Глава Ⅲ

***

      Вновь жара. Город точно растёт в парнике. Лето выдаётся нещадным, несмотря на мимолётную, дождливую облачность. Под этим куполом собрался людской муравейник. Шныряют, что голова кружится, топучт песок и его серые клубы щиплют глаза. Думается, именно люди надышали тридцать градусов. Вот на церковной колокольне чернеет силуэт звонаря. Колокол отбил двенадцать ударов.       Палач стоит памятником посреди простороной торговой площади. Компанию составляет растрескавшийся деревянный столб. Он-то на памятник не похож, зато заклеен разного рода бумажками. Мужчина натирает привычными движениями гибкую, как змею, плеть, её тонюсенькие шнуры. Пытка пыткой, а чистота никому ещё не мешала. «Ты просто успокаиваешь себя этим». Его окружил народ, в первые ряды просачиваются даже любопытные дети. Люди глазеют на него, будто бы это не пятая казнь за месяц. Бурно обсуждают происходящее: скоро выведут заключённую. Наказать ведьму!       Руи трясёт. Он беспокойно спал последние две ночи, потому сейчас светит синяками. Они зловеще глубокие, в тени кажется, что глазницы вовсе пусты. Во снах он видел, как без передыху хлестает Нене. Кнутом. Как она прикрывает лицо рукой, защищаясь. Как сухожилия пальцев лопаются и просвечивают фаланги. Молит остановиться, надрывает горло, хрипит. Видел, как её кожа белеет и расходится от ударов, обнажая мокрое мясо, мокрые кости. Как кнут чавкает, проникая глубоко в плоть. Нене стонет. Он, не жалея силы, бьёт ещё и разрывает артерию. Кровь питает землю. Руи себя не контролирует.       Пуговица воротника, болтавшаяся на честном слове, оторвалась ладонью в перчатке. Камиширо жадно вдохнул. Мало. Вдохнул ещё. Мысли душат. Они заняты Нене. Воспоминания, певчий голос, смех, её хмурые бровки и глаза-цветочки. Насколько беззаботно Нене ни улыбается ему, он знает, какие жуткие мучения та скрывает. Он тому виной.       Продолжив ритмично натирать плеть, Руи невольно вспомнил, как делал это в первый раз.

***

      Камиширо, несмотря на свою должность, с самого детства любил делать родных счастливыми. «— Мама, я насобирал тебе цветов. Я запомнил, ты любишь васи…кли? Васикли, мама! — Ох, милый, ты самый лучший сын на планете. Хи-хи, настоящий джентльмен! — обняла одной рукой маленького мальчика, другой принимая букет синющих васильков. — Я люблю тебя, дорогой. — И я тебя, мама».       Только знакомясь с подростковой жизнью, он тотчас получил от неё испытание. Родители мальчика пропали. Испарились. На сияющее июньское утро Руи проснулся в доме один. В тишине. «Отправились в соседний город за покупками или работать на новой земле. Государство жмёт нынче», — внушал себе, отгонял выедающие мозг мысли «а что, если…» Но назавтра мать с отцом не явились. И на послезавтра. А он жил. Днём — задыхаясь пылью из-под копыт лошадей, ночью — в тоске и бесконечном одиночестве.       Чтобы справляться дальше нужны деньги. И сколько бы их ни было, они все имеют досадное свойство кончаться. А раз уж теперь хозяин Руи, он безвылазно сидел на рынке с коробкой вместо прилавка.       Некий чиновник, подрагивая пузом, прогуливался между лавок и как бы заинтересовался парочкой вялых огурцов Камиширо. Они высохли и, кажется, выцвели. Мужчина подошёл ближе, всматриваясь в черты лица худощавого парниши. «Сделаю всё тихо». — Погляжу, тебе сегодня не везёт, малыш. Мальчишка поднял голову. — Да, сэр. — Помогаешь родителям, а? Правое дело. Руи отвернулся, застряв в неловкой паузе, поджал губы. Незаметно для него чинуш улыбнулся шире. Мальчик перевёл взор на несчастные овощи. — И-именно… Мне всего-навсего нужно немного денег, — по-щенячьи блеснул глазками. — Купите огурец? — Хе-хе-хе, — кряхтит, как несмазанные петли, — а ты забавный. Так тебе нужна работа, молодой человек? Я хозяин мельницы, там, за городом, и у меня определённо есть… — Мельница? А Вы знали моего папу? — выпалил неумёха-продавец и нетерпеливо заёрзал на ящике. — …Камиширо, верно? Ха-хаа, вы похожи как две капли воды. Разумеется, я его знал. Так, ты перебил меня… Есть предложение. Особых знаний не надо, всему научишься в процессе. Заинтересовался — приходи сюда завтра в это же время, я заберу тебя. Хорошенько выспись и наберись сил, они тебе понадобятся. С этими словами толстопуз ушёл.       До глубокого вечера Руи Камиширо скучающе торговал кривыми, как баранка, огурцами, предвкушая завтрашнее приключение.

