей, и потому девушка в первый день первого месяца двинулась расхаживать по городу. Всюду были развешаны гирлянды и разноцветные шары. Жители поселения далекого от столицы с радостью провожали ушедший год. Рема купила горячий кофе и с интересом наблюдала за окружающими, которые, скорее к разочарованию, так и не смогли оставить её в тишине. Вдруг молодой человек, стоящий и решительно стучащий в торговый автомат в одном из павильонов, смахивающий на шута своей улыбкой с ямочками и яркой красной шапкой, обратил внимание на сидящую впереди девушку, чьи блондинистые волосы вылезали из шапки. Вокруг играла живая музыка. И казалось, что тот маленький городок жил в искренности и благополучии. Юноша начал, почти крича, поскольку только так можно было бы его расслышать: — Представляете, было время, когда я совсем не умел считать! Рема осмотрела парня с ног до головы в недоумении. Как только она обернулась, парень разочаровался и поник, показав это хмурыми бровями, но тут же, будто что-то припоминая, переменился на прошлый доброжелательный лад. — Да, я могу это представить. — ответила девушка. Он потер нос. — Ну и вот, значится, пришла к моей маменьке мысль наконец научить меня этому, но она сразу пожалела!.. Пауза. Парню упала шоколадка. — Так в чем смысл: моей маме пришлось делить картофелины поровну! Несмотря на всю странность ситуации, девушка засмеялась. И засмеялась сильно, будто шутка была хоть капельку смешной. — Извините за яркую реакцию. — сказала Рема. Но юноша не обратил на тот смех плохого или осуждающего внимания. Ему оказалось мало сладости, и он стал стучать дальше. — Вам не кажется, девушка, что вокруг нас слишком громко? Не кажется, что мерцания режут глаза? Вновь пауза. — Мы сейчас на набережной. Но мало кто знает, что неживое озеро, около которого мы находимся, пригодно для справления всяких плясок в стороне. Юноша улыбнулся, но девушка без энтузиазма ответила: — Вы угадали мои желания. Но это чересчур, я же вас совсем не знаю! — Справедливо. Но девушка, я могу узнать ваше имя? Вокруг звучали голоса, и, кажется, слились в единый гогот. — Рема. — парень кинул девушке первую выпавшую шоколадку с орехами. — Реми? — переспросил юноша. Но девушка не стала кричать парню снова.

