Попадётесь ли вы на ложь?

      Помещение медленно наполнялось дымом от жжёных трав. Шаман бубнил древние заклинания на нанайском. Стук бубна эхом отражался от стен и потолка необычайно пустынного зала практик. Ёнг, скрестив на груди руки, хмуро наблюдал за проведением ритуала изгнания беса.       Перед началом Ёнг много расспрашивал у духовного наставника о ритуале, особенно после того как тот велел привести в зал практик всех причастных — Мёнхёка, Кёниля, Канну, Сохён. Только про Хару старик ничего не сказал, но оно было Ёнгу и без этого ясно. Его дочь умирала.       То, что глава не мог видеть и знать, так это то, что с началом ритуала Хару всё же присутствовала с ними в помещении.       Девушка и сама удивилась, когда над озером поднялся странный туман, оказавшийся дымом, и ещё сильнее поразилась, когда на глади озера появилось не отражение закатного солнца, а знакомые лица отца, брата, шамана с помощником и детей директора.       Хару заинтересовалась увидев, как Кёниль в объятиях сжимал Канну в наручниках, красную и заплаканную.       — В наручниках? — задала она больше риторический вопрос, чем адресованный кому-либо, хотя рядом был Аями, что после своего появления никуда больше не девался.       И солнце остановило движение.       Закат замер.       — Хочешь посмотреть? — поинтересовался Аями.       Хару удивлённо подняла на него голубые глаза. Но да, она действительно хотела знать, что там происходит.       Аями велел ей зайти в воду. Медленно, пока та не скроет её с головой.       Выполнив это, Хару оказалась в зале практик. Сама не поняла, что произошло и обернулась. Позади было голубое стекло, в отражении которого обеспокоенные, раздражённые лица.       Но отражения Хару в нём не было.       Хару подняла взгляд на потолок, который обычно отражал всё, но и там она себя не увидела. Опустила взгляд в пол — ситуация та же.       — Любопытно, — Хару надула губы и подошла к брату.       Мёнхёк сидел на полу, гордо вскинув голову, а в его взгляде читалась неприязнь. Хару уже успела понять, что именно шаман вызывает такие эмоции брата. Зато не смогла понять, чего тот так нервно ожидает — Мёнхёк в нетерпении постукивал по мраморному полу пальцами.       Хару присела на корточки и заглянула ему в лицо. Пустым взглядом парень смотрел сквозь дым на шамана, бубнившего заклинания. Под глазами у него было красное раздражение и Хару удивлённо хотела прикоснуться к его щекам, но пальцы прошли сквозь, и девушка отдёрнула руку.       Однако Мёнхёк что-то почувствовал и его взгляд стал на секунду более живым и осознанным. Он своими уже пальцами прикоснулся к своей щеке и немного отпрянул.       — Хару? — чуть слышно пролепетал он.       На этот тихий отклик повернулся Ёнг, напряжённо следя за сыном. А Хару повернулась к стоящему позади Аями.       — Он видит меня? Он узнал! Будто не видит, а… знает, что я здесь… — голос Хару становился всё тише и неуверенней.       Аями в образе молодого человека сделал пару шагов к девушке.       — Он не видит тебя, Хару, — слова духа-покровителя полоснули по сердцу ножом. — Ты не можешь его коснуться и услышать он тебя не может.       — А шаман? — с едва видимой надеждой спросила Хару. Она уже поняла, что брат плакал. Поняла по красным глазам и раздражённым щекам. Он никогда не плакал! Она так сильно хотела его утешить…       — Никто из них.       — Только ты?       Аями кивнул.       Бубен вдруг стих. Шаман замолчал. Хару в это время обходила всех в помещении. Задержалась только на Канне, рассматривая наручники на её запястьях и уже изрядно содранную кожу.       — Его здесь нет, — нахмурился шаман.       Хару с интересом стала обходить духовного наставника.       — Что значит нет? — забеспокоился Ёнг.       — Кого нет? — едва слышно спросила в углу зала практик Сохён.       Девушка из клана Мин тоже была связана с импарго, а потому и её мог коснуться бес, и уже касался. Шаман велел собрать всех связанных с неуловимой бабочкой и Ёнг собрал всех.       — В замке есть кто-то ещё из бабочки, — заключил шаман. — Иначе бес был бы среди нас.       — Какой бес? — вопрос Хару эхом отозвался на вопрос Сохён.       В глазах Канны, Хару прочитала то же непонимание и растерянность.       Кёниль склонился над ухом сестры и шёпотом рассказал ей о том, что узнал в медицинском кабинете — в замок шаман и глава подселили беса. Вот только загадкой для него оставалось зачем.       — Ты был прав… — заплетающимся языком пролепетал Ёнг. — Они и впрямь пришли в замок.       Шаман скользил взглядом по всем лицам в помещении. Канна сильнее вжалась в брата, Мёнхёк был всё в той же прострации, а Сохён и вовсе в ужасе.       Единственная Мин в окружении самого жестокого клана страны, в кругу семей, сквозь пальцы которых утекала важная и ценнейшая жизнь. Они были злы.       «Какой бес, во имя Хроноса?!» — эта нечистая сила пугала её куда меньше того же главы Ли, что, как и шаман, окидывал взглядом всех в зале.       Сохён пробило на дрожь. Она сидела в зале практик, среди Ли, настроенных к ней снисходительно, но чувствовала себя кроликом в клетке со львами. Голодными и злыми.       — Нужно его привести, — в полголоса сказал духовный наставник.       — Беса? — с тревогой уточнил глава Ли. — Или…       Он не смог продолжить: «…того, кто связан с импарго».       — Обоих, — взгляд шамана стал твёрдым.       Ёнг нахмурился. «Привести ещё кого-то в этот хаос? Ритуал и так идёт скомкано. Мёнхёк словно чувствует присутствие Хару, и это мешает ему сосредоточиться. Канна вообще на грани истерики. Сохён дрожит, как осиновый лист. А Кёниль… Кёниль слишком спокоен». Последнее настораживало.       В зале повисла напряжённая тишина, нарушаемая лишь потрескиванием догорающих трав. Хару не отрываясь смотрела на отца, пытаясь понять, что он задумал. Она чувствовала, как тьма сгущается вокруг, исходя не столько от мистического беса, сколько от гнетущей атмосферы человеческой злобы и подозрительности. От отца.       — Да откуда же я знаю кого искать? — воскликнул Ёнг, махнув рукой.       Канна сильнее сжалась в комочек и подняла взгляд на Кёниля. Тот был уверен, как никогда.       — Ответ на поверхности, — чуть слышно прошептал Кёниль и тут же схватился за виски. Голову пронзила острая боль лишь от мысли о том, что тот человек, причастный к бабочке, где-то рядом и что он мог бы сейчас раскрыть всем его «Я» и указать на него пальцем.       — Ты сам был готов пойти на это, — твёрдым суровым взглядом шаман будто припечатывал главу Ли к полу. — Ты согласился. Действуй.       — Я соглашался на похищение, а не смерть дочери! — в ярости взорвался глава Ли. — Ты сказал, что обезопасишь их!       Хару вздрогнула, услышав слова отца. «Соглашался на похищение»? Чьё? Это не укладывалось в голове. «Смерть?..» Вопросы роились в голове, словно потревоженный улей. Она хотела закричать, спросить, потребовать ответов, даже зная, что её никто не услышит.       — Что значит «соглашался на похищение»? — сдавленно прозвучало со стороны. Мёнхёк сидел, опустив голову и чёлка скрывала его глаза, но Ёнг мог поклясться, что взгляд того полон ярости.       В мыслях Хару вдруг наступил штиль, и она повернулась на голос брата.       Медленно, шатаясь, Мёнхёк встал на ноги.       — Я повторю вопрос, отец, — процедил парень. — Что значат твои слова?       Последнее он проговорил с паузами после каждого слова.       Ёнг отшатнулся, словно от удара. В глазах сына он увидел не просто гнев, а бездну разочарования и презрения. Шаман молча наблюдал за происходящим, словно ждал, когда буря разразится в полную силу. Канна притихла, чувствуя, как напряжение в комнате растёт с каждой секундой.       — Я… я делал это ради вас, — попытался оправдаться Ёнг, но его голос дрогнул. — Чтобы защитить вас от тех, кто хотел вам зла.       — Защитить, дав похитить? Кем? Той самой бабочкой, о которой вы все твердите, но не хотите рассказать? — Мёнхёк усмехнулся, и этот звук был страшнее крика. — Защитить, подселив в замок беса, который, как ты говоришь, мог коснуться каждого из нас?       