***

      Дверь громыхнула и сырость ударила в нос, въедаясь в слизистую. Стало трудно дышать. «Разве на мельнице должно быть сыро?» Маленький Руи пошатнулся, не решаясь переступить через порог. Его глаза зачем-то завязаны плотной тканью. — Проходи, не тушуйся, — чинуша так подтолкнул мальчишку, что он споткнулся. Руи поднял руку, чтобы стянуть тугую повязку, как мужчина тут же перехватил запястье, болезненно сжав. «Не время», — и потянул за собой, вглубь коридора, наполненного пропитыми голосами рабочих.       Остановились. Бренчащий ключ скользнул в скважину где-то слева и щёлкнул, чиновник повёл Руи туда. Мальчик остался на месте, за что мужчина требовательно потянул его на себя, уже не скрывая раздражения. Зачем ему заводить парня за дверь с замком? Сердце прыгает, выплясывает бешеные ритмы. Кусается желание видеть хоть одним глазком, хотя бы краешек ткани стянуть… — Снимай повязку.       На радостях Руи возбуждённо потянул её вверх, вслед движению загнулись лохматые волосы. Живо распахнул глаза. Проморгался. Может, показалось?       Напротив него — волосатая спина человека, прикованного кандалами к стене. Он так измотан, что даже не обращает внимания. Сзади — безымянный чиновник, тянущий по усатым щекам улыбку гнилых зубов. В его руке — розга, отлично скрашивающая обыденный день «мельничных» рабочих.       А вокруг — утрамбованные босыми ногами зомби-заключённых туннели и пещеры, ограждённые железными прутьями с грязными следами крови. Солнечный свет пробивается лишь через крохотные окошки в камерах, стыдя парящие клубы пыли.       Вмиг Руи осознал нечто ужасное. Впалые щёки превратились в снежки: так сильно они побледнели. Через стекло кожи синели веки. — А теперь бей. Я выучу из тебя палача.       Он не шевельнулся, точно врос в землю. Мужчина бесцеремонно сунул в кулак мальчика палку и стиснул, что пальцы хрустнули. Тот поморщился. — Ну же. Тебе ведь нужны деньги, дружок? Камиширо, обезумев от страха, лихорадочно замотал головой. В слепой надежде сбежать подался назад. ШЛЁП! Ладонь обманщика свинцом огрела его по щеке так, что в глазах распустились букеты. Сухое тело мальчишки ушло в пируэт и грациозно приземлилось на зад. Руи тупо таращился вперёд, прижимая руки к онемевшей половине лица.       Чиновник сгорбился над сиротой, глаза его, как два дула, целились в золотые глазки Камиширо. Он жёстко встряхнул парнишу за шкирку. Тот закряхтел, закашлялся и встал на подкосившиеся ноги. — Ты, кажется, не понял. Водянистое пузо покачнулось, когда его обладатель вновь всунул выпавшую розгу Руи. Обхватил тонкую ручку сверху и саданул по заключённому, как бы обучая. Оба вскрикнули. Юношеский визг — от внезапности, измученный стон — от боли. — Стойте! Я не хочу! — Камиширо горько засопел, глотая слёзы. — А тебя никто не спрашивает, паскуда. Пока не закончишь — не выйдешь отсюда. А того и гляди, сам попадёшь под раздачу, — фыркнул, подрагивая усами. — Ты разозлил меня, пар-ршивец. К чему тебя всю жизнь готовил отец? — Не к этому! Мой папа работал на ме… — затих. «Я хозяин мельницы, там, за городом». — …на мельнице. Что-то со звоном сломилось внутри Руи. — Где-где? — тонким голосом передразивал мужик, довольный собой. — Ты унаследовал эту должность, так что подними голову хотя бы ради покойного отца. И Камиширо ударил. Слабо, чуть не промазал. Опустошённый, высосаный изнутри и всё с такой же неподъёмной головой. Может, она станет легче, когда мальчик выплачет все слёзы. Я буду гореть в аду буду гореть в аду буду гореть в аду буду Это страшный сон. Кошмар, в котором сонный паралич с улыбкой воняющих зубов надзирал за каждым его движением. — Видишь? Проще простого. А ты ещё боялся. Бородавчатая рука потрепала голову на хлипкой шее. С того дня в добродушном и невинном мальчике начала закипать ненависть.