***

— А ведь цели может и не быть. А ты тому полное подтверждение, верно, Саннеус? После утренней молитвы отец в погонах попивал чай. Мама молча сидела за столом, совсем сгорбившись. А Саннеус был между ними, как меж двух огней. Отец всегда был грозен и язвителен, но редко следил за сыном. А мать в свободное от гнёта отца время занималась всяческим воспитанием Саннеуса. И путем не сильной руки, а грубых ограничений. Разрезая обжаренный хлеб, находясь в бедно обставленной кухоньке, он не обращал внимания ни на кого из двух. Ведь самым главным было, есть и будет — думать о совершенно пустом. Или бегать с мысли на мысли. Но с главной целью — забыться в собственных фантазиях, которым нет места в реальности. Он не ерзал ногами. Но бегал глазами, пока рассуждения перетаскивали его воображаемое «я» с места на места, как букашку. Он рассматривал бабушкин скрипучий трельяж. И большую, но вовсе не хрустальную люстру, свисающую совсем близко к столу. Глядел на крупные окна, по которым бегало пара интересующейся видом на такие же домишки тараканов- но они не пугали парня. Тот смотрел на них и думал, как из их верхних доспехов вырастут и распахнутся крылья- так было в энциклопедии с бабочками у старого учителя, которые приезжал с теплых планет с этим презентом. Он представлял, как из крохотных лапок и вырастающих из них сучьев вырастут листья - дышать в квартире станет легче. Не так душно, как сейчас. Не так заражëнно этим пахучим ядом родственности, который так приелся в ноздри парню, далекого от реальности. И потому, что тот тонко чувствует её, ощущая весь печальный спектр эмоций. А от этого — едкое одиночество. А ведь оно с каждым разом захватывает тебя. Из раза в раз находит, хоть то и иллюзия. Не может быть, чтобы в толпе стольких людей, звезд, улыбок и даже этих яростных отцовских слов ты чувствовал, что одиночество, а-ля злодейка, забирает в свой мир, полный серости или благополучия. Да, ведь в том то и дело. Одиночество — выбор. Всякий способен испытывать счастье при единстве с собой и ни с кем другим. А кто-то горько упиваться им будет, не взыскивая даже малой радости при виде редких вихрей птичек. Не говоря ещё про душевнобольных, «лежачих». Посудите — сколько из вас думает, что ему не на кого положиться? Что он не имеет хоть одного родного голоса, а проходя сквозь магазины с сувенирами тот не думает о том, что прикупить маме, а может кому-то было ещё? А тут, если повезет, приходят спасители твоей души — те, кто не будет в нее лезть - и ты все равно не находишь упокоения. Ведь выход из собственного внутреннего сиротства, при наличии желания, — её показ без прикрас. Ибо одиночество — одно из самых важных и приевшиеся, но изменчивых от субъекта качеств человека. И оно затягивает. Если её раскрыть тому, кто сможет, даже спустя сотни советов «увеличьте дозу любви», всё равно приютить вас, то вы избавитесь от вероятно безмятежного и спокойного, но, возможно, скучного и скверного образа жизни. И хоть иногда это смахивает на настоящее лечение, не стоит винить человека в этом. Не стоит глумиться, как и глумиться над кем-либо ещё. — «Жаль, что нет рядом того человека, кто способен залезть мне в душу», — подумал Саннеус. Вдруг, как гром среди ясного неба, отец продолжил: — Как же ты дойдешь до конца школы, если приходишь к второму, а то к третьему уроку? Представь, дети глядят на большую собаку. А та разглядывает скорее курицу, которую жарят на шампурах в той же стороне. Однако ей никогда не съесть её. — папа погладил собственную руку, а после сжал ее. Саннеус обратил на это внимание. Припустив голову, он стал исподлобья глядеть на маму. — Ты та собачка, дорогой. — пояснила мама. Саннеус не ответил.

***

В мужском школьном туалете столпились ребята. Кабинки для справления нужд превратились в базары, где продавцы, сидящие на унитазах торговали бессмысленными значками. А иногда — редкими наклейками и косяками. Темно-серые каменные стены не придавали месту никакой нотки комфорта. Было холодно. Все оделись довольно плотно, хоть и бедно. Одежда у мальчишек зачастую была в заплатках и в прочих вышивках. Среди гаммы сломавшихся и детско-писклявых голосов, смахивающих на девчачьи, Саннеусу не было бы места, будь тот совсем один. На подоконнике помимо него сидел худой парниша в балахонах. Они оба курили, и кажется, кого-то ждали. Вскоре к ним пришел новый юноша. Он был парнем семнадцати лет с болезненно бледной кожей, хмурым взглядом и родимым пятном на лбу. То смахивало на горящую, как бенгльский огонь, звёздочку. Мальчики обменялись приветствиями. Незнакомый начал: — Так вы дадите мне что-то типа маленького наушника? — Нет, Саннеус просто придет вместо тебя. — ответил рыжий друг Саннеуса. Незнакомец оглянулся вокруг, а после, будто не веря ушам, проговорил: — Ха-ха, какое странное имя. А ничего, что я?.. — он показал тонким пальцем пятно. — Да разберемся, не парься. — ответил Саннеус и дал парню руку. Он неуверенно протянул ее в ответ.

