Доказательства её вины.

      Несколько минут они так и провели — в тишине, напротив друг друга. На улице начал подниматься шум, слышимый даже через толстые стены замка, что немало взволновало Кёниля, начавшего вновь расчёсывать шею. Но Эран всё так же холодно глядел в чёрные глаза главы Ли.       С самого момента отравления наследник Мин следил за моральным состоянием своего друга, которого бросало от отчаяния и чувства вины до неуправляемого гнева, потому костяшки пальцев были содраны о стены комнаты, а шея расчёсана от дурацкой нервной привычки.       У Ёнга в душе свой ураган то набирал силу, то в отчаянии утихал, оставляя поля чувства вины шептаться дуновениями ветра, говорившими, что может, действительно, он сам виноват во всём случившемся. Вот только глава Ли был упёртый человек до невозможности…       — Объяснись, будь добр, — потребовал мужчина. — Ты ведь единственный не опрошенный свидетель всего случившегося. При всём том, что, кажется, знаешь больше положенного.       — Мне по клановой принадлежности положено знать больше прочих, — пожал плечами наследник Мин. — А вот вы, должны понимать, как взрослый, что нарушение баланса, влечёт за собой последствия.       Ёнг от такой прямолинейности вскочил на ноги, закипая от факта того, что какой-то мальчишка взялся поучать его.       — Я не знаю откуда вам может быть известно о моих действиях и балансе в который я вмешался, но мне казалось в ваших интересах содействовать полиции, мне и Джунхо.       Глава Ли устремил пронзительный взгляд на Кёниля и тот даже замер, понимая, что это не пустые слова, глава клана такими не разбрасывается.       Позади ребят по коридору нарастал гул голосов и звук шагов нескольких человек. Глава Ли первый обратил взгляд на появившихся в поле зрения полицейских. За ним обернулся Эран, давая дорогу мужчинам в форме. А Кёниль так и стоял, замерев, и лишь пытался по лицу господина прочитать о чём тот толкует. Сын директора ещё не знал о совершённом аресте, но уже, чуя неладное, ринулся в сторону выхода к общежитию.       Ёнг скрылся в медицинском кабинете, где по обе стороны двери встали Дин с Дэном. Несколько полицейских остановились и потребовали обыска помещения, но в ответ получили лишь направленное в их сторону дуло пистолета.       Дин покачал головой:       — Проход в медицинское крыло закрыт по приказу директора Джунхо и главы нашего клана. Решение было согласовано с генералом Чон Бао, поэтому вам лучше уйти дальше по коридору, а то нервы у этого парня, — он кивнул на Дэна, — в крайне нестабильном состоянии. С нарушителями приказов господина у него разговор короткий, как вы, наверное, поняли по направленному в вашу сторону оружию.       Дин обезоруживающе улыбнулся, а полицейские спорить не стали и лишь, тихо переговариваясь, прошли дальше по коридору.       Вскоре такие же стальные голоса послышались в коридорах общежития.       — Забавное это место, — протянул один из них. — Никогда ещё в подобных не работал. Обещали школу, а попали в средневековье.       Сначала послышался глухой короткий смех, а после басистый ответ:       — Это тебе не простая школа. Самая престижная академия страны, так что будь уважительней с местными, тут собрались все сливки общества.       Первый, молоденький, остановился вдруг посреди коридора, а за ним и остальные. Под дверью нужной им комнаты, сгорбившись и уткнувшись лицом в согнутые колени, на полу сидел Кёниль.       Полицейские переглянулись. Молоденький, судя по всему, стажёр, не знал, как реагировать. Старший, с суровым взглядом и парой глубоких морщин у глаз, качнул головой в сторону двери.       — Нам сюда? — тихо спросил он у более опытного коллеги. Тот лишь подтвердил кивком, не отрывая взгляда от безучастного лица Кёниля. — Эй, парень, вставай. Нам нужно пройти в комнату.       Кёниль не ответил. Он даже не шелохнулся, казалось, не слышал обращённые к нему слова. Старший полицейский вздохнул и присел на корточки рядом с ним.       — Кёниль, верно? У нас есть ордер на обыск комнаты твоей сестры. Тебе лучше отойти и дать нам искать доказательства, добровольно. Это в твоих интересах.       Голос полицейского был спокойным, но в нём чувствовалась стальная твёрдость. Кёниль медленно поднял на него глаза, в которых плескались боль и растерянность.       — Нечего вам там делать, — буркнул подросток. — Канна не виновна. Она была за общим столом весь праздник.       — А у нас другие сведения, — хмыкнул стажёр. Старшие шикнули на него, а Кёниль прищурился покрасневшими глазами. Под этим взглядом мужчина почувствовал, что стоит объясниться: — После речи директора она вставала из-за стола и нет доказательств что не приближалась к кухне.       — Она не могла этого сделать, — прохрипел Кёниль, качая головой. — Её подставили.       Полицейский устало вздохнул. Он видел много горя и несправедливости в своей работе, и этот мальчишка, явно любящий свою сестру, вызывал у него сочувствие. Но закон есть закон.       — Кёниль, я понимаю, тебе тяжело, но нам нужно выполнить свою работу. Если Канна невиновна, доказательства это покажут. Но если ты будешь нам мешать, это только усугубит её положение.       Кёниль шатаясь поднялся на ноги, но отступать был не намерен.       — Я не позволю вам копаться в их вещах, — прошипел Кёниль, загораживая дверь. Он был готов отстаивать комнату сестры и наследницы до последнего.       Старший полицейский нахмурился. Силу он применять не хотел, но и отступать не собирался. Он поднялся с корточек, выпрямляясь во весь свой немаленький рост.       — Кёниль, не усложняй ситуацию. Мы можем силой тебя увести, но это будет хуже для всех. Дай нам выполнить свою работу спокойно, и, если твоя сестра невиновна, мы это докажем.       Стажёр бросил предостерегающий взгляд на Кёниля, словно призывая его к благоразумию.       — Убирайтесь, — выплюнул парень.       Полицейские переглянулись. В коридоре повисла напряжённая тишина.       Кёниль отчаянно пытался отстоять право на неприкосновенность вещей девушек, но физическая сила была не на его стороне и закон тоже.       Полицейские приблизились, готовые вмешаться в любой момент и начали понемногу обступать парня с разных сторон.       Старший полицейский, воспользовавшись моментом, вывернул руку Кёниля, одним резким движением он заломил её за спину и прижал парня к стене. Ярость в глазах Кёниля постепенно угасала, сменяясь бессилием и отчаянием.       В этот момент соседняя дверь открылась. В коридор вышла женщина с записной книжкой и мужчина с камерой, а следом высунулась жёлтая макушка Джунсу.       Старший полицейский, почувствовав, что сопротивление прекратилось, ослабил хватку:       — Всё будет хорошо, — сказал он тихо. — Просто сотрудничайте с нами. Мы разберемся.       Он кивнул коллегам, которые осторожно приблизились к комнате Канны и Хару, открывая дверь.       — А вы, что делаете в помещениях, где ведётся расследование? — сурово обратился полицеский к журналистам. — Убирайтесь!       Журналистка ответила хитрой улыбкой и повернулась к Джунсу, что с любопытством смотрел как один за другим в соседнюю комнату входят полицейские.       — Спасибо, — поблагодарила она парня. — Ваши сведения очень помогут в разоблачении виновного.       Женщина поклонилась и, не обращая внимания на вырывающегося в гневе Кёниля, прошла по коридору в противоположную сторону от выхода, поманив за собой оператора.       Полицейские немало удивились такой упёртости, ведь ещё с началом этого инцидента был выдан приказ о запрете на любые статьи с территории академии. Информация могла покинуть эти стены лишь с печатью директора Джунхо, пройдя полицейскую оценку безопасности сведений.       Кёниль забился в руках полицейского, тщетно пытаясь вырваться. Слова журналистки врезались в сознание болезненным эхом. Предательство Джунсу ощущалось как удар в спину. Чувство беспомощности душило, не давая вздохнуть.       В комнате Канны и Хару царил хаос. Полицейские методично переворачивали всё вверх дном, вытряхивая содержимое шкафов, ощупывая матрасы, заглядывая в каждый уголок. Кёниль, придавленный к стене, слышал обрывки фраз. Шарили, переворачивали, вытряхивали. Звук рвущейся ткани, перелистываемых страниц. Как будто выворачивали душу наизнанку, выставляя самое сокровенное на всеобщее обозрение.       