***

      Домом новоиспечённого палача стала дряхлая коморка в криминальном районе. Предстоял крупный ремонт, так что времени обсасывать жизнь не отвелось. В перерывах между работой вправлял кости особо резвым и собирал целебные отвары старикам. Пролетали день за днём, казнь за казнью, и Руи уже не жаловался. То ли смирение приласкало, то ли безнадёга подкосила. Пары побегов и бойкотов хватило, чтобы самому угодить за решётку и во всех красках ощутить, что бывает с преступниками. «Палач должен понимать, что чувствуют его жертвы. Хтыщ Ты согласен? Фьтщ В особенности потому, что жестокости тебе не занимать. Тыщ Не замечаешь, как сияют твои глаза, стоит взять в руку плеть? Как ты входишь во вкус? Это ведь приносит удовольствие, а?» Мерзость.       И не выбраться из прислужников смерти никак, и сама она не приходит, сколько бы Руи ни пытался. Мама была бы разочарована во мне.

***

      Транс оборвался залпом радости зрителя: вывели ведьму. Наконец-то позабавимся Маячила белесым ангелом, порхая, как крыльями, оборванным подолом сорочки. Сожгите эту тварь Дьяволом перед ней предстанет Руи. Пусть этот отброс хорошенько выпорет её Гирьку на сколько грехов в этот раз он потянет? Одному Богу известно. Пора начинать.

***

      От боли Нене замычала. Тихонько, под страхом словить пощёчину. Солдат туго приматывал к нагретому деревянному столбу её посиневшие запястья. «Теперь точно сломаны».       Треск. Спине вдруг стало жарче. Как чистый холст, она красовалась в дыре пыльной сорочки. Чинуша наблюдал рядом, как кот, сметаны поевши. То на ведьму поглядит, то на палача скосится. Последний рассматривал камешки под ногами, обувь горожан, редкие перистые облака. Он не мог смотреть на Нене. Длинная плеть колыхалась в руке. — Вот недотёпа. Как так рубашёнку порвал-то, что нам грудей не видно. Мужики заохали, поддакивая. Закончив, солдат отошёл и, морщась, скосился на весельчаков. Устроился под боком толстопуза, дабы побивать Руи, если он будет слишком нежен. «Дамы и господа! — торжественно воскликнул прокуренный голос. Лица, как подсолнухи, обратились к говорящему. — Сейчас вы лицезреете пытку самой настоящей ведьмы в семьдесят ударов плетью! Наслаждайтесь!» Семьдесят. Нене сглотнула в тугое, как в корсете, горло. Стиснула кулачки, переминаясь с ноги на ногу. «Приступай, Камиширо, — хрипнул чиновник значительно тише. — Это же твоя любимая часть».       В тот же миг стихла молва, заставляя птиц чирикать в одиночестве. Палач стоял как в землю вкопанный. Жёлтые миндалинки глаз устремились к Нене. Они не видели ничего, кроме изгиба гладкой спинки, змейки позвоночника. Руи дёрнулся, точно кашлянул. Его настигли поцелуи, оставленные на её бархатной коже. Настигли пулями, прямиком в сердце. «Я влюбилась не в палача Камиширо, — её ладошка согревает скуластую щёку, — а в тебя, Руи». Он закрыл глаза. Нехотя открыл. Нене всё ещё привязана там, перед ним. Думать о ней такой слишком горько, но ещё горче — не думать вовсе. — Эй, ну, чё он задумался? — Испугался? Давно женщин не порол? — Да он в первый раз голую бабу увидел. В стороне вновь зароготали. Поднялся гвалт. Толпа вокруг кричала, им хотелось развлечения. Мужчины возмущались и махали набухшими кулаками в сторону Руи. Женщины, вздыхая, сплетничали о преступнице. «Ты издеваешься, что ли? Может, тебя рядом привязать, Камиширо? — Чинуш скривился, как лимона вкусивши. — Ну-ка, рядовой!»       Нене вертела головой, засматриваясь на толпы горожан, выжидающе кусала треснувшие губы. Руки покалывает. Пыталась выцепить любимого взглядом, но куцые волосы назойливо застилали глаза. Когда-то актриса впервые увидела его, проходя мимо публичной казни. Резвый и безжалостный — такое мнение складывалось о палаче. А сейчас застыл. «И ты прекрасно понимаешь, почему».       Руи погрузился в туман, пропитался дурманящим напряжением. Это не сон. «Мы оба актеры. Как Вы видели меня на сцене, так и я видела на сцене Вас. И мы оба окружены толпами зрителей, не находите?», — это ты сказала в нашу первую встречу. Похоже, я вынужден играть роль до конца.       Ветер нетерпеливо врезался в спину, подталкивая. Ни одному коту не нравится тягание за хвост. «Толстопузому тоже». Опьянённый, палач шаркает по песку к Нене. Ещё раз. Сглатывает густую слюну. Его кишки свернулись в морской узел, пульсирующий и склизкий. Руи, сияющий белым лицом, отводит чугунную руку в сторону, замахиваясь. Он определённо закричит, если ударит. Когда ударит. Выдох. Ффью. Плеть обжигает спину Нене.