***

Саннеус после урока химии двинулся в столовую. Она походила на кабинет, где проводились занятия. А тем временем его рыжий товарищ уже сидел со знакомой юноши — Лилей. Саннеус взял тарелку холодного супа и подсел к ребятам. — Я решил разузнать то, какую ересь и ложь обо мне вы можете обсуждать между собой. — сказал тот рыжий, будто оправдываясь за то, что общается с Лилей без Сана. — Ха-ха, мне нет особого дела до тебя! — ответила Лиля, подправив короткие блондинистые волосы. — Ясно. А как Сан обо мне отзывался при тебе? — задал вопрос рыжий. — Такого просто не может быть! Сан слишком скромный для того, чтобы о ком-то отзываться! — вновь ответила Лиля, показывая маленький клык в улыбке. — Вы собираетесь пойти со мной в то место? — Чтобы опять лежать под тем мостом, на котором проходят поезда? Ну уж нет. Её манера общения была простой и доброжелательной, но с нотками скрытого самолюбия, что, впрочем, не было минусом вовсе. — Представляешь! Всего плюсометр отделяет нас от быстрого и громкого поезда! — решил подбодрить на прогулку Саннеуса юноша. — И лежать на снегу? Ну уж нет, я пас! А то останусь под полным контролем мамы, если простужусь. Кстати, Лиля, а ты почему отказалась? — глаза Сана сверкнули, когда он взглянул на миловидное лицо девушки. — Я собираюсь заниматься всевозможными пакостями, ибо настолько чиста и правильна, что давно пора меня в чём-то уличить. — ответила Лиля. — Я зайду к тебе, ладно? А для тебя дверь всегда открыта, Сан.

***

Девушка с карими глазами с интересом и симпатией глядела на Саннеуса, источая теплое чувство нежности и показывая чистое ощущение привязанности, держась за его руку. Они сидели в гостиной, которая помимо прочего отличалась ярко оранжевыми шторами и темным деревом, которым были отделаны стены и пол. Пахло чистым бельем, а на рядом находящейся кухне звучал аромат выпечки. Девушка, видимо после паузы, продолжила свой монолог о девочках в классе, мужчине за кассой универмага, который ей особенно не понравился. Жаловалась на учебу и родителей, говорила о фильме, который она смотрела вчера. Но Саннеус слушал ее так, словно ему не было это так важно, как звон ее голоса рядом с ним. Слова часто имеют вес. Они руководят целым стадом, гутром, табуном и обществом. Но порой слова имеет меньше значимости, чем молчание. То молчание, что способно иметь совершенно разных окрас, и будет тяжелее всякого словечка ненависти, скорби или благодарности. Кажется, после того, как она закончила, не только ее голос стих. И тело с блондинистыми кудряшками устало опустились. Она спросила парня: — Ты сам то как? Как дни проходят? мы давно не виделись. — Никак. Гуляю я изредка. Вот, вижусь с тобой, говорю... Реже стал только в школе. Правда это мама не разрешает. — Какой же вздор, у тебя такая странная мама! — произнесла ярче девушка. — Да, ведь она не готовит мне булочки по вечерам. Пауза. — Совсем у тебя волосы отросли, Сан! — от произношения его клички Лилей у Саннеуса всегда пробегали мурашки. Она нахмурилась, поджав ноги под себя. — Давай я тебя заплету? Девочка в свитере сделала юноше маленький хвостик. Совсем в безмолвии Сан наконец получил покой, хотя будь он в тишине долгое время, един с собой, он бы сделал все, чтобы ее избежать. Она облокотилась на его грудь, и Саннеус почувствовал не частое биение сердца. — Я рад, что ты у меня есть, и что я у тебя. Но она против. Говорит, что я ещё слишком маленький, ха-ха, представляешь? Она взглянула в вид оконца. Безмятежные дети игрались за низким забором при свете красных лучей. Стояла ясная, совсем не смурная погода, которая красила деревянные дома, придавая им умиротворенное настроение. — Я продолжу ждать тебя, встречаться с тобой, будто ты калека, безмолвная кукла. Но тебя от тяжелобольного хотя бы отличает то, что ты можешь ходить и разговаривать. Так почему же мы должны подстраиваться? Мы живем рядом, а она зря волнуется. Сан ответил: — Я сейчас с тобой только потому, что соврал ей. А она сжалилась или была уставшей. И не выделила себе время на обдумывание будущей лихорадочной слежки во время беременности и после. И извини, ты безучастна, не виновата в этом. Сам позволяю такое. Но, посуди — каждый ребенок, живущий в семье низкого достатка, в будущем способен стать таким же свободным во всем материальном. И нет, как и какой-нибудь раб. — Ты никогда не боялся того, что тебе придется лгать. — Я страшусь ада. Девушка расхохоталась. — А я боюсь встретиться с отцом на небе, но я же продолжаю жить, так? Богу нет до тебя дела. — Вскоре я уйду ради благого результата. Я пойду помогать очередному человеку, буду заниматься хулиганством. Но ради денег для семьи. Это ведь совсем другое, понимаешь? — Почему для чего-то нужна благая причина? И разве есть в мире что-то, важнее собственного эго? — Ты. Но родители не поймут такой инвестиции. Девушка заулыбалась. Она прошептала: «я люблю тебя». Из её маленьких, как ниточки губ снова показался крошечный клык. —Мне он так нравится, Лиличка. В детской робости они просидели около пяти минут, которые Сан счёл самыми лучшими на этой неделе. Вскоре румяные булочки были готовы. Саннеус захватил одну, а после покинул дом и Лили — яркую, прямолинейную девушку.