Хару не могла больше молчать. Она подлетела к брату, она хотела схватить его за руку, но её пальцы снова прошли сквозь.       — Ты всё знал? — голос Мёнхёка был полон боли, и он обратился к шаману.       Ёнг смотрел на сына, и в его сердце боролись страх и отчаяние. Он понимал, что разрушил его доверие, предал его, и теперь ему придётся заплатить за свои ошибки. Но он не мог допустить, чтобы тот узнал всю правду. Правду о том, кто стоит за всем этим.       — Это не твоё дело, — резко оборвал Ёнг, стараясь скрыть за бравадой дрожь в голосе. — Шаман лишь помогал мне. Он знает больше, чем ты можешь себе представить.       Мёнхёк презрительно фыркнул:       — Знает, как обманывать и манипулировать? Как использовать страх ради собственной выгоды? Я думал, ты умнее, отец.       В комнате повисла тяжёлая тишина.       — Ты всё равно не поймёшь, — понурив взгляд выдавил Ёнг.       — Хорошо, — медленно произнёс Мёнхёк, глядя отцу прямо в глаза. — Я хочу знать правду. Всю правду.       Ёнг колебался. Он знал, что если откроет правду, то подвергнет своих детей ещё большей опасности. Но он больше не мог смотреть в глаза сына полные разочарования.       — Это… это очень опасно. Ты не поймёшь.       — Мы достаточно взрослые, чтобы понимать, — вступил в разговор Кёниль. — Мы имеем право знать.       — Это право не даёт тебе столько воли! — рявкнул Ёнг. — И ты успокойся! — обратился он к Мёнхёку. — Я сделал всё возможное, чтобы вас защитить! Ты сам виноват, что вмешался!       — Так надо было объяснить зачем нужен этот проклятый тотем! — повысил голос парень. — Или эти тупые узоры!       Мёнхёк вытянул руки, демонстрируя руны.       — Зная Хару, ты не догадался, что ей не придутся по душе разрисованные руки? — не унимался парень. — Неудивительно, что они пропали!       Канна, понимая о чём речь, вцепилась в руку брата ногтями уже игнорируя боль.       «Это я их свела», — только и прошептала она.       Кёниль, не расслышав, наклонился к ней и попросил повторить. На глаза девушки уже набежали слёзы, и она не могла выдавить ни звука.       Мёнхёк сделал шаг к отцу, его глаза горели яростью.       — Ты знал, что Хару будет в опасности и всё равно подставил её под удар?       Ёнг молчал, опустив голову. Шаман внимательно следил за каждым движением в комнате. Сохён, съёжившись в углу, боялась даже дышать.       — Я не хотел… — пробормотал наконец Ёнг. — Я думал, что смогу всё контролировать. Я ошибся...       — Ошибся? — Мёнхёк усмехнулся. — Твоя ошибка стоила моей сестре жизни!       — Моей дочери!       — Ты не думал, что она твоя дочь, когда подвергал её опасности!       Внезапно в зале раздался звон разбитого стекла. Все обернулись и увидели, что застеклённая часть зала практик разлетелась вдребезги. Осколки усыпали пол, отражая искажённые лица присутствующих.       — Что это было? — испуганно спросила Сохён.       Хару стояла, рукой сжимая ткань платья на груди. В её глазах застыли слёзы.       — Духи… разве… — она едва выдавливала из себя слова. — Разве… им может быть… больно?       Лицо человека, чей облик принял Аями, оставалось непроницаемым. Зато на лицах прочих застыло непонимание, страх и растерянность.       — Да, им может быть больно, Хару, — спокойно ответил дух. — Но и ты не мертва ещё. Твои эмоции более живые.       Из глаз Хару потекли слёзы. Словно бурной рекой. Никогда она ещё так сильно не плакала. В груди что-то сдавило. Сердце, лёгкие — неважно. Было до безумия больно.       Хару рухнула на колени, на стекло, но её призрачные ноги не поранились, зато на сердце остались глубокие рубцы обиды и разочарования: неужели она уйдёт из этого мира, оставив брата одного с этим бездушным человеком, что зовётся их отцом?..       — Это я виновата, — раздался тихий голос.       Ветер ворвался в помещение, разнося запах горелых трав и тревоги.       Все повернулись на Канну.       Девушка плакала, не в силах что-либо объяснить.       