***

      Жадная до крови, плеть режет воздух свистом. Тотчас же топорщит края ран, раскраивая кожу на саван. Уши уколол пронзительный визг Нене, от которого повздрагивали заскучавшие. Ладони судорожно заламывали пальцы, желая ухватиться за что-то, удержать боль. Кусанаги глухо хнычет, хлопая ресничками и сбивая с них скопившиеся капельки. «Нетнетнетнет я не вытерплю больно я умру». Дугой выгибает поясницу, наивно желая отодвинуться, выскользнуть отсюда.       Зрители, подпитанные чужим горем, довольно загалдели, затопали. Руи же топал, ведь не мог устоять на месте. Человек, испоганивший его юность, молодость и явно зрелость, улыбается каждый день и дружески беседует с людьми, его не презирающими. Убивает неугодных как мух и всё сходит с его рук, а с рук Руи сходят только ручьи крови и ничего более. И сейчас его сальные, мясистые щёки натянуты лыбой. Нечестно. Обидно и нечестно. Камиширо даже не может помолиться: такого грешника Бог просто не станет слушать. «Смелее, дорогой. Куда делись твои прыть и сноровка?» √Злоба питоном обвивает грудь, зависть закрывает ладошками глаза. Руи не терпится избавиться от них. Второй удар. Вновь надорванный крик. Нене вскинула голову, глотая воздух. Слышно, как колеблится её голосок, путаясь в трясине слёз. Женщина из толпы заливисто ахнула, убегая и утягивая ребенка.       Кровь отступила от головы и ужас холодком пробежался по спине Камиширо. Он одёрнул себя, пошатнувшись. Нене не за что расплачиваться, не её телу стыдливо позировать здесь, на площади. «Хотя… Пару ударов она заслужО ЧЁМ ТЫ ДУМАЕШЬ?» Руи сжал зубы до ноющей боли в скулах, потихоньку приходя в себя, подставил намокающие глаза ветру. Он стал особенно сентиментален в последнее время. «Это твой последний выход на сцену, Цветочек… Прости. Я люблю тебя». Уже поздно что-либо менять.