***

В классе горел холодный свет. В воздухе веяло желание уйти из этого места как можно дальше. Оттого царила атмосфера страха, дрожащих коленок и постоянного ожидания. Такое впивается в кожу, потому после идут мыть руки, умывать лицо и всячески стирать с памяти то ощущение, которое пугает всех нас — страх будущего. Самые важные решения ведут за собой обязательные изменения, а все мы так или иначе боимся перемен. И сколько бы кто-то не желал поменять сапоги на уги, а суп на котлету, всегда останутся люди, которые сделают всё, чтобы не оказаться среди тех, кто сделал неправильный выбор. Этих людей не стоит уговаривать, менять их, ведь они точно будут против. — Можно выйти? — Вам нужно сопровождение. — Нет, я сделал. — Сан сдал бумаги. Кому-то не придется быть катализатором будущих последствий.

***

Саннеус отошел от здания школы всего на пару плюсометров. Около пешеходного перехода стояли курительные комнаты. Сан зажег сигарету. Школа находилась в приличном районе. Там всегда немного светлее, чем в бедных. Повсюду развешаны яркие вывески и горят разными цветами фары машин. Громче проходят люди, словно в потоке, и едут старые, скрипящие автобусы. Среди прочих силуэтов и чётких очертаний Сан приметил одного, а он — его. Мужчина, одетый в теплое пальто и массивный шарф, но оттого не скрывающий бороду, двинулся в сторону парня. И выкрикивая: — Вик! Он крикнул ещё раз, но Сан не обратил внимания. Мужчина подошел к парню. Ближе он стал еще старее. И теперь обвисшие веки скрывали его и без того не до конца ясный взор. Сан вышел из комнаты. — Ты теперь и за девушек сдаешь тесты? Ха-ха, добро пожаловать в твой тотальный кошмар. Я инспектор из службы образовательных стандартов. Это мы делаем… — голос оказался намного живее «одежки». — Я знаю. — перебил Саннеус. — Правда? Короткая пауза. Вид старика стал заинтересованным. — И как ты мошенничаешь? — Я не делаю этого. — А, ну, да. — Он широко улыбнулся. Настолько, что это стало видно по его глазам и всплывающим морщинками. — Посмотрим. — он достал бумаги с дипломата, в одном из кармашков которых виднелась фотография молодой женщины вместе с ним, — Ты получил девять, девять с половиной и наконец десять баллов! И всё это после обучения в ужасной школе? — Я знаю всю эту чушь! — Сан улыбнулся. — Тогда у меня есть новый тест, который мы создали совсем недавно. Так почему бы нам не пойти и выяснить, знаешь ли ты всю эту чушь или её несёшь? — Он опустил голову на правый бок и хлопнул юношу по плечу. Парень кинул сигарету и был в безучастном от прочих мыслей о доме размышлениях.