Кёниль задыхался, но не от боли, а от унижения и беспомощности. Он чувствовал, как рушится мир, который он так старательно оберегал.       Джунсу, до этого с интересом наблюдавший за происходящим, теперь выглядел смущённым.       Полицейские выносили коробки с вещами, опечатывали их. Кёниль следил за каждым их движением, глазами полными ненависти. Он знал, что это только начало. Что за арестом последует суд, общественное осуждение, крах репутации его семьи.       В комнате воцарилась тишина. Последний полицейский вышел, закрывая за собой дверь. Старший полицейский снял руку с плеча Кёниля и отступил назад. Парень медленно сполз на пол, прислонившись спиной к стене.       Вдруг Кёниль вздрогнул, словно от удара током, вскочил на ноги и вцепился в футболку Джунсу, тряся его и крича, что тот всё сломал и предал.       Два полицейских подскочили, пытаясь оттащить сына директора, но тот держался так крепко, что ткань футболки желтоволосого начала трещать и тогда уже не выдержал Джунсу.       В миг его тело вспыхнуло ярким жёлтым пламенем и оба полицейских отшатнулись, но Кёниль продолжал упёрто держать, даже когда на его руках вздувались пузыри от ожогов. Тогда Джунсу схватил того за расцарапанную шею.       Сработало. Кёниль осел на пол, обожёнными руками, держась за неменее искалеченную шею. Рядом с ним на пол опустился стажёр, прося того придти в себя и успокоиться.       Кёниля увели в сторону медицинского кабинета, а Джунсу только отряхнулся, оглядел обожжённую и подпаленную одежду и буркнул:       — Никого я не предавал.       В медицинском кабинете Кёнилю оказали первую помощь. Ожоги были серьёзными, но не смертельными. Дин и Дэн, стоящие на страже у двери, прислушивались.       Дин, скрестив руки на груди, покачал головой:       — Зря он так. Только хуже себе сделал. Теперь точно от Канны не отвяжутся.       Дэн мрачно глядел в сторону коридора. На его молчание Дин вздохнул и, оттолкнувшись от стены.       — Надо проветриться. А то тут таким состраданием надышали… — но охранник не вышел на улицу по коридору, а наоборот прошёл в медицинский кабинет и прислонился к холодной стене напротив Кёниля, что сидя на койке не отводил взгляда уже от койки на которой лежала наследница.       Ожоги на руках его горели огнём, но беспокоили меньше тех, что были на шее, однако и на них он лишь шипел, когда Наён поливал физраствором.       Мысли Кёниля были заняты арестом Канны и комой Хару. Он не сомневался в невиновности сестры и готов был на всё, чтобы её защитить, ведь, даже зная, что Хару грозит опасность, он не смог уберечь её…       — Ну что, герой? — усмехнулся Дин. — Думаешь, ты сейчас крут?       Кёниль поднял на него взгляд, полный отвращения.       — Я хоть что-то делаю для них обеих, а все остальные слепо начали доверять полиции! Ты же знаешь, что Канна не могла этого сделать!       На другом конце кабинета, у кровати Хару, Мёнхёк, держащий сестру за руку уже почти час, обернулся на выкрик, а после перевёл взгляд на отца, что сидел тут же в кабинете, но в кресле у стены. Глава лишь наблюдал за угасающей дочерью и сыном, что будто пытался отдать ей свои собственные жизненные силы, лишь бы та ожила вновь и расцвела, как цвела все пятнадцать лет для всей великой пятёрки, для всей страны, а главное для него — Ёнга и для Мёнхёка.       — А ты откуда знаешь, что она невиновна? — прошипел Дин. — Может, она всё это время притворялась? Может, она и тебя обманывала?       — Канна никогда бы… — начал было Кёниль, но запнулся, почувствовав укол сомнения. Он знал Канну так хорошо, но знал ли он её по-настоящему? Последние рассказы, где сестра вела себя агрессивно, наталкивали на нехорошие мысли.       — Вот видишь, — ухмыльнулся Дин. — Даже ты сомневаешься. А ведь у полиции есть улики и доказательства.       — Дин! — не выдержал глава Ли.       Охранник повернулся на голос господина и, поклонясь ему, вышел из кабинета.       Сразу после заглянул Дэн с отчётом о том, что директору Джунхо было доложено о происшествии с Кёнилем и тот в течении десяти минут прибудет в медицинское крыло.       Но Кёнилю нужно было разобраться во всём и понять, что делать дальше. Одно он знал точно: он не оставит Канну в беде. Даже если весь мир будет против неё. Главное, что он — Кёниль будет верить. Но как бороться с системой, когда ты один против всех? Как доказать правду, когда все улики против неё? «Но… что за улики?» — подумал парень, ведь лично он не видел ни мотива, ни средств, ни доказательств.       Кёниль отметил, что Дэн и Дин охраняют вход со стороны бухгалтерии, зато выход в примыкающий коридор к кладовой сторожит охрана отца. Под предлогом того, что ему нужно в уборную, парень выскользнул из медицинского кабинета и прислушался к тяжёлым шагам отца по коридору.       В уборной он набрал номер Хан Джуёна:       — Не спрашивай зачем, но мне нужно, чтобы ты отвлёк на себя внимание своего отца. Нужно чтобы он был рядом с тобой минут десять.       В эти выкроенные для себя минуты он направился в кабинет отца, где тот проводил допрос ребят, что в злополучный вечер сидели за общим столом и где хранились все записи этого дела. Там он надеялся найти хоть какую-то информацию, которая пролила бы свет на причину ареста сестры, улики и чей именно допрос указал на виновность Канны.       В это же время Джунхо дожидался сына в медицинском кабинете, а Мёнхёк в отчаянии поднял взгляд от более бледного чем обычно лица сестры на отца:       — Это шутка? Почему они не ищут виновного?       — Джунхо разберётся, — сухо ответил глава Ли.       Директор же прикрыл глаза, тяжело втягивая воздух в лёгкие, боясь рассказать, что доказательства все указывают на Канну, что нет других подозреваемых.       — Всё под контролем, — тяжело выдавил ложь из себя директор.       Неожиданно у самого его уха возник Дохён.       — Порядком не пахнет, господин Джунхо! То, что вашу дочь арестовали даже звучит бредово, а полиция, рыскающая по замку, говорит о том, что вы потеряли контроль над ситуацией. Тупик, получается? Или же, проводя опросы, вы добровольно спихнули все доказательства на дочь?       — Успокойся, Дохён, — в резком голосе Ёнга прозвучала сталь, что последние сутки гнулась под бременем произошедшего. — С ним был стенографист и офицер Хан. Джунхо лишь задавал вопросы и читал ложь или правду вы говорите.       Дохён подошёл к кровати сестры и встал подле Мёнхёка.       — И всё же очень мило, что вы позволили арестовать свою дочь, господин Джунхо, — сквозь ядовитую улыбку выдавил старший наследник.       Мёнхёк касался брата плечом. Не выдавая себя никак, мысленно спросил того: «Чего ты хочешь добиться, выводя директора и отца на злость?»       — У всех нас нет выбора, — твёрдо напомнил Ёнг. — На территории замка генерал Чон Бао и по его приказу расследование углубили и только по его приказу Канну ещё не вывезли за ворота замка, а оставили до подтверждения обвинения после проверки всех доказательств.       — Допросов было мало? — удивился Дохён.       — Именно с ваших показаний они и нашли улики, мотив и средства, указывающие на Канну! — грянул вдруг директор и снова утих как ураган.       — Как это? — не понял Мёнхёк. — Как это с наших показаний?..       Кёнилю потребовалось минуты три чтобы в многочисленных бумагах на столе отца разыскать зафиксированные бумажно допросы каждого. Полистав несколько папок, он понял, что всё то, что использовали против Канны было выискано и выделено в тексте ярким красным. Первым допросом в руки сына директора попали братья Ли — Дохён с Мёнхёком.       Первым листком был представлен письменный рассказ всего произошедшего на празднике от начала до происшествия (как Кёниль потом обнаружил, что у всех ребят было написано одно и то же, за исключением точки зрения). И в каждом таком отчёте-рассказе было выделено предложение, где после торжественной речи директора, Канна вставала из-за стола и уходила, скрываясь в толпе. И везде было упомянуто, что Хару лично ходила за той и привела её за стол чуть ли не за руку. Кёниль и сам помнил это.       Дальше были бланки с уже готовыми вопросами и вписанными ответами. Лишь иногда к, уже имеющимся вопросам, приписывались ручкой новые. Кёниль читал лишь выделенное в каждой анкете:

