Глава Ⅱ

***

      Петухи уже давно откричали своё, а Руи только поднялся. С последней встречи с его возлюбленной пролетело два дня, сравнимых с годами. Если сегодня будет спокойно, он прогонит парочку прокажённых из города, а всё остальное время пробудет в примерении с Нене, под знакомым дубом в её объятиях. Так он считал. Поэтому сейчас готовит в глиняном горшочке золотистую пшённую кашу. Пару дней назад привычно, не без трудностей забрал её на рынке. Люди не хотели даже смотреть на него, не то что продавать товар. «Твои руки по локоть в крови, пшёл вон».       Помешивает уже который раз, глядя куда-то глубже уличного пейзажа. Серые тучи сплошняком загораживают небо. Над тушкой собаки, лежащей прямо посреди дороги, скакала парочка ворон. Со стороны шаркающие шаги — сморщенный, как изюм, дед, обходя пирующих, странно спешит и оглядывается. «Боится стать десертом», — усмехнулся, переводя взгляд в горшочек. Загадочный скрежет разнёсся эхом по улице.       Камиширо обмотал руки тряпьём и неспеша поднял посудину, поставил на стол. Довольно так поглядел, упирая руки в боки, словно сейчас позовёт жену и ораву детишек завтракать. Жену...       Плечи немножко опустились, Руи ссутулился. Протяжно выдохнул, всё ещё сверля взглядом испускающую пар кашу. Нене сказала бы, что «будет вкуснее, если добавить масла, но совсем чуть-чуть! А ещё ты снова забыл специи...»       В мечтания Руи некто постучался. И снова, теперь это показалось более явным. Широкая входная дверь дрожала под ударами, как осина на ветру.       В проёме стояли два жилистых солдата, зевающих во весь рот. Глядели, будто это палач разбудил их ни свет ни заря и позвал к себе. Железные кольчуги бренчали, когда те двигались. Руи опустил брови и выдохнул, приподняв края губ: вот от чего убегал подозрительный старик.       Не проронив ни звука, один из пришедших протянул руку с бумажным свитком. Он запаян сургучём и туго перевязан нитью, напоминая талию знатной дамы. Подражая солдатам, палач безмолвно забрал приказ, легонько кивнув в знак благодарности. Дверь затворилась.       Руки уж приготовились оторвать сургуч, как мозг приказал помедлить. Всё таки, Руи собрался завтракать, а читать о способе казни или пытках за столом... Пусть он палач, но убивать свой аппетит желания не имеет. «Сомнительная практика».

***

— Ну, приказ был доставлен? — Так точно, сэр. — Преступник задержан? Я отправил туда троих человек, но ни один пока не вернулся. — Доложу Вам, как только что-либо прояснится. — Изумительно. Ступай, — металлический скрежет отдалялся вместе с солдатом. Мужчина остановился у окна, задирая подбородок и вглядываясь в тоску города. — Развлекаюсь ли я, творю правосудие ли, на такое нельзя смотреть сквозь пальцы. Даже ради тебя, дорогой Камиширо.

***

      Руи отряхивает руки от воды, то косо поглядывая на заветный свиток, то отводя взгляд и всё равно вновь находя его глазами. Кого он убьёт сегодня? Чью, может, невинную душу выпустит? Ему доводилось пороть детей в отрепьях, таскающих на рынке хлеб и отрубать головы убийцам самых разных мастей. «Удиви меня».       Камиширо развёртывает бумагу, норовящую скататься в рулетик. «Приказ о казни, все дела... Бла-бла-бла...» Лишь для приличия пробежался по заученным наизусть строкам. Лениво перескакивает по словам, по предложениям. Забавно, ведь на фоне переживаний ему привиделось имя Нене, выведенное угловатым почерком. Надумал себе... ...Что-то укололо. Живот скрутили бабочки, заставляя сесть на стул и согнуться. Руи пропустил имя заключённого, но отчего-то не мог заставить себя взглянуть ещё раз. Он боялся поднимать глаза.       Свернул приказ. В руках начался тремор, ноги напряглись как струны. Мурашки бегают табунами, точно сгорбленная спина его — муравейник. Мокрая от пота бумага развернулась в очередной попытке. «Приказ о казни» да, всё верно. «На имя Камиширо Руи» да, да, это он, всё точно по адресу. С дрожащих губ сорвался смешок.       Дошёл до графы с именем и фамилией жертвы. Он просто посмотрит. Резко и уверенно. Нет ничего страшного, это просто бумага. Вдох-выдох. Через три, две