***

      Всего неделю назад Руи собирался позвать Нене замуж. Лучи между листьями струились по волнам её волос, которые мужчина перебирал в ловких руках, как бы невзначай задумавшись о свадьбе. По животу Кусанаги расплылось тепло, даже если та лежала в тени. Она невольно улыбнулась, легко касаясь ладошкой руки Руи. Всего неделю назад всё было хорошо.       «Пятьдесят семь», — солдат, зевая, огласил уже добрую часть ударов. С каждым Нене потухала, пока вовсе не ушла в натужные вздохи. Ветер трепал пыльные волосы и сушил глаза. Девушка схлопнула веки, приняв очередной удар. Она определённо ни разу ранее не чувствовала ненависть к себе, потому что не забыла бы этих омерзительных червей в голове. «Упрямая. Безмозглая. Тошнотворная. Твоя спина огребёт меньше, чем заслуживает». Соглашаясь с Нене, плеть яростно чавкнула аккурат по прежним ранам, вырывая очередной вскрик с лоскутами кожи. Кусанаги съёжилась, царапая носик об дерево столба, завывая с бешено трясущимися ладонями. Смрадом давил тяжёлый металлический запах. По обессиленным костлявым ногам текут, оставляя розоватые следы, ручейки прыснувшей крови, не впитавшиеся в сорочку. Нене босо топчется по колючему песку и прячет голову от всех, зарывается в обрубки причёски. Она заплакала, но не плеть тому виной.       Не успел Руи опомниться, его лопатку со щелчком саданул кончик кнута. Больно, но он не имеет права жаловаться. «Ты можешь сильнее, Камиширо!» Первый раз, когда его пришлось подгонять.       Осталось десять. Зрители басистыми голосами и с детским задором помогают вести обратный отсчёт. Девять. Восемь. Семь. Шесть. Руи задерживает руку прямо перед ударом, ослабляя его и надеясь, что так принесёт меньше боли. Хотя бы сейчас он не должен быть эгоистом. Пять. Четыре. Три. Два. «Я не умерла». Один. Нене подняла голову и зажмурилась, готовая принять завершающий удар. Приняла — прикусанная губа лопнула, наполняя рот солёным вкусом. Гордо промолчавшая снаружи, девушка пустовала внутри. Руи выбил из неё весь голос. «Довольно. Увести». Всё.       Кусанаги запыхалась, как после двухчасового спектакля. В который раз уронила голову, протягивая через зубы свистящие вдохи. Пытка закончилась, как будто должно стать легче, солнечнее, но почему-то уже безразлично. Солдат перерезал верёвку и бедной пришлось обнять родной столб, дабы не рухнуть. Нене дрогнула от тысячи иголок, колящих одеревенелые руки. Тут же рядовой схватил девушку под плечо и повёл через лабиринт негодующей толпы. Косые ноги не слушались и Нене осела, солдат поволок её тело по земле, как мешок картошки. Руи запыхался после двухчасовой пытки. Рука гудела, вены беспокойно пульсировали. Со шнуров плети свисали багряные кристаллики крови. Сзади приближались шаги. Палач ощутил на напряжённом плече широкую ладонь. «Поздно вечером предстоит сжечь ведьму. Только представь, какая прелесть: рыжее пламя на безграничном иссиня-чёрном небе, — дополняя вычурную речь, толстопуз обвёл небосвод рукой. В животе потянуло. Руи не ел ничего с утра, не зря боясь, что его стошнит. — Иди проспись, что ли, я жду тебя крепким. Совсем бледный». Дружеский хлопок по плечу сорвал капельки с плети. Растворяясь в дымке толпы, чинуша ушёл, глухо поддакивая радостным лицам. Мужики хлопали в ладоши и грязно шутили, разбредаясь по барам и борделям. Дело требует себя отметить!       В голове Руи тихо. До смерти тихо. Он глядел в землю, на бордовый песок и узенькие следы ног Нене. Его злополучной невесты. Не слышал гомона, не различал размытых лиц и заразительных улыбок. Солнце остановилось для него ещё в зените, с ударом колокола. Руи не вспоминал свиданий с ней под дубом, ставшим символом их знакомства. Не думал о её сладком голосе, как его кланило в сон от ласковых песен и как они кружились в объятиях под звонкие. Он не хотел вспоминать даже её личико, расцветающее в улыбке бутоном цветка. Он не собирался вспоминать её имя. Не сейчас. Не сегодня. И определённо не завтра. Поживи за нас обоих, ладно?