С начала праздника и до его окончания, ты был за столом или куда-то отходил?

      Дохён: Нет, я разговаривал с Дэном — нашим охранником, но после вернулся к ребятам.       Приписка была уже дополнена той информацией, что Дэниэль к окончанию праздника покинул столовую и вплоть до происшествия был в компании главы Ли, директора и прочих членов их семей.       На предыдущий вопрос, ответы ребят были довольно сухими: Дарэн, Эран и Тэён из-за стола не вставали; Раян лишь в самом начале отходил в уборную, что подтвердили охранники, что дежурили у входа в столовую и по коридом маршрута от точки до точки; приписка показаний Дживона и Дина гласила, что близнецы и Кёниль были всё время под наблюдением и столовой не покидали, как и стола в принципе.       Ёнмин: Я вставал лишь до прихода директора Джунхо и до его речи, когда в столовой ещё были журналисты и все только собирались.

Ты выходил из столовой?

      Ёнмин: Нет. Зачем мне было куда-то выходить, если все прекрасные дамы в красивых праздничных нарядах собирались прям там?       В приложении были распечатанные статьи жёлтой прессы и фотографии с разных форумов, где красным было выделено время и поминутно можно было отследить, что наследник Пак провёл начало праздника в компании девушек из академии.       Соджун: Я старался не отходить от Тэёна. Наша компания вроде как немного в ссоре, и я отходил лишь для того, чтобы позвать за стол Ёнми.       Старший наследник Ким, к счастью, тоже попал на один из снимков прессы, по всей видимости в тот самый момент, когда только подошёл к компании наследника Пак, потому что на фото все девушки были запечатлены в поклоне.       Чонхёк: Я пришёл с Раяном. С ним и ушёл. Не будь на празднике прессы и кучи уважаемых в обществе людей, мы бы сидели отдельно в компании поинтересней, но для всех вокруг ребята великой пятёрки должны держаться вместе, поэтому мне пришлось каратать время в видеоиграх.

Расскажешь про вашу ссору? Как она повлияла на отношения между вами?

      Дохён: Никак. Я не самый активный участник этой компании и провожу время с ребятами, когда меня очень просит Хару или Мёнхёк. Меня первопричина всего их конфликта мало касалась, лишь косвенно. Я не держу зла на ребят, каждый из нас немного эгоистичен.

А ссора с Дарэном о которой говорит вся академия?

      Дохён: Мы решили этот вопрос на следующий же день. Дарэн даже поблагодарил меня, но я так и не понял за что. Я же губу разбил ему, думая, что по его вине мне досталось наказание.

И как же Дарэн оказался к этому всему причастен?

      Дохён: Думаю, никак.

Не думаешь. Ты же знаешь, что не просто так именно я задаю вам вопросы. Твоя точка зрения может быть не достоверной на все сто процентов, но твоё мнение будет важно для расследования.

      Дохён: Но как эта ссора относится к отравлению моей сестры?

Пойми, пожалуйста, что важно знать все аспекты, которые могли повлиять на сложившуюся ситуацию. Особенно ссора и ухудшающиеся отношения между вами. Так, как же Дарэн оказался ко всему этому причастен?

      Дохён: Канна защитила моего брата, сказав, что Мёнхёк поцелуем расстроил её отношения с Дарэном. Вы были там. Так вот… отношений у них не было…

Я знаю.

      Дохён: Отец вроде как разозлился на меня, что я соврал ему, хотя я не врал. Я получил наказание, думая, что Дарэн мне недоговаривает. Вот и сорвался на него. Он мне уже потом рассказал, что отношений у него с Канной не было на тот момент.

На тот момент? А потом появились, как я понимаю.

      Дохён: Что-то вроде…       Кёниль пока отложил допросный лист старшего наследника и устремил взгляд в пустоту: «Что значит не было отношений, и что значит после появилось «что-то вроде них»?» Среди допросных листов он выискал второго участника этого «обсуждения». Теперь ему было интересна новая деталь этого допроса.

Расскажи о дне ссоры между наследниками.

      Дарэн: Они в ссоре? Я бы и не подумал. Мы сидели все за одним столом, и они даже разговаривали. Когда бы они успели? После отравления?

Как раз-таки до него. После той пьяной выходки в столовой.

      Дарэн: Ах, припоминаю. Не думал, что и на их дружбе это отразится. Они сами говорили о том, что поругались или как в ситуации со мной и Дохёном лишь слухи?

У всех слухов есть исток и последствия. Думал, тут вопросы задаю я.

Офицер Хан: Дарэн, ты опять за своё?

      Дарэн: Но что вы хотите от меня услышать? Хару я не травил. Даже если это и были последствия ссоры, то кто бы из ребят посмел?

Сейчас вопрос стоит о том, как ты был причастен к той ссоре.

      Дарэн: Никак. Я вообще был туда впутан вашей дочерью, господин директор. Из-за чего чуть не потерял друга.

А ты знаешь, как именно, тебя в это впутали?

      Дарэн: Канна сказала, что мы были в отношениях и господин Мёнхёк их почти разрушил.

Это было действительно так? Сейчас вы в отношениях, насколько мне известно.

      Дарэн: Плохо же вы знаете свою дочь, господин директор, я думал она вам лично всё расскажет.

Ответь на вопрос, пожалуйста.

      Дарэн: Да, сейчас мы встречаемся. Это моя небольшая месть за разбитую господином Дохёном губу.

Месть? Ваши отношения не искренние?

      Дарэн: Канна думает иначе.       Кёниль пока читал совсем позабыл как дышать. Он отложил допросный листок и тяжело вдыхая и выдыхая пытался придти в себя. Совершенно не понимал, что это всё значит.       Позади неожиданно открылась дверь и Кёниль в ужасе обернулся, но после облегчённо выдохнул. В дверном проёме стоял Эран.       — Что ты делаешь? — холодно поинтересовался наследник Мин. — Ты дал свои показания, потому что Ли, но чего ты пытаешься добиться? Тебе нельзя вмешиваться в это. Матушка такое не одобрит.       Кёниль подорвался с места, подлетел к двери и проверил, что за другом никто не пришёл следом и коридор пуст. Сын директора протащил Эрана в кабинет и закрыл за ним дверь.       — Ты не так понял, — взволнованно он снова хотел почесать шею, но бинты его остановили. — Я лишь хотел проверить на каких основаниях они обвинили Канну. Ты же веришь, что она невиновна?       Эран молчал, всё так же холодно глядя на друга. Под этим взглядом Кёниль почувствовал, что обязан объясниться.       — Ты же слышал о её аресте? Я не могу так всё оставить, понимаешь? — Эран продолжал молчать, пока взволнованный Кёниль вернулся к столу отца, начав снова просматривать и перебирать листы показаний. — Я лишь посмотрю и всё. Ничего не буду делать, обещаю. Ты веришь мне?       Кёниль обернулся на друга, но тот был всё таким же холодным и отстранённым.       — У нас могут быть проблемы.       Кёниль замер, полусогнувшись с листком в руках. Он облизал губы, понимая, что лучший друг не одобряет всего, что он делает. Но сдаваться был ненамерен. Он вновь вернулся к листкам перед ним.       — Я просто хочу узнать какие доказательства они нашли.       Эран ничего не ответил и вышел из кабинета, оставив Кёниля в ещё большем волнении и с появившимся чувством вины. Но Ли не оступил, зато вернулся к изучению вопросов, касающихся, отравления, а не отношений его сестры с Дарэном. Он вновь вернулся к одному вопросу, но уже искал ответы других наследников:

Расскажешь про вашу ссору? Как она повлияла на отношения между вами?

      Чонхёк: Соджун меня игнорировал с того дня, с остальными мы общались сухо. Ёнмин старался сгладить углы ссоры всей компании, но даже в нём чувствовалось затухание свойственного ему энтузиазма. Брат общительный, поэтому был не против вернуться к старой дружбе, но Соджун горд и упрям, поэтому это было затруднительно.

Кажется, на празднике вы всё же помирились?

