VI

Заседание прошло быстро, без ярких красок и затяжных переговоров. В зале все курили, включая судью, что размеренно бросал остатки в грязную пепельницу. Участники процесса складывали свои папки с документами на скамеечки, выслушивали свидетелей, третьих лиц, изредка открывая рты, вставая со своих дешевых стульев. В суд пришли несколько соседей и Клара, а остальные отказались принимать участие в подобных встречах. В итоге с наличием всех доказательств и слез матери, мужчинам дали пару лет исправительных работ в шахтах, а также приказ о публичном извинении перед пожилой гражданкой. Они извинились, но, конечно, не от всего сердца — ведь когда говоришь искренне, тогда глаза у тебя в поисках мягких слов ни лихорадочно бегают, а зациклено глядят глубоко в душу своим печальным и жалостливым видом. Вскоре, Арес и Херсесс вернулись в отчий дом, и все вернулось на круги своя. *** На тесном балконе столпились ребята. Зажигалось одно огниво, а огоньки кончиков сигар бегали по узкому пространству, освещая лица молодых парней и девушек. Похожие огоньки зажглись у алтаря, только наполненные совсем другими чувствами. Разгорался закат, Адпесстрес разжигал синеву алым пламенем, и появлялись новые звезды, пока на другой стороне небо серело, покрываясь облаками и дымом. Шла метель, не оставляя за собой и двух плюсометров обзора. И в этот момент, пока одна надежда открывала занавес черноты, а другая затмевалась чем-то свыше, большая часть жителей коммуны только начала готовится ко сну. Реми стояла у окошка, держа в руках загадочный сверток. «Неужто что-то серьезное, быть не может!» — пронеслось в голове, когда еще сонная девушка прочитала имя отправителя Фигих Элиас. Реми пыталась найти в письме ее черты — острый почерк и высокомерную манеру. «Короток мой час. Простись хоть со мной.» Девушка удивилась ее, казалось, искренности и честности. Она поглядывала на обертку: заметила знакомую отличительную наклейку «Экваторский рай» — название пансионата, где они отдыхали с папой, надпись «до востребования» а после уже позабывшееся «Рема Элиас.» Девушка продолжила читать, крепко сжимая старую бумагу дрожащими руками. В голове потоком проносились противоречивые чувства и горы сожалений. Она могла бы доучится, стать учителем, не думать о деньгах и громких соседях по комнате, и ведь неужто — она потеряла возможность снова оказаться там, где она еще не успела разочаровать маму — дорогую, родную? «Я уверена, что ты поехала с ним в столицу у тебя всегда были глобальные планы на жизнь-разве что, я думала, ты не огорчишь меня, покойного отца своего. Из-за этого не хочется писать тебе ничего хорошего и приятного. Я болею. Уже как третий год болею.» В комнату зашла Глория в ночнушке. Реми поздоровалась с женщиной и продолжила: «Старостью болею. Разве тебе не стоило хотя бы разочек навестить меня? Ты нашла во мне проблему, так? А может, проблема в тебе?» — почерк становился размашистым. Комок тут же застрял в горле. Реми глубоко вздохнула. «Сейчас ничего не могу сделать — совсем пожилая стала. А ты же — самая важная для меня, больной. Еле хожу, поскорее бы Бог забрал меня. Я живу там же, дверь открою, хоть со своим приезжай. Последний год для меня, без тебя-сущий кошмар. Ты так редко приезжала из-за своего обучения, неужто не могла почаще? Могла-просто врала мне, наверное. Я тебе никогда не врала, всегда только правду говорила, Рема. В общем, если приедет это письмо в срок, встретимся первого числа.» «Мама никогда не отличалась оборванными речами.» — тут же подумала Реми, перечитывая короткие, практически несвязные предложения. Кухня залилась тяжелыми вздохами. И без того выглядящая нездоровой Реми побледнела и заставила переживать Глори своим прозрачным взглядом — как будто бы в том свертке, что она держала, было завещание. Девушка медленно закрыла письмо и опустила голову на руку, уставившись в пустой пакет от молока, лежащего на столе. Она чувствовала, словно совершила нечто непоправимое. Будто бы Реми только