Кёниль отпрянул, таращась на сестру.       — Как это… — пробормотал он. — Как это ты?       Аями в образе всё того же парня присел рядом с Хару, вытирая с её щёк слёзы.       Ёнг же издал нервный смешок.       — Да это шутка что ли? — он расхохотался.       Мёнхёк же за пеленой гнева ничего не видел и не слышал. Его мир сузился до мелкой девчонки в наручниках на полу. До той, что призналась…       Кёниль, игнорируя, что стоит коленями на стекле, передвинулся так, чтобы видеть лицо сестры. Он схватил её руками за подбородок и поднял так, чтобы взглянуть в глаза.       — Объясни! — рявкнул он и Канна разревелась ещё сильнее.       В помещении становилось всё холоднее, несмотря на накалившуюся обстановку.       Мёнхёк медленно склонился к полу и поднял крупный осколок стекла.       Он поднялся, держа в руке острый обломок. Его взгляд был прикован к Канне. Ярость затмила разум, оставив лишь жажду возмездия.       — Что ты делаешь? — прохрипел Кёниль, увидев в руке наследника окровавленный обломок.       Мёнхёк молчал, в его глазах плескалась решимость, граничащая с безумием. Он смотрел на Канну, словно видел перед собой воплощение всего зла, обрушившегося на их семью.       Хару, несмотря на свою призрачность, ощутила леденящий ужас, видя, как её брат готов сорваться в пропасть отчаяния.       — Мёнхёк, опомнись! — крикнул Ёнг, но его слова потонули в нарастающем гуле в голове парня. — Не смей! — прорычал мужчина и метнулся к сыну. — Не усугубляй! Ты не понимаешь, что творишь!       Мёнхёк оттолкнул отца, и тот, потеряв равновесие, упал на пол. В глазах Мёнхёка не было ни капли сомнения. Он смотрел на Канну, словно на предателя, и лишь Хару видела, что за этой яростью скрывается глубокая боль.       Он приблизился к Канне, и та зажмурилась, ожидая удара. Кёниль попытался загородить сестру собой, но Мёнхёк оттолкнул и того в сторону, не отрывая взгляда от своей цели.       Сохён забилась в угол, закрыв лицо руками.       Осколки взмыли в воздух, выстроившись в своеобразную стену между Канной и Мёнхёком.       Парень замер, словно очнувшись от гипноза. Он посмотрел на свою руку, по которой от ладони стекала алая дорожка, на испуганное лицо Канны, на поражённого Кёниля и не менее удивлённого отца. Только шаман оставался спокоен, он подошёл к парню и резким движением сомкнул пальцы на пустоте над его плечом.       — Попался, — улыбнулся старик.       Осознание того, что он чуть не совершил непоправимое, обрушилось на Мёнхёка всей тяжестью. Осколки со звоном посыпались на пол и только после этого наследник бросил и свой.       Видя ужас в глазах Канны, Хару никогда бы не подумала, что та действительно её убица. К тому же они стали почти подругами… А Мёнхёк…       Хару смотрела как жуткое существо, похожее на козла с мерзкой клыкастой мордой человека, смеялось, кричало и выворачивалось на ладони шамана. Кроме самой Хару, духовного наставника и Аями больше, кажется, никто его не видел.       Жестом, шаман подозвал помощника и тот подоспел с вновь зажжёной травой, которой старик одурманил беса и тот в диком крике изогнулся и рассыпался пеплом, который шаман стряхнул на пол.       Хару ужаснулась, ведь видела, как это мерзкое существо шептало что-то на ухо её брату в тот самый момент, когда он заносил стекло над Канной.       Хару резко дёрнуло наверх и не успела она ничего понять, как оказалась над гладью озера в своём сознании.       — Что случилось? — Хару удивлённо осмотрелась по сторонам и опустила взгляд под ноги. Она стояла на поверхности воды, не погружаясь в неё. Никаких изображений, кроме отражения заката, не было.       — Ты использовала телекинез, — Аями стоял рядом, так же на поверхности воды, только в обуви.       Дух в образе парня стянул чёрные кроссовки и остался таким же босым как Хару. Они вместе направились к берегу.       — Скорее, это получилось… — девушка задумалась, — неосознанно… Я просто сначала рассердилась, а потом… мне стало так страшно, что брат сотворит такое по приказу какой-то нечисти…       — В любом случае, — пожал плечами Аями. — Прежде чем ты сможешь вернуться из своего сознания в мир живых, тебе нужно набраться сил.       — И как мне это сделать? — с нетерпением спросила Хару. — Хочу вернуться! Брату плохо! Пусть я не могу помочь, но я должна быть рядом!       — Я отдаю тебе свои силы, просто потерпи и подкопи их.       Хару поняла, что если она не будет использовать свою силу, то сможет находиться в том мире дольше. Перед смертью она очень хотела бы побыть с братом.       Шаман отряхнул руки от пыли и перевёл взгляд на Мёнхёка. Парень был неподвижен, только плечи его вздымались от тяжёлого дыхания.       Ёнг с трудом поднялся на ноги с пола и оглядел порезанные о стекло ладони. Костюм его тоже был изрезан. В дрожащих зрачках главы Ли страх перед собственным сыном сменялся на чувство вины и уверенность перед ним объясниться.       — Я не думала… — Канна выглянула из-за пальцев и хныкая наконец заговорила. — Я не знала, что это ей навредит…       Мёнхёк сжал кулаки.       — Яд убивает, представь себе, — процедил парень.       Сохён, всё так же дрожа, поднялась на ноги и попятилась к выходу.       Кёниль сидел на полу, на стекле, не смея двинуться ни к сестре, ни от неё.       — Это… — продолжала хныкать Канна. — Это же просто осветлитель… Он же… не смертельный…       Ёнг снова расхохотался. В этом абсурде только он оставался здравомыслящим, он не верил ни единому слову этой девочки, иначе опередил бы сына уже давно…       — Ты издеваешься? — убито спросил Мёнхёк. — Или для тебя жизнь Хару это игра? — он резко кинулся вперёд и, упав на колени, схватил девушку за стёртые металлом запястья. — Она защитила тебя даже после того как ты попыталась её убить!       — Но… — пролепетала Канна в ответ, — она же сама попросила меня свести рисунки…       Мёнхёк обречённо повесил голову. Их вина была равнозначной: она стёрла рисунки, а он выкинул тотем. Его вины было даже больше, ведь в случае с узорами Хару сама попросила их свести, а тотем… тотем он выкинул в порыве глупой злости…       — Дура… — тихо сказал он. — Я же тебя чуть не убил…       Ёнг продолжал истерично смеяться.       Мёнхёк поднял голову и посмотрел на Канну взглядом, полным боли и разочарования. В его глазах читалось не только горе от отравления Хару, но и осознание того, во что превратилась их семья. Он отпустил её руки, словно прикосновение к ней обжигало. Канна, освобожденная от его хватки, рухнула на пол, продолжая всхлипывать.       Шаман, наблюдавший за этой сценой, подошёл к Мёнхёку и положил руку ему на плечо. В его взгляде не было осуждения, лишь усталость и понимание. Он видел, как эта семья разрушала себя изнутри, и чувствовал бессилие перед их саморазрушением.       Ёнг, наконец, перестал смеяться. Он посмотрел на своего сына, на Канну, на Кёниля. Впервые за долгое время он увидел не врагов, а сломленных и испуганных детей. Вина тяжелым грузом легла на его плечи. Он понимал, что именно его действия привели их к этой точке.       Кёниль, собравшись с духом, наконец, поднялся с пола и подошёл к Канне. Он протянул ей руку, но не коснулся.       — Пойдем, — тихо сказал он. — Нам нужно уйти.       Канна, не поднимая головы, взяла его за руку, и они вместе покинули комнату.       Мёнхёк подошёл к месту, где всего парой минут ранее было голубое стекло. Он смотрел на лес и чувствовал себя потерянным. «Где-то там, да?» — подумал он, вспоминая место куда примерно зашвырнул тотем в тот раз. Хару, его сестра, его опора, сейчас лежала без сознания из-за глупости и злобы. Он не знал, как это исправить, но он мог исправить свои ошибки.       — Нужно рассказать Джунхо о рисунках, — понурил плечи Ёнг и, бросив виноватый взгляд на сына, пообещал сам себе, что поговорит с ним позже.       Глава Ли ушёл. За ним ушли и шаман с помощником. Мёнхёк оставался в зале ровно до того момента, пока туда не начали стягиваться обеспокоенные и заинтересованные полицейские, а после парень ушёл на поиски выкинутого им тотема.