      Не успел парень прочитать ответ, как за спиной послышалось цокание каблуков. Кёниль обернулся и в ужасе понял, что дверь не была полностью закрыта. Шаги приближались и по спине парня пробежал холодок, он быстро юркнул в каморку и притих.       Он не мог видеть кто именно вошёл в кабинет, но мог слышать.       — Ну и где он?! — прозвучал до ужаса знакомый возмущённый голос матери.       Послышался стук закрывшейся двери и едва слышимое удаляющееся цоканье.       Выглянув из коморки, Кёниль прошёл к двери и приложил ухо, прислушиваясь. Тихо. Но теперь чувство тревоги его не покидало. Бросив взгляд на настенные часы, он осознал, что слишком задержался тут. «Но ведь… — он посмотрел на разложенные на столе бумаги. Никак не мог оставить дело незавершённым. — Значит…»       Кёниль сгрёб бумаги и сровнял их, выглянул в коридор и, убедившись, что там никого нет, выскользнул по направлению к уборной в которой по идее задержался.       Добравшись до укромного уголка, Кёниль заперся в кабинке и принялся спешно прятать бумаги под толстовку, чувствуя, как предательски колотится сердце. Он знал, что ему не простят подобной выходки, особенно сейчас, когда напряжение достигло предела.       Вспомнив, что ему нужно вернуться в медицинский кабинет, где его ждёт отец, он достал листки и так сжал их, что те немного помялись. Парень всё думал куда теперь их спрятать, не идти же к отцу прям так открыто, это прировняется к самоубийству.       Кёниль попытался открыть люк вентиляции, встав на крышку унитаза, но решётка была намертво прикручена. Он обшарил каждый уголок уборной и нашёл спасение за решёткой радитора. Сунув туда бумаги, он выскользнул в коридор, стараясь придать себе максимально невинный вид, словно и не покидал уборную вовсе.       У самых дверей чуть не столкнулся с Ёнмином. Они оба остановились, сухо поздоровались и Кёниль проводил взглядом Пака. Когда дверь за наследником закрылась, Кёниль направился в медицинский кабинет, стараясь не привлекать внимания, но каждый шорох заставлял его вздрагивать.       Войдя в кабинет, Кёниль увидел отца, сидящего на кушетке с усталым видом. Директор Джунхо взглянул на сына, в его глазах читалось облегчение.       — Где ты был? Я уже начал волноваться.       Кёниль сглотнул, стараясь скрыть дрожь в голосе.       — Просто… немного нехорошо себя почувствовал.       Отец кивнул, не задавая лишних вопросов, но Кёниль заметил, что тот был раздавлен больше обычного, а учитывая, что он пришёл к нему из-за ожогов, но молчит про них, понял — отец погружён в мысли глубже обычного.       — Что-то ещё случилось? — спросил парень.       Джунхо сидел, сцепив пальцы в замок и смотрел в пол. Он поднял взгляд на сына, протёр ладонью уставшие глаза, и, не найдя в себе силы на ответ, прислонился затылком к стене.       — Приходила твоя мама, — заговорил Дохён. Кёниль сделал вид, что удивился этой новости. — Полиция забрала из лаборатории посуду из которой ела и пила Хару на празднике.       Кёниль сглотнул, понимая, что и матери неприятна компания правоохранительных органов в замке. Он кивнул и бегло оглядел помещение, мрачного отца и задумчивого главу клана, посмотрел на Мёнхёка, что так и сидел, сжимая ладонь бездвижимой Хару.       — Ты сам… — Джунхо заговорил, но умолк, смотря на бинты сына. — В порядке? Мне рассказали, что произошло. Я накажу того парня. Он нарушил правила академии и…       — Всё в порядке, пап, — прервал его Кёниль. — Я сам погорячился. Может репортёры тоже помогут в деле…       Джунхо помрачнел ещё больше. Кёниль понимал, что отцу репортёры неприятны ещё больше полиции, ведь раздутие этой ситуации прессой, могло бросить тень на репутацию академии, их семьи и в принципе клана. Да и арест Канны радужнее картину не делал.       — Мы все на взводе, — Джунхо вновь протёр глаза, что закрывались сами собой, ведь он почти не спал с момента отравления. — Поэтому все необдуманно злимся. Совсем как с бесом…       Тут до него вдруг что-то дошло, и он встрепенулся и перевёл настороженный взгляд на Ёнга. Глава Ли, кажется, тоже что-то понял и выглядел точь-в-точь как директор. Они несколько секунд смотрели друг на друга.       — Ты велел привести шамана? — негромко спросил Ёнг. Джунхо кивнул.       Мёнхёк с таким же подозрением, как и Кёниль с Дохёном наблюдал за взрослыми. В кабинете повисла тягостная тишина. Кёниль чувствовал, как сгущается атмосфера, словно перед грозой. Слова отца о бесе заставили его насторожиться. Что-то важное ускользало от его понимания. Он видел, что и наследники Ли разделяют его любопытство.       — Зачем? — тихо спросил Мёнхёк. В его голосе звучала неприкрытая тревога.       Ёнг и Джунхо обменялись взглядами. Было видно, что они не хотели говорить об этом в присутствии детей.       — Этот старик сумасшедший! — повысил голос Мёнхёк. — Он велел нас подвергнуть себя опасности! А если это по его вине всё случилось? Может тогда и его арестуете, вместо того гнома, провалившего церемонию?       Он закончил и тяжело дыша переводил дух, а потом едва слышно добавил:       — Даже эти его дурацкие узоры не принесли пользы… — он помолчал, сильнее сжимая холодную ладонь сестры. — У Хару они вовсе пропали…       Тут мужчины, опустившие взгляды в пол, резко вытаращились на Мёнхёка. Ёнг подскочил с места и откинул одеяло дочери, осматривая её руки.       — Как это? — дрожащим голосом спросил он. Его глаза бегали по чистым бледным рукам Хару. — Как же это? Куда они делись?       Джунхо тоже встал с кушетки, но не осмелился подойти ближе.       Мёнхёк зло смотрел на отца.       — Что ты делаешь? — вскрикнул он. — Не трогай её! Это ты велел нам пойти к шаману! Это ты виноват в том, что случилось! Твои слова о защите оказались ложью!       Ёнг замер, смотря на влажные от слез глаза сына.       — Нет, — мужчина покачал головой. — Они не сошли бы сами собой. Их кто-то смыл, понимаешь? Или она сама…       Мёнхёк не выдержал и вскочил на ноги, поднимая рукава толстовки.       — Они не смываются! — парень вытянул свои руки в узорах, показывая отцу. — Я пытался смыть их! Я был в душе много раз и тёр их всеми средствами и жёсткой мочалкой! Они в коже намертво и от них не избавиться! И толку от них нет!       Ёнг и сам начал злиться.       — Нет! — отрезал мужчина. — Я бы не стал лгать вам о защите! И узоры, и тотем должны были вас защитить!       Мёнхёк вдруг растерял всю спесь и опустил руки. Взгляд его сделался виноватым. Это не ускользнуло от Ёнга.       — Мёнхёк, — осторожно и с подозрением позвал глава Ли. Он обошёл кровать и встал рядом с сыном. — Что не так? Где тотем?       Мёнхёк держался из последних сил, чтобы не разреветься.       — Я… Я его выкинул…       — Зачем?! — закричал Ёнг и Мёнхёк вздрогнул. — Вам же было сказано хранить его, Аями вас подери!       Мёнхёк сжался весь, а Ёнг принялся ходить по кабинету.       — Но это вы виноваты! — вскрикнул Кёниль, но тут же осёкся. Осознав на кого повысил голос.       Мёнхёк стоял с опущенной головой, считая, что уже достаточно наворотил дел и совершил ошибок. Зато Дохён с подозрением начал смотреть на отца, когда тот вдруг замер с паникой в глазах смотря на сына директора.       — Что ты сказал? — медленно произнёс Ёнг, стараясь сохранять спокойствие, но в его голосе звучала угроза.       Кёниль опустил голову, не в силах выдержать взгляда главы.       — Я… Я сказал, что это ваша вина, потому что… потому что я слышал, как совет хранителей времени обсуждал это, — прошептал он.       — Я выбросил тотем, потому что думал, что он бесполезен. Я думал, что это все чушь, и что он мне не нужен. Я… Я просто хотел быть нормальным, — едва слышно прошептал Мёнхёк.       Ёнг резко схватил сына за плечи и встряхнул.       — Ты хоть понимаешь, что натворил?! — закричал он. — Ты поставил под угрозу свою сестру! Ты знаешь, что тотем был единственной защитой от…       — Вы сами навлекли беду на Хару! — вновь встрял Кёниль и Ёнг перевёл на него яростный взгляд. — Это вы приняли то решение, которое всё изменило!       Дохён не знал, что сказать, а Кёниль сам не понимал о чём именно он говорит. Сын директора старался бросаться теми словами и фактами, что узнал из совета хранителей времени, но эти намёки понимали лишь Джунхо с Ёнгом.       Ёнг отпустил сына и отвернулся, закрыв лицо руками. Он был в отчаянии, злился на сына и на сына друга. Думал вот-вот сорвётся и расправится со вторым, но Джунхо рядом был своим рычагом тормоза. В коцне концов и Джунхо тогда в кабинете, и Эран в коридоре и Кёниль здесь и сейчас были правы… беду на Хару Ёнг навлёк своими же руками и наводками духовного наставника…       Джунхо тяжело вздохнул и подошёл к сыну, положив руку ему на плечо. Он чувствовал, как дрожит Кёниль, как клубок страха сжимает его горло. Директор понимал, что парень говорит под влиянием эмоций, а может и не без вмешательства беса, но в его словах была доля правды, горькой и болезненной. Он взглянул на Ёнга, который стоял, словно каменный, и знал, что тот испытывает невыносимую боль.       