***

Яркий свет сменился на тусклый и приглушенный. Класс опустел. Все это время Сан думал, как будет оправдываться перед матерью. — Иди сюда. — сказал с просьбой мужчина. Саннеус подошел к нему, взял стул с задней парты и присел напротив. — Ну, на один ты не ответил. — он глядел в его листок. — Я ответил на все. Мужчина перевернул тест и пальцем показал на последний вопрос. — Но у него странная формулировка. — возразил Сан. — Двусмысленная. За это на вас посыпется куча апелляций. Мужчина резко обернулся к Сану сдержанным взглядом, но почти выскакивающей ухмылкой. — Я разберусь с этим на совете. Пауза. Старик облокотился на стул. — Десять… Лишь из полумиллиона детей, которые сдают этот тест каждый год, только четыреста детей получают идеальный балл… —И как вы меня поймали? — Ты, конечно, очень умный. Но на нас работают более умные ребята. — мужчина посмеялся, но тут же переменился, заметив, как Сан ерзает на стуле. Сан тревожно покивал головой в ответ. — Что дальше? — Выбор за тобой. — ответил он. — Каково наказание? — А ты об этом совсем не думал? — он вновь опустил голову на бок. — Какая-нибудь колония? — Ну, мы обычно не сажаем детей в тюрьмы. — Он перестал скрывать улыбку. — Мы можем отправлять в университеты только правильные результаты и аннулировать те, которые таковыми не являются. Длинная пауза. — Я работаю в университете имени Геоцинта. Приезжай ко мне в офис. И больше никогда не сдавай за других. — он приподнялся и положил руки на парту, — Иначе тебе подготовят место в аду. Он взглянул на не спрятанный четырехлучевой крестик. Сан встревожился.