                        Нене Кусанаги

Тишина. Только сейчас он понял, как тихо в доме. Настолько, что слышен стук сердца. Вот. Пропустило удар. Кулаки налились свинцом, смяли тонкую бумагу. Руи попытался разомкнуть челюсти. Не может кричать. Даже вдохнуть. На его груди будто пригрелся чертёнок, давящий своим мохнатым телом. Обхватил лапками горло. Он же говорил ей! Предупреждал! Губы поджались, глаза зажмурились до разноцветных кругов. Растянул ладони так, будто желая оторвать пальцы. Они выпустили письмо, скорбно приземлившееся напротив.       Руи привстал. В неуверенности сел обратно. Стал крутить головой по сторонам, как брошенный пёс. Может, следует сделать вид, что никаких бумаг не получал? Или бежать из города, захватив Нене с собой? Ну или для начала хотя бы ОСТАНОВИТЬ ПОТОК БЕССМЫСЛЕННЫХ МЫСЛЕЙЧТОДЕЛАТЬЧТОДЕЛАТЬЧТОДЕГолова бессильно упала на стол, руки зарылись в волосы. Руи заплакал.

***

      Нет и шести утра, а петухи уже горланят, надрывась. «Ку-ккарее-куу!» Или «упускаете время, людиишкии!» По улицам сверкая пятками бегает ветерок. Улетает в небо, толкается, подгоняет тоскливые тучи. Они и недовольны: тянутся еле-еле. Загадочный скрежет отскакивает от них эхом вдали.       Кусанаги примостилась на затёртом покрывале на полу. С головой укуталась в одеялко, толщиной с палец. Скорее символично, ведь на улице даже в преддверии дождя тепло. Макушка зеленеет, как болотная кочка. Нене по-детски сопит и вертит глазами, колдуя в сонном царстве.       Стонет, как те тучи, хмурится, когда злодей волшебного сна колотит по воротам крепости. И снова, теперь это показалось более явным. Нене приоткрыла глаза, разлепляя реснички. Некто ломится в дом, словно вовсе хочет выбить дверь. «Не Руи».       Снаружи — бубнящий мужской бас. Девушка свела брови и приподнялась на локте, переваривая. Сердце ёкнуло. Сосед, коллектор... Попрошайка? Если град ударов продолжится, её «крепость» долго не простоит.       Чудом не рухнув, Нене героически поднялась с пола. В глазах на мгновение опустился театральный занавес и голова пошла кругом. На ходу расчёсывает волосы ладошкой. В такую рань гость ясно поймёт мятое льняное платьишко с передником, в которых девушка уснула. «Уверена, он выглядит не лучше», — в ухмылочке расплылась. В нервной.       Щеколда тяжко лязгнула, как пыльца посыпалась труха. Нене пыхтела, розовея и походя на сливу. Секунда — сим-сим наконец открылся.       На крыльце стояли трое запечатанных в кольчуги лица, сверлящих взглядом. Никто даже не зевнул. Сзади — чёрный, как смоль, экипаж.       Нене подняла брови и вдохнула. Сердце забилось в животе. Тянуще. — Мы ищем Кусанаги Нене. Вы? — заговорил стоящий прямо посерёдке, шевеля усами. Его вопрос раскатился громом и девушка побледнела, как фарфоровая чашечка. — Й-я. А-а ч-что-то?.. — уложила на бок тяжёлую голову, как бы недоумевая. Нене широкими от ужаса зрачками посматривала на карету.       Офицер отвернулся, перестав глазеть, как на прокажённую. Кивнул стоящим рядом солдатам.       Нене отшатнулась. Те подались вперёд. Точно собаки. Уморенные голодом, свирепые. А она — кусок свежего мяса. Осознание укололо. Мужчины клешнями сжали запястья. Сотни игл выросли изнутри, из костей. Нене подумала, что руки сломались. Из горла не вылетело ни звука, только челюсть немо подрагивала. Глубоко в себе Кусанаги пересказывала молитву. Теперь понятно, что за экипаж приехал и из какого театра. Ватные ноги двигались сами. Их костный мозг совершенно не соображал. Чем ближе решётчатые окна кареты, тем сильнее разгоняется сердце. На сухих губах солёный вкус пота. Нене воротит головой по сторонам, вслушивается в окружение, не веря происходящему. Безмятежно чирикают птички, через тучи проскальзывают лучики. Так хорошо не может быть, когда её арестовывают. Она всё ещё во сне. — Вы задержаны по обвинении в колдовстве. Не сопротивляйтесь и пройдёмте в карету. Это не сон. — Эй, нет! Я не согласна! Крупица ярой решимости проснулась, пусть и поздно. — А ну-ууу, опусти-ите! Дёргает плечами, заставляя солдат сжимать её запястья сильнее. Больно. Скребёт обувью по зыбкой песчаной тропинке. Ноги скользят, не разрешают отступить и позорно бежать. Разбуженные соседи подсматривали через резные створки, лыбясь.       Впереди всплывает лицо басистого офицера. Его свиное рыло перекосило, морщинка меж бровей набухла. Зубы скалятся. Что-то процедил, напрягая жилы на шее.       Нене не стала разбирать. Голова загудела, как в бешеной карусели прокатилась. Земля убежала из-под ног и девушка погрузилась во тьму. Последнее, что она увидела — замахивающийся железной ладонью чёрт.