***

      Кёниль вёл за собой Канну и придерживал у каждого угла и развилки коридоров, сам заглядывал и только потом пропускал сестру.       После наделанной в зале практик шумихи наверняка вся полиция соберётся там, поэтому Кёниль, хоть и перепроверял наличие служителей закона в замке, но двигался довольно уверенно.       Этот ритуал изгнания беса стал для него и сестры шансом сделать так, чтобы Канна не вернулась в полицейскую машину не только в ближайшее время, но и вообще.       От части он даже радовался той драме, что произошла там, ведь это настолько заняло мысли всех присутствующих, что они напрочь забыли о том, что Канна подозреваемая и что нужно вернуть её полицейским под арест после проведения ритуала.       Отец наверняка будет в ярости, узнав, что замок подвергся такому разрушению, но зато это даст Кёнилю время найти для Канны алиби. У него был на примете человек, который ему в этом поможет.       Кёнилю с Канной удалось незаметно проскользнуть через практически всю территорию академии к зданию общежития персонала замка.       — Не лучше будет вернуться? — шёпотом спросила Канна и по велению брата присела, спрятавшись за куст. Из здания выбежало пару человек, для которых дети директора оказались незамеченными.       — Нет, — Кёниль фыркнул, схватил сестру за руку, и они вошли в здание.       Оказавшись в главном холле, Кёниль убедился, что здесь нет как в их общежитии коменданта, и только потом, более смело, оглядел три коридора — напротив, справа и слева.       — Зачем мы здесь? — Канна сжалась, понимая, что никто из учителей за неё заступаться не будет, если их поймают.       — Т-ш-ш-ш, — прошипел парень и потащил Канну по правому коридору.       В этом здании не было нагромождения пафоса, как в общежитии для студентов, однако бедным назвать это место нельзя было. Кёниль останавливался у каждой двери, читая табличку, гласящую, кто проживает в данной квартире.       Они всё дальше продвигались по коридору и один раз позади них даже открылась дверь. Кёниль замер, закрывая собой сестру, но человек, вышел и, заперев дверь, ушёл в сторону главного выхода.       «Повезло», — выдохнул парень. Он не разглядел кто именно это был, но будь это кто-то из Ли, глядишь и помогли бы, вместо того, чтобы отдать детей, нарушающих порядок и закон, полиции.       Так, крадучась, они дошли до развилки, где встречались те самые правый, левый и средний коридоры. Чуть глубже по левому Кёниль наконец остановился у одной из дверей подольше.       Парень огляделся по сторонам и приложил ухо к двери, прислушиваясь.       «Садовник. Чхве Чжуён» прочитала Канна на табличке.       Кёниль постучался и спустя минуту в приоткрывшейся двери появилось смуглое усатое лицо мужчины примерно за сорок.       — Ах, это ты, Кёниль, — нисколько не удивился мужчина и открыл дверь шире, пропуская гостей к себе. — И Канна с тобой?       Канна насупилась, стараясь хоть как-то прикрыть наручники на своих запястьях. Садовник хоть и заметил их, но промолчал.       Чжуён пригласил их в небольшую, но уютную квартирку. Пахло здесь землёй и травами, а вдоль стен стояли полки с рассадой и какими-то причудливыми цветами. Канна невольно засмотрелась на один из горшков.       — Проходите, не стесняйтесь, — проговорил Чжуён, указывая на два кресла возле небольшого столика. — Чай будете?       Кёниль окинул взглядом садовника. Тот выглядел расслабленным и дружелюбным, словно их визит был самым обычным делом.       — Чай будет в самый раз, — ответил Кёниль и, усадив Канну в кресло, обратился к садовнику: — Вы обещали помочь мне, рассказать про алиби. Сказали, что знаете человека, который подтвердит его.       