***

Саннеус зашел за порог к восьми, отряхнул обувь к улице и сложил ее на полочку. Его мама услышала это то ли по шагу, то ли ещё из-за чего-то, что это Сан. И после прокричала: — Мой руки, дорогой. Знаешь, где мыло? Саннеус не ответил, потому что знал, что она сделает это за него. Пройдя на кухню, он приметил горящую длинную свечу. Та выглядела до боли несуразно среди пустого, без ужина, столика. Она готовила чай на кухне и рвала мяту, не обернувшись к сыну. Но вскоре, больше из-за того, что не смогла сдерживать свои раздосадованные порывы, стала расспрашивать парня: — Где опять был? Ты должен приходить домой в шесть часов пятьдесят минут. Именно тогда, когда пройдет двадцать минут после того, как кончаться уроки. Ее голос больше не был скован, оттого он звучал тверже и яснее, но всё так же волнительно. — Мама, я думаю, мне предложили учебу в университете. Прозвучал резкий хруст листьев. — Какой же это? И я не узнала первая? Стала хлопотать, как ворона, мать. Кажется, ей стало совсем невтерпеж разговаривать с сыном на расстоянии, и она села за стол. Саннеусу стало страшно произносить название. Азартные игры в точности также пугающи своим разнобоем. — Университет имени Геоцинта. — Ох, мальчик мой... Выслушай меня. — В тотчас ответила женщина. На столе была дама. Она была одета в ровно пошитое красное платьишко с красным поясом. И хотя летящий образ был довольно льстящим её нутру, лицо же было совсем постаревшим. Однако самой ей было чуть за сорок. Прямые прядки скатывались, как сильный дождь, по плечам, и словно скрывал её внутренний вихрь. А голубые глаза были похожи на изведанное только богачами искусственное море, в котором стоило не порезвиться, а утонуть по собственной воле. — Я уже нашла тебе престижный институт. Отучившись подольше, ты поступишь на юриста. Хотя я знаю, как тебе не понравилось работать с бумагами, зато в будущем ты точно будешь работать на «гражданке». После у тебя будет жена. Вы заведете собаку… Знаешь какую? — Женщина начала вспоминать её вид. — Такую кудрявую и маленькую. Знаешь, такая, как ты. Короткая пауза. Сан не стал долго думать. Свеча задрожала. И как нервный звук скрипки его голос начал: — Нет, мам. Это очень хороший университет, я хочу туда. — он не был уверен, но все равно произнес это, — Я не хочу ждать чуда, а твои желания доведут меня до белой горячки. Побил козырной шестеркой. Заметно, как парень менял свою манеру говорить при ней и при Лиле. Мама вытерла губы салфеткой. — Ты меня ведь совсем не уважаешь, так? Ты хочешь же, страстно желаешь, чтоб я одна сидела, а от тебя никакой помощи?! — разгневалась она. — Почему ты не хочешь того, что я? Почему мне постоянно приходится решать за тебя вопросы, а ты этому противишься? Ты меня не любишь? Две дамы. — А чего же ты боишься? — задался вопросом на вопрос Сан. Джокер! Мама забрала карты. Сан ходит. — За твоими законами просто томится желание держать меня в узде. Ты боишься, я знаю, боишься остаться одна с этим дурацким корытом, как в той очень старой сказке — единственной в нашем доме. Страшишься, что я покину тебя. А я покину, навсегда! Чтоб не видеть бедности, слушать больше этой возни и ваших… Воплей! — Воплей?! — мама перевела вольта, — Как же я не люблю ваши надменные голоса!.. Он перевел. Мать Сана забрала карты и промолчала. Сан пошел в свою комнату.

***

Сан старался не думать о матери, об отце и их запросах. Об их грозящих жестах, о бегающих друг на друга взглядах. Не хотел вспоминать твердые руки отца. То, как они из-за ударов яро и сильно касались его в детстве. И хоть отца можно было бы назвать самовольным и любящим самого себя чересчур настойчиво, то про мамино «самолюбие» сейчас лучше и вовсе не упоминать. Ведь это было бы клеветой. Мать Сана вспоминает о себе так же часто, как я пытаюсь сообщить о её имени. И хоть Сан вовсе не подарок и не образец для подражания, а его мама не декорация и не макет. Но все же при тех моментах, когда она осознает присутствие мужа, женщина может казаться закадровым голосом. Инструментальной музыкой при поцелуе главных героев фильма. Старым радио и золочеными туфлями, которых показывают, как экспозиция. Потухшей сигаретой или только сожженной. Но только в чьих-то руках. Крепких, как сталь. Это правда, Сан не хотел упоминать их в плохом или хорошем свете при ком-либо. Но ведь это так прискорбно. Поскольку Сан, отчасти, так похож на свою мать…