Тишину нарушил тихий всхлип. Мёнхёк, окончательно сломленный, упал на колени рядом с сестрой и зарыдал в голос. Он понимал, что его глупость и эгоизм поставили под угрозу жизнь самого дорогого для него человека. Сжимая простыни сестры, он сдавленно кричал в матрас, уже не тревожась как будет выглядеть в глазах брата, отца, директора и его сына.       Кёниль стоял в стороне, чувствуя себя лишним. Он выплеснул всё, что накопилось в душе, но облегчения не почувствовал. Наоборот, его терзало чувство вины за то, что он наговорил главе своего клана. Он понимал, что тот наверняка действовал из лучших побуждений, но его решения привели к трагедии.       — Хватит, — тихо произнес Джунхо. — Сейчас не время для упрёков. Нужно думать, как исправить ситуацию.       Ёнг посмотрел на Мёнхёка, затем на неподвижную фигуру Хару, и его взгляд наполнился решимостью.       — Ты прав, — прохрипел он. — Нужно действовать. Выясним, когда и куда пропали узоры.       — Сначала мы избавимся от беса, иначе его влияние разрушит любые прочные отношения между нами, — решительно высказался Джунхо. Джунхо видел, как эта тёмная сущность пытается проникнуть в сознание Кёниля, как она искажает его восприятие и заставляет говорить вещи, о которых он потом наверняка пожалеет. Он понимал, что если не остановить это влияние, то последствия могут быть непредсказуемыми.       Кёниль вздрогнул, услышав слова отца о бесе. Он чувствовал себя отвратительно, зная, что, возможно, именно бес подтолкнул его к резким высказываниям. Эта мысль вызвала у него новый прилив вины.       Выглянув из кабинета, Ёнг велел Дину ступать в лес и привести в замок шамана, игнорируя любые приказы со стороны охраны Джунхо и тем более полиции.       Приказ Дину был отдан, и теперь оставалось только ждать прибытия духовного наставника, надеясь на его мудрость и силу.       Мёнхёк понимал, что натворил, и готов был сделать всё возможное, чтобы искупить свою вину. Он пообещал себе, что больше не будет поддаваться своим эгоистичным желаниям и сделает всё, чтобы защитить свою сестру.       Затянулась пауза ожидания.       — Проверю допросные листы, — после вздоха сообщил Джунхо. — Так и не вспомню упоминал ли кто из ребят эти узоры и когда они ещё были или, когда пропали.       Кёниль сглотнул, предвещая зарождающуюся бурю.       Директор академии вышел, а вслед за ним выскользнул в коридор и Кёниль, прямиком направившись к уборной, где планировал забрать те самые допросные листки из-за решётки радиатора.       Добравшись до уборной, Кёниль замер у двери, прислушиваясь и убедившись, что никого нет, он проскользнул внутрь. Дрожащими руками нашарил решётку радиатора, но извлёк оттуда лишь помятый и потрёпанный временем журнал сексуального характера. Он несколько раз ощупал всё за решёткой, но больше там ничего не было. В душе у парня всё похолодело.       Паника волной захлестнула Кёниля. Листы исчезли. Мысли метались в голове, пытаясь найти объяснение. Неужели его кто-то выследил? Или кто-то другой тоже знал о допросных листах и где они спрятаны?       Сжимая в руках журнал, Кёниль почувствовал, как гнев начинает закипать внутри. Он оглядел уборную, словно надеясь, что стены откроют ему тайну. Но тишина была единственным ответом.       Вернув журнал на прежнее место, Кёниль вышел из уборной, стараясь скрыть свою тревогу.       Кёниль не вернулся в медицинский кабинет, а направился в свою комнату. Единственным его ответом пока был Эран.       В комнате друга не оказалось. Прислонившись к стене, Кёниль закрыл глаза, пытаясь успокоиться. Он чувствовал, как бес шепчет ему на ухо, подстрекая к новым необдуманным поступкам, или уже начинал сходить с ума, думая, что все его отрицательные эмоции — это посыл беса. Но он сопротивлялся, понимая, что сейчас, как никогда, ему нужна ясная голова и холодный рассудок.       Когда дверь в комнату открылась, Кёниль вскочил и замер. Эран тоже замер, глядя на растерянного друга, но Мин от оцепенения отошёл первый — закрыл дверь и прошёл к своей кровати.       — Ты чего тут? — спросил он спокойным голосом. — Всех же собрали для повторного допроса. Листы с прошлым куда-то пропали.       Мин бросил на Кёниля пронзительный взгляд.       — Я не знаю где они, — только и выговорил Ли, хватаясь за голову и зачёсывая уже растрепавшиеся за день волосы. И не соврал. На какое-то время воцарилось молчание, а после Кёниль вдруг бросил на друга резкий взгляд. — Что значит собрали для допроса? Уже?!       Эран нахмурился.       — Сколько времени ты просидел, копаясь в своей черепушке? Полчаса точно прошло. Думал, ты уже там.       Кёниль почувствовал, как мир вокруг него сужается. Полчаса! За это время могли перевернуть всё вверх дном. Он нервно заходил по комнате, обдумывая ситуацию. «Если всех снова допрашивают, значит, отец быстро обнаружил пропажу. И Эран знает об этом. Но как? Неужели отец ему рассказал? Или… он сам их взял?»       — Эран, — Кёниль схватил друга за плечо. — Ты ведь… Ты знаешь, где листы, да? Ты их взял?       Эран стряхнул со своего плеча руку друга, всё ещё злясь на того за нарушение правил клана Мин.       — С чего ты взял? Откуда я знаю куда ты утащил бумаги? Меня директор попросил найти тебя и сказать, что допрос начинается через пять минут. Всё.       Кёниль продолжал сверлить его взглядом, пытаясь понять, врёт ли он. Но Эран выглядел совершенно искренним.        — Я… Я должен идти, — пробормотал Кёниль, отворачиваясь от друга.       Он не мог вынести его взгляда, в котором, читалось осуждение. Ноги словно налились свинцом, и каждый шаг давался с трудом.       Эран смотрел вслед уходящему Кёнилю, чувствуя, как лёд обиды сковывает его сердце. ему было больно видеть, как тот отстраняется от него, подозревает в чём-то. Но в то же время он понимал, что ради сестры Кёниль ведёт какую-то свою игру, которая может поставить под угрозу всех остальных. Не мог он понять друга, воспитан по-другому.       Знал лишь одно: он должен быть рядом с Кёнилем, несмотря ни на что, и помочь ему выпутаться из той паутины, в которую тот запутался.       Кёниль вошёл в кабинет отца, где проводились допросы, чувствуя себя загнанным в угол. На своём месте сидел Джунхо, его взгляд был непроницаемым. Сбоку стола сидел стенографист, а на диванчике офицер Хан, а также Чон Бао.       Несколькими минутами ранее от встретил генерала полиции в коридоре, ожидая своей очереди допроса. Не по своей воле, но Кёниль стал свидетелем короткого разговора прошлого главы клана с будущими:       — Дедушка, — обратился явно взволнованный Чонхёк к генералу. — Позволь нам уехать домой. Эта ситуация давит всё больше и в этих стенах находиться уже нет сил.       Раян молча стоял рядом, но по его виду можно было понять, что он на стороне брата.       Чон Бао смерил обоих внуков суровым взглядом. Кёниль старался быть как можно более незаметным, будто со стеной хотел слиться, прижимаясь к ней.       — И ты тоже? — спросил он старшего внука. Раян кивнул. Вместо ожидаемого одобрения и поддержки, генерал загорелся яростью: — Тру́сы! Или, может, это вы пытались убить наследницу Ли?       Кёниль похолодел, а обычно уверенные в себе братья Чон помрачнели и сжались под натиском деда.       — Идите прочь и ждите очереди на допрос, или я подумаю, что прошлые допросные листы пропали не без вашей помощи! Это ведь так похоже на тебя, Раян!       Кёниль опустил голову, не в силах смотреть взрослым в глаза. Он знал, что сейчас его ждёт тяжёлый разговор-допрос. Он понимал, что каждое его слово, каждый жест будут пристально оцениваться. В голове роились мысли, пытаясь выстроить линию защиты, но страх и растерянность мешали сосредоточиться.       Допрос начался.       — Боюсь, нам придётся начать всё с начала. — голос отца прозвучал чужим, отстранённым. — Как ты оказался на месте преступления?       — Ты серьёзно, пап? — парень скептически выгнул бровь, но быстро понял в чём дело — отец не просто задавал вопросы, как в прошлый раз наследникам, а действовал по конкретной, чужой инструкции.       Джунхо и сам обречённо выдохнул, перестав прятать листки с заранее подготовленными вопросами.       Парень же был немало удивлён, что на этот раз отцу позволили самому спрашивать его, ведь в прошлый раз полиция решила, что директор будет слишком мягок с собственными детьми, поэтому допрос проводил старший полицейский, но сейчас Кёнилю пришлось отвечать на все, глупые, в контексте события в которое произошло преступление, вопросы отца.       — В какое время ты прибыл на место преступления?       — В седьмом часу, когда праздник только начинался.       — Где ты был непосредственно перед тем как оказаться на месте преступления?       Кёниль чувствовал себя запертым в клетке абсурда, где каждое слово, каждый вопрос звучали издевательски на фоне трагедии, разворачивающейся прямо у них на глазах. Он понимал, что отец, возможно, действует по инструкции генерала Бао, а тот по прописанной в кодексе, но в этот момент его правила казались жестокими и неуместными.       