***

      Руи подбегает к зданию тюрьмы, сложенного из булыжника. С одышкой стоит у двери, в груди жжёт. Не решается зайти, показать свою тревогу. «Должен быть хладнокровен и невозмутим», — говорили ему, склонившемуся над лужей рвоты после первой отрубленной головы.       Железная дверь отворяется, впуская мужчину внутрь. За столом рядом сидит молодой с виду парень. Уловив стук, от которого даже стены задрожали, он неуклюже поднялся. — Представьтесь, сэр. — Не в курсе, кто я? Видно стажёр, а? Камиширо Руи, работаю палачом тут уже пятнадцатый год, — ответил, растягивая слова шире своей улыбки. Протянул деловые бумажки в доказательство. — Ох, п-прошу прощения, — новичок раскраснелся, потупленно принимая документы. С минуту работник стоял, вчитываясь и удостоверяясь. Руи, не теряя времени, подвёл к теме: — Я желаю допросить заключённую, что привели сегодня утром. В приказе как раз написано, — уточняющим тоном. Стражник кивнул, мол, «вижу». — Понял, проходите. Вот ключи. Они брякнули, свисая на кольце, как трупы на виселице.

***

      Тухнущая керосиновая лампа искажала силуэт, при взгляде на который немели кончики пальцев. Высокий, статный, слегка сутулый. Мотылёк, сидящий рядышком, вспорхнул, когда тот проплыл мимо.       В ладони тёрлись толстые ключи. Камиширо притормозил, вертя связку и косо рассматривая. Шумный выдох — и у отверстия скважины уже трясётся один из них. Издал скрежет, напоминающий о всех тех, кто не возвращался из этой камеры домой. Руи опустил взгляд, потянул на себя решётчатую дверь. Она чуть коснулась бугорков земли, вычертив полукруг.       «Преступница», как забитая мышка сидела в углу. Ни на что не реагировала, прислонённая к булыжнику стены. На одном таком могли поместиться две её ладошки.       Сощюрив блестящие глаза, палач смотрел на Нене, чувствуя подкатывающий к горлу ком. Лёгонькая в изорванной обноске, с небес спустившаяся. Он готов был поклясться, что девушка стала прозрачной. Такой бледноты была её тонкая кожа, а до сих пор опухшие веки краснели.       Засосало под ложечкой. Руи прошёл внутрь камеры, остановился посреди. Тишина. Лишь стук сердец, его — торопливого, и её — еле слышный. — Нене.       Глаза-фиалки распускаются и девушка больше не притворяется спящей. — Руи, ты здесь, — суетится. Нене поворачивается, принимает позу, будто она — маленькая русалочка.       Палач в спешке опускается на колени, льнёт к невесте. — Мне пришёл приказ... — голос дрожит. Произносит не слышно, как если бы себе самому. В объятия заключает. Держит так аккуратно, хоть бы не растворилась в морскую пену прямо в его безжалостных руках. Руи мягко целует макушку любимой. — Молю, Нене, я выведу тебя отсюда. На посту дежурит простофиля, ничего не стоит обвести его вокруг пальца. Кусанаги отстранилась с такой улыбкой, словно на рынке ей уже который раз предлагают одни и те же огурцы, а она вынуждена отказываться. — Ты же знаешь, что будет, если нас д-догонят. Ты же помнишь, что стало с твоими родителями, — слова, как удар током. Отец Камиширо, бывший палачом и умело скрывающий это от сына, планировал побег из города. Мысль о том, что единственное наследство, которое он оставит Руи — топор и презрение окружающих, губили его. Мать поддержала идею. А перед самой ночью побега всё рухнуло, как карточный домик.       