***

Сан вглядывался в каждую незамысловатую вещь в этом здании. Смотрел на уголок с кубками призеров, фотографиями преподавателей, расписание уборки и просьбами: «Не мусорить и не курить в туалете!». Глаза его сверкали от удивления; и он шел, пытаясь отыскать как можно больше интересного. — Было бы здорово, если ты надумаешь посещать университет в следующей четверти. Они проходили по длинным светлым коридорам. Сан был не один. Сзади шла Лиля. Она общалась со студенткой, которую она подцепила по дороге. — Он считает Сана гением! Я тоже. — сказала девушке Лиля, — Я учусь у него. И хотя у нас этого старика мало кто жалует, ведь он постоянно нас отчитывает. Но каждый уважает его. Сан ответил: — До окончания школы еще полгода. Они вышли на каменную лестницу. — Так сдай тесты заранее, ладно, Сан? — А чем я буду платить, или это приходит с бородой? — он повернулся к нему. — Ты можешь подать заявку на грант. Ну, или взять ссуду, с помощью которой оплатишь обучение и прочие вещи. — А потом окажется, что я должен кучу монет, так? — Да ладно, ты найдешь способ. — Пахнет лишним геморроем. — юноша потер нос. Преподаватель или инспектор, то было пока неясно для Сана, явился в черном костюме с красным галстуком. На воротнике виднелось пятнышко чего-то коричневого. Немного напоминало гарь от утюга, хотя все давно их не используют. — Так вы преподаете здесь? — задала вопрос Лиля, подбежавшая к Сану и мужчине. — Верно, это так. — ответил второй. — Это всяко лучше альтернатив. — старик вновь перенял внимание на Сана. — А какая альтернатива? — спросил Сан, и Лиля вновь куда-то убежала, как и надежда на тепло. — Ну, скажем, девушка, с которой ты приехал… Повсюду проходило много молодых людей в выглаженных рубашках и синих жилетах. От них пахло дорогой туалетной водой, которую Сан вдыхал только тогда, когда сидел рядом с мамой Лили. Или у отца в коробочке с золотой лентой глубоко в шкафу. — Она забеременеет. Или не она, любая другая, не важно. Из-за нравственных устоев и дорогих абортов ты начнешь работать в каком-нибудь магазине мебели ради неё и ребенка. Ты будешь поздно приходить домой. И поэтому твоя будущая жена может уйти от тебя к другому. Так как ведь ты ищешь только активных девушек, которые не любят ждать. Ну, или, а может — вкупе. Она иссохнет и совершенно устанет от такой жизни. Но ты будешь редко говорить о своем отношении. Потому как тебя в, общем то, часто не слушают. И в один момент выйдешь из себя либо в яростной, либо совсем скорбной, тяжелой и плаксивой форме. Но только тогда, я предполагаю, ты кое-что поймешь. — И что же? — Что ты потерял все возможности на хорошее будущее, Саннеус Маркес. Юноша осмотрел преподавателя с ног до головы.

***

Для него было настоящим счастьем возможность учиться в этом заведении. Разве что приходится постоянно писать маме по поводу и без. И предсказание не сбылись. Хотя новых преподаватель больше и не сможет придумать, так как тот умер от приступа спустя год. Жил тот один, и поэтому никто не вызвал ему скорую помощь. Нашел мужчину, что довольно интересно, Сан. Молодой человек стучал в его дом множество раз. Они готовили проект вместе. Однако в назначенное время тот встретил его не у порога, а у кухонного стола. Смерть наступила приблизительно к десяти часам утра, а Сан пришёл к двенадцати. Зайдя домой из-за невозможности больше ждать, Сан сразу осмотрел его маленькую тусклую квартирку. Первая комната, которую он увидел, была гостиной с высокими потолками и широкими полками с хранящимися там стопками старых бумаг. От любопытства он взял оттуда свиток. Это были письма. Почерки менялись на размашистые и аккуратные. Говорили о любви и о выплатах долга, о красивых днях в других городах. Некоторые и вовсе были завещанием, адресованные кому-то одному. Да, кажется, он коллекционировал потерянные письма, недошедшие до хозяев. Сан обратил внимание на свет в конце уходящего длинного коридора, а после оказался на кухне. Юноша впервые увидел мертвое тело; мужчина в ночной рубахе лежал с вытянутыми руками и головой на боку. От него не осталось ни капли человеческого, даже его кожа потускнела, и на ней были видны разноцветные венки. Сан глядел на преподавателя с большим сомнением. Как будто стертые с лица черты покойника стали его. И как следящий взор голубых глаз, пристально уставившись в одну точку, были его. Того добрейшего к нему человека, которого молодой человек помнил пару дней назад. Сан опустился на колени. Казалось, будто от тела сочился холод. Юноша медленно сложил ладони и закрыл глаза. Нет, он не смог, не смог помолиться рядом с ним и сказать пару строк, как было принято перед сожжением тела. Он двинулся к другим комнатам. Начал ходить туда-сюда, не замечая ничего примечательного, кроме кучи хлама. Сан прыгал по узорам старого ковра, а его мысли бегали от одной к другой, совершенно не имея единого корня и темы. И только после этого он смог вызвать правоохранительные органы.