Набравшись терпения, парень ответил:       — У тебя в кабинете, пап. Потом пошёл в комнату общежития переодеваться. Сразу после на праздник и не отходил от стола.       — Тоесть и ты, и Канна были в замке, а не в общежитии? — задал уточняющий вопрос Чон Бао.       Кёниль кивнул, после чего генерал попросил того озвучивать ответы.       — Да, — повторил парень.       — Кто-нибудь может подтвердить это? — вновь спросил генерал.       Кёниль вспомнил наказ отца сразу после приезда того в замок: до начала праздника быть с сестрой в его кабинете и ни с кем не говорить. При этом, Кёниль похолодел от осознания того, что возможное алиби только что рассыпалось в прах.       — Нет, — сглотнув ответил он.       Генерала такой ответ весьма устроил, и он вновь передал власть допроса в руки Джунхо.       — Кто находился рядом с тобой в момент преступления?       Этот вопрос вызвал у парня уже откровенно надменный смешок, но на требовательный взгляд отца, он начал перечислять:       — Господин Ли Дохён, господин Ли Мёнхёк, госпожа Ли Хару, Ли Дарэн, Канна, господин Ким Соджун, господин Ким Тэён, господин Мин Эран, господин Пак Ёнмин, господин Чон Раян, господин Чон Чонхёк…       Джунхо становилось и самому всё более неловко и от абсурдности ситуации, и от поведения сына. А вот Кёниль задумался о том, что если отцу позволили допрашивать его, позволят ли допрашивать Канну?       — Видел ли ты кого-нибудь ещё на месте происшествия?       Не успел Кёниль ответить, уже нервно улыбаясь, как Джунхо сам взорвался в возмущении:       — Это смешно, генерал Бао! — директор откинул бумаги с вопросами. — Плевать, что это стандартные вопросы для допрашиваемого, но не в нашей нестандартной ситуации! Пока Хару в коме и возможно умрёт с часу на час, мы тратим время на эти тупые вопросы, которые прошли через вас уже трижды и от которых не было толку и на четвёртый раз не появится!       Чон Бао оставался невозмутимым.       — Если вы хотите проводить допросы лично, директор Ли, то вам придётся проводить их по моим правилам, — генерал, не вставая с дивана, наклонился ближе к директору. — Я рад, что у вас тут был праздник в разгаре, меня на нём не было, поэтому мне важно слышать от каждого все мелочи.       Джунхо понял, что в этом споре ему победителем не выйти и, тяжело выдохнув ярость из лёгких, взял листы в руки и глазами начал искать вопрос, на котором остановился. Кёниль видел, как от злости дрожат руки его отца, но лишь поджал губы набираясь терпения.       — Видел ли ты кого-нибудь ещё на месте происшествия? — повторил вопрос Джунхо.       Кёниль едва сдержал вздох отчаяния. Как можно ответить на этот вопрос, когда в голове роятся образы испуганных лиц, когда в ушах до сих пор звучат крики ужаса? Он видел их всех: студентов, персонал, гостей, каждый из которых теперь носит на себе печать трагедии. Они все были там, на месте, где жизнь Хару почти оборвалась, и каждый из них теперь несет часть этой вины, этого страха.       — Несколько десятков гостей, студентов и персонала, — ломая внутри себя непокорность и мятежное желание прекратить этот фарс ответил парень.       — Конкретнее, Кёниль, — поторопил его Чон Бао, стараясь сохранять самообладание. — Назови имена тех, кто привлек твоё внимание. Кто вёл себя странно или подозрительно?       Кёниль закрыл глаза, напрягая память. Он помнил растерянные лица, испуганные взгляды, но кто из них был виновен? Кто мог желать зла Хару? Парень прокручивал в голове все возможные сценарии, пытаясь найти хоть какую-то зацепку, но в голове была лишь каша из эмоций и страха.       — Я… я не знаю, пап, — признался Кёниль, виновато смотря на Джунхо. — Все были в шоке. Никто не вёл себя нормально. Все были напуганы.       — С кем ты общался в этот день? — прочитал следующий вопрос мужчина, стараясь придать своему голосу более снисходительный тон.       — Всё с той же компанией, своей семьёй и семьёй господина Ёнга.       — Перечисли всех поимённо и желательно период, когда и с кем ты встречался и разговаривал, — вновь вмешался Чон Бао.       Кёниль бросил на генерала недобрый взгляд, однако, мужчина остался неприклонным и парню пришлось в подробностях рассказывать где и с кем он проводил тот день. Допрос длился невыносимо долго, особенно до части с самыми важными и трепетными вопросами.       От чая отказались и Кёниль, и Джунхо. Расслабиться он не помог бы этим двоим, а Кёниль побоялся и вовсе в лицо кому-нибудь этот чай выплеснуть, если ему зададут очередной тупой вопрос или повторят тот, на который он отвечал при первом допросе.       На середине допроса, инициативу у директора академии перехватил генерал Чон Бао и уже довольно чётко обозначал свою позицию от чего Кёнилю пришлось обороняться ответами:       — Знал ли ты о духовной защите Хару?       — Не представляю о чём вы, генерал Чон.       Генерал нахмурился, словно усомнился в искренности парня.       — Ты не замечал на её теле узоров? — с оттенком скептицизма уточнил Чон.       — Я провёл с госпожой Хару практически весь вторник и ничего подобного не замечал.       — Должно быть кто-то избавился от защиты. Есть ли предположения кто это мог быть?       — Нет.       Стенографист будто неживая машина писал каждое слово генерала и ответы парня. Кёниль чувствовал себя запертым в лабиринте бездушной системы, где формальность и протокол заменяли человеческое сочувствие и понимание.       — По ответам допроса её брата-близнеца нам удалось выяснить, что в понедельник узоры ещё были на месте.       — Я не уверен. Мы не вместе учимся, и мы не так близки…       — Твоя сестра думала так же?       Этот вопрос показался Кёнилю неуместным. Парень нахмурился, не понимая причём тут Канна.       — Я не знаю, что она думает. Спросите её сами, — огрызнулся Кёниль, чувствуя, как лёд презрения сковывает его сердце. Он устал от этих бессмысленных вопросов. К прошлому допросу уже откровенно начали приплетать Канну выискивая любое, даже косвенное, доказательство её вины.       Генерал Бао, казалось, был непробиваем. Его лицо оставалось каменным, словно маска, скрывающая бушующий ураган подозрений.       А Кёниль всё не мог прочитать мыслей генерала. Сотню раз пожалел, что не обладает способностью Мёнхёка, поэтому оставалось лишь предполагать то, что генерал ищет мотив в отношениях его с Хару или их между собой.       Мысленно он усмехнулся, ведь за эти две недели не было ничего, что можно было бы описать как их отношения, ни дружеские, ни тем более любовные. И даже не приятельские.       — Твоя сестра ревнивый человек? — задал неожиданный вопрос Чон.       Кёниль удивился и растерялся.       — Думаю да, — вылетел ответ прежде чем парень его обдумал как следует.       Генерал Чон взглядом удостоверился у Джунхо правду ли говорит парень и, получив удовлетворительный ответ, его глаза сверкнули.       — Достаточно ли ты близок со своей сестрой, чтобы знать о том, что девушки накануне дня отравления начали жить в одной комнате?       Генерал перестал давать парню время на обдумывание ответов. Он начал давить его вопросами, только сверяясь взглядом с Джунхо для достоверности слов допрашиваемого.       — Я узнал об этом из слов самой Хару только на празднике.       — Значит с сестрой у тебя не было на тот момент близкой связи? Или возможно она не всё тебе рассказывает о своей жизни?       Генерал Чон начал переключаться между важными для дела вопросами на отношения Кёниля с Канной и парня это вводило в растерянность.       Не успевал он ответить на вполне лёгкий вопрос о его связи с сестрой как следом шёл вопрос по делу, в частности компрометирующий и ответ на этот вопрос срывался с губ раньше мысли стоило ли это произносить.       — Я не понимаю, как это относится к делу… — пробормотал парень.       Кёниль вспомнил о том, что вычитал про отношения Дарэна с Канной и вспомнил слова сестры, что её отношения вполне искренние и добровольные. Теперь он уже не был уверен в том, насколько они были честны друг с другом.       — Опросив ребят из соседней комнаты девушек, нам удалось выяснить, что в понедельник вечером те заглядывали к ним с просьбой одолжить осветлитель для волос. Однако причёски ни у Хару, ни у Канны не поменялись, а наследница была отравлена растительным ядом, из чего следует вывод, что осветлитель был использован в других целях, а конкретно — для удаления узоров. Пустую упаковку и стаканчик с остатками осветлителя при обыске нашли в урне ванной комнаты. Итак, вопрос: могла ли Канна знать о предназначении этих узоров и нарочно удалить их с кожи наследницы?       — Магические узоры свели осветлителем для волос?! Канна не могла нарочно сделать этого. Ей просто незачем было подвергать Хару опасности.       — Хочешь сказать, у неё не было мотива?       