Мужчина всхлипнул. — Нене, — Он рухнул грудью на её бёдра, обвил руками исхудалую талию. Девушка качнулась от неожиданности. Растрёпанная голова Руи судорожно замоталась, крича немое «нетнетнетнет». — Й-я так люблю тебя. Больше жи-жизни. Ты, ты знаешь, ты единственная, кто меня и... Кого я... Тебя. Ты, — шумно всхлипнул, глотая воздух. Кадык и желваки пустились в пляс. Руки жадно сжимают Нене и Камиширо тыкается красным носом ей в бок. Тело дрожит, как на морозе.       Руи смеялся, беспокоился, серьёзничал и подтрунивал невесту, но он никогда не разрешал себе рыдать при ней, как брошенный ребенок. Мол, не пристало. «Боюсь, простое объятие, как для Эму, не прокатит». У Нене стучала челюсть. Она мягко накрыла пальцы Руи своими. Даже стылая земля оказалась теплее.       После мёртвой паузы раздался шёпот, слышный лучше любого крика. — Я не м-могу оставить всё так, Цветочек, тебя не могу, не знаю, что де-делать. Я, я как подумаю... Р а д и Б о г а, Н е н е.       Девушка чувствовала холодные ручейки слёз на бёдрах. Глазки цеплялись то за одно, то за другое. Растеряна. Кусанаги зарылась ладошкой в сиреневые пряди. Сгорбилась, приблизившись к уху Камиширо. Другой ладонью успокаивающе гладила крепкое плечо. — Я тоже т-тебя люблю. Сильно-сильно, — Кусанаги тепло шептала. Надолго дотронулась губами затылка Руи. С её глаза упала сверкающая капелька. — Потому не хочу, чтобы ты п-подвергался риску и-из-за моих ошибок. Ты, ты па-понимаешь, правда? Нене не видела лица Руи, но ощущала каждую морщинку. Он зажмурился. — Знаешь, если... — облизнула губы, обдумывая. Чему-то своему невинно хихикнула, как ребенок в поле васильков. — Йй-я имею ввиду, по-поживи за нас обоих, ладно?       За малюсеньким окошком пошёл дождь. Листва шуршит, капельки по ней как хлыстом ударяют. Похолодало. Оба поднялись. Руи повернулся к окну, быстро моргая. Избавляясь от слёз. — К та-тому же я уже смирилась. Кажется, даже дьявол не переубедит эту девушку. — Ты ещё не пробовала, а уже сдалась. — Я пробовала! Пыталась! — начала повышать голос.       Камиширо оживился, приставил палец к поджатым губам Нене. Что-то зашуршало далеко в коридоре. — Тихо, тихо, Ягодка. Не кричи так. Я понял, — опустил руку. — Что ты делала, расскажешь? Замялась. — М-м, как только з-запахло жареным, те б-бродяги тут же покинули го-город и след их простыл. Я слишком положилась на них, хе-хе... М-мы с Эму пытались показать лю-людям появление того огня, как и планировали, но а-они и видеть нас не захотели. Й-я велела ей не высовываться. Однако боюсь, с бедняги тоже спросят. Руи касается бархатной щеки невесты. Так боязливо, точно она раскалена. Закладывает за ухо кончики волос, откуда когда-то свисали грубо оттяпанные локоны. — Глупая. Ты волнуешься за всех, кроме себя. — А чего мне бояться, если моим палачом будешь ты? И снова её улыбочка.

***

      Дверь, собранная из букета прутьев, закрылась. Ключ не попадает в скважину, никак не лезет. Палач схватил негодяя двумя руками.       Бунтари, отбывающие последние дни своей жизни, ведут себя нахально: обзываются пошлостями и кидаются остатками еды. Сейчас же здесь нет никого, кроме Нене. Маленькой и хрупкой, точно хрустальная ваза, беззащитной и совершенно неподвижной Нене. Руи обернулся, но она не смотрела на него больше. Мурашки покалывают тело.       Лампа окончательно потухла. Мотылёк упал замертво.