***

Разговаривая дрожащим голосом человека, ходящего по тонкому канату, Сан заметил листки в клетку. Те лежали на белой скатерти с отчетливо видными пятнами от пригара утюга. И, после, написанные черной ручкой слова: «завещание моей любимой, оставшейся для меня навсегда маленькой, девочки», а после: «Сану». Последний закрыл глаза и глубоко вздохнул.

***

Он жил среди полчищ денежных кошельков с единой формой и воскресными ужинами. Преподаватель обратил внимание на Сана только из-за того, что тот не был типичным учеником его университета. Саннеус всегда был для него кем-то особенным, кем-то важным, кем-то, кто отличается от остальной массы. Однако последнему никогда не казалось, что он лишний. И, к тому же, не относился пренебрежительно к соученикам. И даже смог получить пару друзей, которые были с ним единым целым.

***

После смерти Карлоса Серрато юноша не мог считать себя выше по сравнению с ним, что раньше часто ему свойственно. На самом деле, это действительно не так. Но сейчас Сан мог лишь думать о том, в чем же истинная причина как бы легкого отношения почившего преподавателя к невзгодам семей среднего достатка. Но, с его уходом от стены, обшарпанной углом гроба почившей любовью, с вспоминанием о его седой бороде и качанием головой, о его терпимости по отношению к Сану и о старых письмах, он наконец осознал: преподаватель всегда гнался за чем-то важным, недосягаемым. Карлос пытался обрести смысл, а по пути не обронить остатки теплых воспоминаний об умершей жене. Тогда именно с её кончиной мужчина, может быть, понял, как на деле не ценил моменты жизни рядом с ней. Серрато осознал одну вещь — счастье в мелочах, ранее казавшиеся тому совсем невзрачными. Как только новоявленный вдовец стал работать в этом университете, он увидел: как легко дается детям поступление, и как они этому явственно не рады, когда они являлись перед ним группами. И принял наконец для себя собственную правду: «Богачи не любят оставаться наедине с собой. Они, оставаясь со своим «я», попросту видят себя без плаща эгоизма и пороков… И под ним глубоко скрывается ужасный стыд за то, что они не могут реагировать на мир также ярко, как это делают прочие». Но после он добавил: «А я принимаю своё одиночество. Оно сделало меня крепче и сильнее. И хоть я больше не смогу увидеть её серых глаз, но могу читать эту любовь в чужих письмах. Заглядывая в другие жизни, не отпуская свою. Ведь я люблю её — жизнь, и вспоминаю об этом каждый день. Хотя, мы все сделали выбор». И хоть Серрато вполне мог быть не прав — Сан принял его завещание, как полагал, откровение. Но юноша также понял, что любой его выбор, даже тот, за который он боролся, будет ошибкой. После смерти преподавателя учиться стало в тягость. Сан не знал, что делать дальше. Был слишком ошеломлен его кончиной, которую принял за свой неверный шаг. Он остался один — взрослым, осознанным и самостоятельным, что никак не мог принять. Сан ждал зова матери, её указаний и повелительных слов, но так их не услышал; отец писал ему о том, что все их связи оборваны. Что он достаточно вырос для того, чтобы плыть по течению.