очнулась, очухалась после случившийся перемены. На ее маленькие плечи навалилось чувство вины и внезапно появившийся ответственности. Как же она могла так сделать? Как она могла оставить ее одну? Но тут мысли изменились, начиная восклицать «Ей было безразлично, это все манипуляции!» — но Реми трудно было мыслить здраво-кажется, в ее жизни этот нехороший поступок стал единственной причиной, почему она сейчас наиболее провинившийся, чем когда-либо ранее. Померкшие от прочитанного глаза сверкнули лишь с приходом на кухню Сана — он встал за девушкой, гладя уже уставшие от новой ноши плечи. Парень спросил о ее самочувствии, но та лишь отмахнулась и попросила собираться спать. Сан помнил ее и менее закрытой, более юной, но горячо любимой. Только, думал, робость не красит — видно же, как коробили ее собственные чувства, о которых она умалчивает! Сан уже позабыл про трепет, про вспышку румянца и незаметные робкие подрагивания. И сейчас перед ним открываются другие ее черты. «Может, стала совсем родной?» — подумал юноша и сразу понял, что не хочет ее терять-со всей сдержанностью и редкими вспышками. «Родная- и потому-то я чувствую теперь то же, что и она.» — то же волнение и беспокойство. —Но что-то же случилось, верно? — произнес он.- Как же так? Я не могу просто лечь спать! —Потом разберемся.- ответила Реми сдержанно. —Завтра! Обязательно завтра!— принял юноша. Глория глядела на обертку письма в полном ступоре. Тотчас как Реми вернулась в спальню, хозяйка взяла письмо с руки. Странные мысли пронеслись в голове — настолько странные, что ей казалось, что эти мысли не ее вовсе. Хотя, положа письмо на место, Глория поняла, что эти эмоции уже ей знакомы. Она ощущала ужасную злость и обиду-такую обиду, будто бы хоть как-то связана с их ситуацией! Она хотела броситься к Реми, воскликнуть, закричать для того, чтобы девушка сразу же начала собираться к матери! Глори вздохнула. С этими мыслями пришли и воспоминания, которые она хотела скрыть. Они окутали самые потаенные частички ее души, зарытые под натиском старости. Глория продолжала прятать причину столь бурной реакции в себе, но все равно не успокоилась. *** Ночь выдалась так себе. Так себе по всем параметрам: было ветрено, к ногам подступал морозец, а собака-что у мужчины-соседа, жалобно скулила, иногда переходя в рявканье на еле слышные хрипы у парадной. Реми не могла уснуть, Сан тоже — все эти документы о неразглашении информации поставили его в рамки и об этом он прежде не задумывался. Ведь как интересно-молчок! Молчок даже на самое главное, интересное! Неужто придется держать в себе тайны судебных разбирательств, секретные документы правительства? «А вот же, как любопытно!» — думал Сан, переворачиваясь на другой бок. -«Почему же всякого могут взять туда?». Да и о Реми вспоминал, но не гадал — знал, что это Фигих. Хоть и незнакомого прежде ужаса было достаточно, но характерные для девушки при упоминании матери вздохи помогли Сану понять, что к чему. Однако большая часть его мыслей перед сном так или иначе сводилась к простому «был бы я…» и «жил бы я…», и хоть юноша пока не распробовал вкус его жизни, мечтания заходили настолько далеко, настолько подробно раскрывались в его фантазиях, что он порою забывал о настоящем шерстяном одеяле на нем, о скрипучей двери перед их комнаткой, о картинах, которые Сан и Реми купили на барахолке, о куче украшений оттуда, о коллекции рубашек и разных башмаках у входа. Реми лежала поодаль. Размышлять ей не хотелось-девушка спала достаточно спокойно, но не достаточно крепко, чтобы не воротиться туда-сюда от резких надвигающейся суеты, бури-чего-то, что может выйти из равновесия. *** Сан проснулся в утреннем холоде, когда еще дрожала природа под прикосновением зимы. В воздухе витал запах мороза, но где-то вдали еще теплился остаток нежности. Сделав быстрый завтрак, он попробовал привнести яркость в серость утра, даже поссорился с Реми, но скоро помирился — ведь без ее прощального чмока, кажется, рабочий