Джунхо слушал, затаив дыхание, не смея шелохнуться и не веря, как все ниточки могли привести к его дочери.       — На празднике Хару наоборот защищала Канну перед всеми нами, — начал оправдываться Кёниль.       — Защищала от чего?       — Мы вроде как нехорошо отзывались о Канне, вот Хару и встала на её защиту… — с произношением этого голос парня становился всё тише.       — Могло ли подобное поведение наследницы задеть гордость твоей сестры?       — Канна и мухи не обидит! — Кёниль вскочил с места в возмущении, но взгляд отца осадил его и заставил снова сесть. Но рот парню это не закрыло: — Её унижали Пак Мирэ всю среднюю школу и продолжает делать это в академии! Канна только плачет от всех издёвок! У неё нет этой вашей гордости! Она завалила церемонию посвящения!       — Однако гордость всё же имеется, что подтверждает случай на одном из уроков, где девочка, очень даже не стесняясь одногруппников и учителя угрожала расправой одному из мальчиков.       Кёниль не знал, что на это ответить и лишь ссутулился, понимая, что генерал его давит этими фактами и вопросами.       — Тогда могли ли твою невинную сестру задеть слова о том, что девушка с которой она пыталась сблизиться всё это время сама не хотела общаться с ней в первый учебный день? — генерал Чон склонил голову на бок, внимательно изучая весь спектр эмоций, проявившийся за пару секунд на лице допрашиваемого.       — Я не понимаю… — пробормотал Кёниль и тут в голове прозвучали слова Мёнхёка с праздника о том, что очень подозрительно у Канны с Хару нашлись общие интересы и сразу так много, слова о том, Канна рисуется и делает всё это нарочно для привлечения внимания.       — Наследник Ким Тэён на допросе рассказал о небольшой перепалке близнецов Ли и упомянул, что Мёнхёк упрекал сестру в том, что та велела ему в первый учебный день не общаться с Канной.       Это было весьма упрощённая версия рассказа Тэёна, ведь тот на допросе сомневался в точности цитаты и даже в протоколе было подписано, что допрашиваемый не уверен в ответе на вопрос: «В каких отношениях была пострадавшая Ли Хару с подозреваемой Ли Канной?»       — Я ничего об этом не знаю, — едва слышно признался Кёниль.       — Ты отрицаешь тот факт, что была перепалка? Или факт конкретных слов наследника Ли? — генерал даже не стал искать подтверждения у Джунхо, начал давить парня психологически, как делал это в обычных условиях.       — Н-нет, — Кёниль сглотнул ком в горле. — Кажется, что-то такое было…       Кёниль чувствовал, как земля уходит из-под ног и мир начинает будто вертеться. Обвинения в адрес Канны казались абсурдными, но генерал Чон словно видел то, что было скрыто от глаз других. Он медленно, но верно выстраивал картину, в которой его сестра представала способной на коварство и злобу. Эта мысль резала его сердце. Неужели он так плохо знал сестру?       — Я… я не знаю, что и сказать, — пробормотал Кёниль, чувствуя, как слова застревают в горле. — Канна… она всегда была тихой и скромной. Она никогда не проявляла агрессии. Но… но я не знаю, что у неё на душе. Я не знаю, что она чувствует.       Джунхо, до этого момента молча наблюдавший за допросом, тяжело вздохнул. Он видел смятение в глазах сына, его искреннее непонимание.       — Кёниль, — впервые заговорил офицер Хан, стараясь звучать спокойно и убедительно. — Подумай хорошенько. Может быть, ты вспомнил что-то, какую-то мелочь, которая может помочь нам разобраться в этом деле. Не защищай Канну слепо. Если она виновата, она должна понести наказание. Но если она невиновна, мы должны это доказать.       — Твоя сестра очень ранимая девушка, — продолжал давить генерал Чон. — Последнее время этому было много доказательств, взять тот же случай с угрозами на уроке. Может быть ты, или Хару, её ещё как-нибудь обидели? У тебя с наследницей Ли выстраивалась какая-то связь последние две недели, может, Канне она пришлась не по душе? Мы же уже выясняли, что девушка она ревнивая…       — Канна ведь с Хару не общалась…       — Для ревности и неприязни общение не обязательно, — генерал ехидно улыбнулся, а по спине Кёниля пробежали мурашки. — Может припомнишь случаи, когда твоя сестра становилась в твоём общении с наследницей сторонним наблюдателем?       Кёниль пожалел о данном отцу обещании отвечать на все вопросы и не пользоваться возможностью промолчать. Джунхо увидел в глазах сына сомнения.       — Расскажи, — велел директор.       — В первые выходные я впервые поговорил с Хару, — неуверенно начал парень, вспоминая. — Меня в компанию наследников позвал господин Чон Раян и Канне тогда не понравилось, что нас прервали…       На лицо генерала Чон налезла победная улыбка. Он добился сомнений самого парня в невиновности своей сестры, тем самым вынуждая его вспоминать все сомнительные моменты.       — Ещё что-нибудь? — уточнил Бао.       Кёниль потянулся к шее, но, как и в прошлый раз, его остановили бинты.       — Когда мы пили компанией в столовой, — опять вспомнил он. — Канна тоже была там, но не с нами… она сидела с Джуёном и Дарэном отдельно… — офицер Хан обратился во внимание при упоминании его сына. — Канна пыталась меня отговорить, чтобы я не выпивал, а я… накричал на неё…       — Тот самый день, когда Ли Мёнхёк поцеловал её? — уточнил Чон.       Кёниль кивнул, но вспомнив, что нужно озвучивать ответы сказал тихое «Да».       — Мы нашли это, — генерал Бао положил перед Кёнилем дневник с изображением дракона, — при обыске комнаты твоей сестры. Там мы обнаружили кое-что интересное.       Чон Бао открыл дневник на странице, где была начатая, но незаконченная статья о лисах с вклееной фотографией Мёнхёка и Куми из гезетной статьи.       Кёниль поднял непонимающий и растерянный взгляд на генерала.       — Ты знал, что брат-близнец Хару имеет привычку забирать у сестры первый стакан её напитка? — спросил генерал.       — Да.       — А могла ли об этом догадываться твоя сестра?       — Я не знаю, — выдавил из себя Кёниль, уже тише и слабее. — Я просто не знаю. Причём тут вообще господин Мёнхёк и эти записи, если отравили Хару?       — Что если изначальной целью была наследница, а наследник?       Это предположение как гром среди ясного неба поразило Кёниля. А главное, что многое могло стать мотивом для такого поступка, но Канна… она не могла бы на это решиться.       — Канна боится Мёнхёка, — нахмурился Кёниль. — Она всех боится! Она завалила церемонию посвящения, как бы она смогла?       — А что, если это была не случайность? Что если она намеренно опозорила себя, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого? От, например, подготовки к покушению на Хару?       — Это так не работает! — вмешался громовым тоном Джунхо.       — Но обстоятельство в виде беса могло на это повлиять, верно? — настоял генерал.       Джунхо и сам начал закипать гневом, видя, что его сына просто убеждают в виновности Канны. С ним это не сработает.       Генерал же заметил гнев директора Ли и начал сглаживать углы, поворачивая русло допроса в нужную ему сторону.       — Хорошо, ладно, — генерал прокашлялся. — Оставим случайности и обратимся к фактам. Итак, Канна отравила Хару.       — Да когда бы она успела?! Она ведь была всё время с нами! — Кёниль снова вскочил с места в возмущении.       Генерал улыбнулся, ведь почти сломил волю этого парня, его убеждённость в невиновности девочки.       — Боюсь, что это не так.       Кёниль вспомнил о той заметке, где после речи отца, его сестра вставала из-за стола и отходила.       — Но ведь Хару почти сразу привела Канну обратно за стол! — возразил парень.       — Почти сразу понятие относительное, Кёниль. Ты сможешь ручаться, что твоя сестра не отходила от поздравляющих её с днём рождения людей за той же водичкой на кухню под предлогом слишком большого внимания и духоты в помещении?       — Но убивать кого-то из ревности и уж тем более из-за того, что тебя защитили глупо! Тем более Канна отходила в начале праздника, а защитила Хару её ближе к концу!       — А что если небольшое добро не перекрывает сделанное ранее зло?       — О чём это вы?       — Канна привлекает к себе всегда довольно много внимания, а это был её день рождения, вечеринка в её честь. Однако… — генерал выдержал паузу, — всё внимание было приковано к наследнице Ли. Говорила в частности она, а в начале и вовсе про Канну никто не знал и не вспоминал, а общее внимание было приковано к драме между Эраном и Хару.       К тому же, как ранее уже упоминалось, наследница Хару в вечер понедельника переехала жить в комнату твоей сестры, вот только ты возможно не знаешь, как это было. С опроса прошлой соседки Канны — Ли Союль, нам удалось выяснить, что госпожа Хару приказом велела той поменяться комнатами. Твоя сестра, насколько нам известно из показаний Ли Дарэна очень стремилась завести себя друзей в академии и какое же могло быть её разочарование, когда её собственная госпожа разлучает её с потенциальной уже почти подругой?..       Кёниль не мог поверить:       — Выглядит притянутым за уши.       — Тебе не нравится мотив преступления? Или возможная перестраховка в виде снятия защиты? Что тогда скажешь о средствах убийства? — Чон Бао положил перед Кёнилем на стол уже сухой и изорванный, помятый и неживой цветок каллы в прозрачном запечатанном пакете. — Твоя сестра в понедельник приняла вот такой вот подарок от поздравляющего её журналиста. Насколько мне известно, и ты, и твоя сестра, и каждый член вашей семьи осведомлён о ядовитых свойствах этого растения, благодаря работе вашего родственника с ядами.        — Канна боится этого цветка как огня! И она его не принимала и выкинула!       Кёниль смотрел на цветок, словно на змею. Он помнил, как Канна шарахалась от калл на занятиях по биологии, как бледнела, если кто-то в шутку подносил к ней изображение этого растения. Да он и сам вёл себя так же… Неужели всё это было притворством?       — Она могла не знать, что в нём яд, — пробормотал Кёниль, чувствуя, как предательски дрожит голос.       Генерал незримо внешне ликовал — Сломил! Победа!       — Это калла, Кёниль, — жёстко напомнил Чон Бао, собравшись с мыслями. — Твой дядя годами изучает яды. И насколько известно следствию частенько употребляет в вашу сторону выражение этого цветка, расписывая его в мельчайших подробностях. И Канна и ты знаете, что это за цветок.       Кёниль знал, что такой достоверной информацией о страхе перед белокрыльником, о истории дядюшки, знал только их психотерапевт…       Джунхо молчал, наблюдая за сыном. Он видел сомнения в его глазах, борьбу между логикой и чувствами.       — Канна не могла… — пробормотал Кёниль, но в его голосе уже не было прежней уверенности. — Ей бы стало плохо просто от вида этого цветка.       — Возможно, — ответил Чон Бао, — но как насчёт того, что она, зная о своих страхах, использовала их, чтобы отвести от себя подозрения? Или, может быть, её страх не настолько силен, чтобы помешать ей совершить убийство?       Джунхо тяжело вздохнул и потёр переносицу. Голова раскалывалась от напряжения. Он не мог поверить, что Канна могла быть причастна к отравлению Хару, но факты говорили сами за себя. А генерал Чон Бао не упускал ни одной детали, методично выстраивая картину, в которой Канна представала хладнокровной убийцей.       Кёниль молчал, подавленный. Он не знал, что сказать, что думать. Образ наивной и беззащитной Канны, который он держал в голове, рушился под натиском неопровержимых доказательств. Неужели он так сильно ошибался в ней? Ведь вот перед ним все доказательства, мотив на любой цвет и вкус, даже средство убийства. Всё как ему и говорили, всё, чему он не верил…       Остаток времени как Джунхо и генерал Чон допрашивали его, Кёниль почти не помнил. Кажется, там были простые вопросы с ответами «да» или «нет», вроде: «Хорошие ли отношения были у тебя с наследницей Ли?» Или «Хорошие ли отношения были у Канны с компанией наследников?»       Всё было как в тумане, а из кабинета парень вышел на ватных ногах, не замечая всего, что творилось вокруг, не замечая, как следующим в кабинет отца вошёл Раян и как Чонхёк нервно расхаживал по коридору в ожидании своей очереди на допрос.       Кёниль вышел на свежий воздух, когда на улице уже смеркалось. Прошло больше суток с отравления Хару и несколько часов с ареста Канны. На территории замка стало гораздо спокойнее, а у ворот разогнали бунтующих родителей. Только вся территория была погружена в сине-красное свечение полицейских мигалок и непривычно много света было для такого позднего времени в замке — полиция прочёсывала его.       Взглядом парень зацепился за полицейскую машину с выключенными фонарями. Рядом находилось пару человек в форме, явно не прохолождающиеся. Кёниль понял, зачем такая аккурантность — единственная подозреваемая по этому делу — его сестра — находилась в этой машине. На глаза навернулись слёзы.       Не успела первая слезинка скатиться по щеке, как рядом послышался голос:       — Обидно, наверное, когда узнаёшь такую жестокую правду о близком тебе человеке.       Кёниль зло нахмурился на спокойное лицо садовника, медленно выдыхающего сигаретный дым в небо.       — На территории замка курить запрещено, — напомнил Кёниль.       — Запрещено, — равнодушно отозвался Чхве, выбрасывая окурок. — Но кому какое дело до правил, когда тут разворачивается такая драма? Ты же понимаешь, что это сенсация? Наследница богатейшего клана отравлена, а подозреваемая — дочь академии где училась жертва. Это золото, а не новость. Такую журналисты обсосут до косточек.       Кёниль сжал кулаки, чувствуя, как гнев поднимается в нём.       — Что вам нужно? — прорычал он.       — Просто наблюдаю, — пожал плечами садовник.       — Уходите. Оставьте меня в покое, — тихо сказал Кёниль, отворачиваясь от мужчины. — Вы ничего не понимаете и ничем не поможете.       — Ошибаешься, — возразил садовник, — я знаю больше, чем ты думаешь. Говорят, доказательства все указыавют на твою сестру и алиби у неё никакого нет. Как говорится, нет дыма без огня, или как в данном случае, нет смерти без цветка. Ох, это отнимет у новости с импарго первую строчку!       — Оставьте меня в покое, — повторил Кёниль сквозь зубы. Он не хотел сейчас ни с кем разговаривать, а этот садовник, кажется, только наслаждался страданиями обоих семей Ли.       — Но разве ты не хочешь знать правду? — не унимался мужчина. — Ведь ду́хи на церемонии посвящения никогда не ошибаются. Как же получилось, что на столь невинную душу переложили всю ответственность?       Кёниль замер.       — Откуда вы знаете про церемонию?       — Я знаю много, — усмехнулся мужчина. — Но расскажу только то, что тебе нужно знать. Поделимся друг с другом? Расскажем друг другу наши точки зрения, глядишь и найдётся лазейка. У меня, например, есть человек, способный подтвердить алиби твоей сестры на тот момент, когда она отходила от вашего стола.       Кёниль впился взглядом в лицо садовника.       — Кто этот человек? Почему вы раньше молчали?       — Терпение, Кёниль, терпение, — успокаивающе произнес мужчина. — Ты же понимаешь, что так дела я вести не буду? Кое-что я попрошу у тебя взамен на разговор с тем человеком.       Садовник ушёл, оставив Кёниля в задумчивости перед решением довериться или нет.       Парень долго смотрел на машину, временное место заточения его сестры, в сомненениях. Вскоре он сделал первый шаг в ту сторону и сомнения покачнулись. С каждым сделанным шагом сомнения таяли, и когда парень приложил руки к стеклу машины, был уже абсолютно уверенным в том, что не оставит сестру.       По другую сторону стекла Канна, сидя на сидении, обнимая свои колени, заметила брата и подползла к двери, так же приложив к холодному стеклу ладони.       — Я вытащу тебя, — прошептал Кёниль, больше надеясь, что Канна даже не слыша поймёт его намерения. — Обещаю.       В почти сломленной, истерзанной многочасовыми рыданиями, душе девушки зацвела надежда просто при виде уверенного брата, в чьих глазах она ещё могла разглядеть веру в неё.       Аями, что с самого ареста, не покидал полицейскую машину, поддерживая наследницу академии своим присутствием и готовый защитить её в случае любой опасности в её сторону, поднял драконью морду от сидения и наклонил её, оценивая изменения в настроении Канны.       Аями покинул её и вскоре появился в другом месте — больничном крыле академии, где сейчас не было никого кроме бездвижимой Хару и нескольких врачей, что несли посты наблюдающих за её ухудшающимся состоянием.       Даже ресницы девушки не трепетали в её бессознательном сне. Дух-покровитель под внимательные взгляды врачей Ли принял человеческий облик самой девушки и будучи полупрозрачным отголоском самого себя и самой Хару лёг на кровать наследницы, слившись с её телом, погружаясь в её сознание, где царила ужасающая для умирающей девушки безмятежность.       В лёгком платьице персикового оттенка, любимого оттенка Хару, девушка покачивалась на качели, пока игривый ветер перебирал её тёмные распущенные волосы. Позади простиралось бесконечное поле, а впереди бесконечная гладь голубого озера. Только ива, склонившая ветви с обрыва, на котором росла, казалось горевала об уходящей жизни. Только эта ива, под тенью которой наслаждалась Хару заходящим за горизонт солнцем, на сотни и тысячи километров, ни одного дерева, ни одного человека.       Хару не вздрогнула, когда совсем рядом возник знакомый силуэт, как это бывало у неё обычно после неожиданностей, только повернулась к гостю в своём сознании и лишь слегка удивилась, увидев знакомое, но самое неожиданное лицо.       — Удивительно, что ты здесь, — улыбнулась Хару. — Как у тебя это получилось?       Человек, а точнее Аями в чужом облике, стоял неподвижно.       — Ты умираешь, Хару, — сообщил он. — Это солнце — твоя жизнь и она медленно близится к закату.       Девушка, никак не тронутая этой новостью, повернулась к заходящему солнцу и лишь пожала хрупкими бледными плечами.       — И пусть, — смиренно сказала она.