день бы не удался. В девять Сан уже был на своем рабочем месте, хоть и с опозданием, и погрузился в повседневные заботы. Но несмотря на обыденность ситуации, Саннеус по-прежнему испытывал некую радость, осознавая, что именно в рутине повседневности его быт с Реми придавала жизни спокойствие и умиротворение. *** И что же это такое «прятать в себе»? Вопреки всему, кажется, прячут самое хрупкое в себе — самое уязвимое за плотной шалью, а снимают ее, обнажая свою тонкость и слабость только в случае полного доверия или раскола, потери-противоположных сильных чувств. Но, порою, тот самый раскол происходит также вдали от чужих глаз, медленно и, зачастую, мучительно. Потому, раскрываясь, человеку не всегда становится легче-ведь, как может стать легче, когда все твое естество опустошенно? Ранее оно медленно поглощалось гнетом, заполняясь до основания-но что останется, если это исчезнет? Будет ли лучше? Коммуна так и не сделала свои объятия теплыми, и все более казалось, что живя в ней-никогда не получится чувствовать себя уютно и на своем месте. Глория, нервно поправляя короткие волосы, сидела у окна и что-то вязала. Редко бывало такое, что Реми, которая встает раньше нужного, заставала сидящую не спящую хозяйку. Она была совсем не своя-по крайней мере, в одиночестве она никогда не выглядела настолько погруженной во что-то неприятное, не выглядела обеспокоено. В небольшом замешательстве, Реми, поглядывая на женщину, чтобы хотя бы на миг увидеть ее знакомое сверкание голубых глаз, принялась мыть посуду. —Залей эту посуду на время. Видишь — ты все делаешь неправильно! Ну, тьфу, а не хозяйка! — Сказала женщина с платком на плечах, которая сидела спиной к Реми. Реми показалось, что сходство между мамой и хозяйкой весьма ощутимо — что больше погрузило ее в то самое письмо и прочие раздумья, которые никогда не оканчивались ничем хоть сколько-то приятным. —Как вы себя чувствуете? — Решила задать вопрос девушка, пытаясь понять, нормально ли для Глори такое поведение. Все таки — не так много времени прошло с их приезда для того, чтобы знать жильцов досконально. —Как «Как»? Я то в порядке, а ты-что? Дура! Бросила, бросила! — воскликнула Глория, начиная поглядывать на бумажку с элегантными закорючками, которую Реми оставила на столе. Девушка все поняла. Глория словно засыпала соль на раны, отчего Реми почувствовала себя виноватой снова. —Глория, как вы думаете-стоит ли поехать с ним? — произнесла девушка, пытаясь отойти от темы. —Ой, да с ним — то еще дельце! Конечно, хорошо, что он ненадолго оставит меня без надобности вытирать его свинство-но все же — твоей маме он все равно не понравится. — сказала она, не отвлекаясь от работы. —А как вы с родителями мужа своего знакомились? — Реми решила прибегнуть к теплым чувствам о муже. —Знакомились… Ну, он меня привел… Ой, да ладно тебе — как все знакомили, как и он меня-нечего сказать! — сказала она резко. Она опустила спицы, глядя на захудалые домишки. Выражение ее лица медленно сменялось на горестное. — Как товар на базаре, ну! Реми обернулась. Хоть давно не чувствовала жалости к кому-либо, да и Глория была на взводе — но ее поджатые еле заметные бровки, угрюмость и скорбь навела ее на мысль о том, что еще происходило в их паре. —А сколько лет было вашему мужу? —Да какая разница! — сменилась Глория.- Я бросила его! Бросила, и хотя он бы, итак, умер бы, дай бог, через год — я не смогла выдержать! И по сей день я, Реми, я… Я виню себя! Миг тишины, и Глория продолжила: —Я скрывала ото всех-от матери, рай ей на Адпесстрес, от подруг, себя самой то, что на самом деле смерть его не была правдой. Я просто ушла от него. Ушла, будучи такой же маленькой девочкой! Реми растерялась от услышанного. —Он был намного старше меня… А ведь-как страшно, милая, я оставила его без сбережений! Но ты то, ты! Твоя мама — другое дело! Я бы примчалась к ней тотчас же — чего же ты ждешь?! От раскрытия завесы Реми почувствовала себя в чересчур интимной ситуации, в которой не смогла бы дать разумный совет или покритиковать кого либо, оттого ее чувства остались закрытыми от Глории-но они были столь ярки, что небольшое нотки неприязни и горечи пронеслись на ее тонких губах — «Как она могла такое сравнить?» —Ну и зачем тебе надо было говорить? Ты уж прости меня, как женщину.- успокоилась в миг Глория, продолжив вязать. Вот так она разговаривала со своим мужем? С вечным ощущением вины, с жалостливой интонацией, тихим голосом? *** — Минус сорок пять! Вот! — воскликнула Валэри. —Боже, пусть даст пережить эту зиму! — ответила Лаура. И сам рабочий день был таким же, как и всегда. Правда, украдкой поглядывали часто коллеги на Сана, будто бы ожидая реакции. Все те же перекуры, папки, подписания дат, кофе. Изредка приходили разношерстные работники в униформе со звездными галстуками, просили снова о чем то, да и уходили восвояси. *** Саннеус искал торговый отчет. Он привык использовать большие стремянки для доступа к нужным полкам, хотя страх высоты все равно охватывал его, как и многих других. Когда он наконец нашел стопку документов, внезапно его взгляд привлекла табличка «совершенно секретно», прикрывавшая один из них. Всплыли в памяти мысли о Реми, ночные размышления… «Интересно,» прошептал юноша. Открыв документ, Сан быстро прочитал, что это «Перевозка металла 01084». Однако его внимание привлекли следующие строки, написанные пунктиром, и его взгляд застыл на них: «Колониальная планета без имени.» Он уставился на слова, словно пытаясь разгадать их скрытый смысл или обнаружить ошибку. Все вокруг казалось неестественным. После глубокого вдоха он продолжил чтение. В тексте не было ничего, кроме упоминания груза и молчания о финансовых деталях — что, в данном контексте, выглядело логичным. Но стоило ли Сану об этом беспокоиться? В потоке мыслей, которые метались и сменяли друг друга, Сан чуть было не упал — но теперь высота стала незначительной. Обычное дыхание уступило мгновениям волнения. Он бродил по протяжным коридорам архива, находясь на поисках упоминания той несчастной «колониальной планеты без имени». Когда наконец его взор натыкался на нее, в его душе раздувался бурный вихрь чувств, создавая хаос в его разуме. Сидя рядом со стеллажом в огромном лабиринте, Сан, едва достигший двадцати лет, ощущал, как стискивает сердце невидимая сила, пытаясь сдержать бесконечный поток эмоций. Вопросы метались в его уме: зачем он так упорно искал? Чего он желает сейчас? Сможет ли он скрыть свои чувства еще немного времени? Эти мысли наполняли его душу, затем переполняли ее, оставляя в уме лишь самые мрачные сомнения — никто не способен был разделить его боль в этот момент. Ему не хватало воздуха, он не мог произнести ни слова, потому что паника охватила его до самой души. В этой бездне его крик остался без ответа, а внешний мир стал недоступным и непонятным. Никто больше не знал, что делать. Даже попытка предпринять что-то казалась невозможной. Воздух становился все тяжелее, глаза бегали туда-сюда, искали причину его пребывания здесь. Теперь все встало на свои места! Самоубийства, несправедливость на каждом шагу, отсутствие перспектив и эта бесконечная борьба с собой! На что теперь все это шло? Мир просто существовал, а размышления о его «простоте» часто были попыткой отрицания. Он был пленником своих мыслей, которые превратились в беспощадную тюрьму. Сан почувствовал, как давящая боль охватила его грудь, словно острое оружие пронзило его сердце. В его ушах раздались непонятные шепот и странные шумы, которые исчезли, оставив лишь пустоту и гул в голове. Он ощущал, что окружен непроглядной тьмой, заблудившись в мрачном лабиринте без надежды на выход. «Уехать… Нельзя уехать!» — эти слова звучали в его уме, когда он читал все больше и больше информации. «Им нужна рабочая сила…» *** Ближе к вечеру за окном зажглись яркие огни, а на все той же кухоньке было также мрачно, и, что более важно — холодновато. Дома никого не было, помимо Глории и Иоанны с ее братиком, за которыми просила присмотреть уходящая с мужем куда-то Клара. Надо сказать, Реми редко видела ее такой счастливой — кажется, Арес решил замять произошедшее, и от постоянного недостатка внимания каждая прогулка даже в минус сорок пять способна сделать ее довольной. Сан пришел с работы смурной, но, встретив Реми, вся эта встревоженность куда-то упорхнула, и Саннеус стал прежним в ее глазах-ничуть не уставшим и добрым. Они сели за старый деревянный стол. И пока Реми следила за тем, чтобы достигшая четырех лет Иоанна во время еды не замарала единственные вещи, она медленно отдала парню письмо на другую сторону столика. Парень быстро и резво прочел сверток. —Да ты что! — вскрикнул он, будто подтверждая свои мысли. —Я думаю, ты все-таки должен поехать со мной. Ты же знаешь — ее хлебом да рыбой не корми, дай с оборванцами пообщаться! — сказала Реми, аккуратно убирая светлые волосы девочки за ушки. —Ох, видите ли, я теперь совсем дурак в твоих глазах? — спросил Сан насмешливо, показывая уже привычные ямочки, отчего девушке чувствовалось, словно сейчас она на том месте и точно счастлива, лишь узнавая и угадывая знакомые черты. —В общем-то, ты понимаешь. Ни слова о наших делах. Она, вероятно, все еще думает, что мы бросили. —Вот потеха. -ответил Сан, качая головой. —Славно. Правильнее будет поехать за пораньше, надо зайти в магазин за презентом. —Презентом? — тут же задался вопросом Сан-и девочка подавилась. Пара одновременно начала аккуратно хлопать по худенькой спине. —Ну, а что — любовь же не всякими объятиями показывается, а деньгами, за объятия ведь и масла не купишь-верно? — с довольно серьезным выражением лица произнесла Реми. —Верно, Верно. — поддакивал Сан, медленно отходя от девушки. Наконец, она заметила изменения-будто бы он старался быть в диалоге безучастным. Как сверкнул свет от Адпесстрес, уходящий за горизонт-так ребята быстро собрались и вышли, оставив детей на пришедшую Клару и Ареса. *** За окном поезда снега постоянно менялись, а домишки то были захолустными бараками, то показывались высотками. Стук колес постепенно выматывал. Ехать оставалось не более двух часов, но, кажется, за это время можно было успеть многое — покушать взятые с собой булочки, выпить чай из термоса, в сотый раз переставить ногу на ногу, и, что самое главное — хорошенько покопаться в собственных мыслях, стараясь не отвлекаться на соседа, что в полудреме медленно опускал голову прямо на твое плечо, но, словно опомнившись, быстро возвращал ее в прежнее место, иногда похрапывая вовремя. Но Сан не мог спать. Он чувствовал себя брошенным в глубокую яму, в которую, как и всех остальных, загнала боязнь жизни, боязнь узнать нечто большое, что подкреплял правитель. И, загнанный, он понял, что единственный знает, что попал в нору, из которой нельзя выбраться и все были слепы и не старались принять меры. Он опасался, также, что Реми не примет его нового — по ее еле заметным морщинкам, этому взгляду, которое выражало небольшое беспокойство, он выяснил, что уже успел поменяться — что уже не будет для Реми «тем самым», и что может и не одобрить его новые черты, которые недавно воспринял в ней Саннеус. С тех пор парень был не уверен практически ни в чем. А что же Реми? Она грызла ногти, постоянно меняла позы и бегала глазами — так волновалась — все так навалилось со всех сторон, да еще и она, в итоге, оказалась неспособной перерезать проблемы на корню, оказалось, что не может уследить за всем. Какой же отвратной, неправильной она себя чувствовала! А что, если Сан осуждает ее за то, что она бросила маму? Что, если весь их разговор ранее — лишь обертка смеха ради? «А что же теперь делать?» — спросил он у молчаливой пустоты. «Что же делать?» — спросила себя Реми, все вспоминая о больной старостью Фигих. -Я тебя люблю, Реми.- сказал с неведомой ранее спокойностью Саннеус. Девушка ответила смиренной взаимностью внешне, но глаза ее чуть распахнулись, а щеки приятно порозовели — и на это Сан по-живому, как раньше, улыбнулся.