Канна вздрогнула, почувствовав на себе пристальный взгляд. Она обернулась и удивилась, увидев ещё одного мужчину в дверях кухни. Тот слегка поклонился.       — Буду рад помочь, — проговорил он, пройдя к ребятам и садясь на кожанный диван, напротив.       — Мы, кажется, где-то виделись? — уточнила Канна.       Кёниль почувствовал себя лишним.       Садовник слушал внимательно, хоть и пошёл на кухню заваривать чай.       — На празднике, — кивнул мужчина и протянул руку Кёнилю. И брат, и сестра обратили внимание на бронзовое кольцо с гравировкой клана Ли на пальце.       Чхве Чжуён вернулся с подносом, на котором стояли три чашки и небольшой чайник:       — Вы должны быть готовы ответить на любые мои вопросы и предоставить мне любую информацию, которая может мне понадобиться, — он разлил чай, и аромат трав наполнил комнату. — И помните, никаких секретов. Только так мы сможем добиться правды.       — Ну что ты, — снисходительно улыбнулся незнакомец Ли. — Не запугивай ребят по чём зря.       Кёниль почему-то чувствовал напряжение, витавшее между этими двумя мужчинами, скрываемое за личиной вежливости.       — Ты совсем не можешь меня вспомнить? — поинтересовался мужчина Ли. Канна покачала головой, внимательно вглядываясь в его лицо. — Ты вообще знаешь почему ты здесь?       Канна снова покачала говой и посмотрела на брата, ведь это именно он её сюда притащил.       — Канна, этот господин, — Кёниль кивнул на мужчину с кольцом клана Ли, — поможет тебе с алиби. Он тот, кто может подтвердить, что у тебя не было и шанса отравить Хару в тот момент, когда ты отходила от нашего стола.       Канна уставилась на мужчину, пытаясь вспомнить хоть что-то. В голове была полная каша, но уточнение про какой именно момент пойдёт речь немного прояснило ситуацию.       Канна начала вспоминать с кем общалась в тот момент, после речи отца и поняла, что таких много. Этот мужчина был одним из тех, кто поздравлял её с днём рождения? Тогда чем он важнее десятка прочих? Почему именно он может ей помочь? Канна напрягла память.       — Я помню, — вдруг сказала она, всматриваясь в лицо мужчины. — Вы были на празднике. И вы… кажется благодаря вам удалось избавиться от журналистки?       Мужчина улыбнулся и кивнул.       — Я и сам, признаюсь, журналист, но не буду брать это на свой счёт. Просто я, пожалуй, более… расположенный к вашей семье. Я был последним, кто говорил с тобой, ну как… скорее я общался с другой женщиной, которая хотела взять у тебя что-то вроде интервью. В любом случае, я видел тебя последним, когда младшая госпожа Хару тебя забрала. Этого будет достаточно, чтобы снять с тебя подозрения.       Знал бы я раньше, что мой допрос может быть так важен, явился бы давно к директору Джунхо. В любом случае наслово мне могут не поверить, хотя… ваш отец с его-то даром в подтверждении не нуждается.       — Полиция может его не допустить к вашему допросу, — напомнил Кёниль. — Он вроде как заинтересованное лицо.       Журналист задумался.       — Ничего, ничего, — покачал мужчина Ли головой. — На крайний случай, помимо твоего отца есть и обычные детекторы лжи, — он подмигнул Канне. — К тому же не просто так именно я здесь. И не просто так я упомянул ту, другую, журналистку. Вы если её увидите, если вдруг ты, Канна, её запомнила, дай мне как-нибудь знать, хорошо?       Канна неуверенно кивнула.       Кёниль выдохнул с облегчением. Он знал, что этот человек — их единственный шанс. Он посмотрел на садовника, благодарно кивнув. Чжуён лишь загадочно улыбнулся, словно знал больше, чем говорил. Игра началась, и в ней было много неизвестных.       Канна тоже облегчённо вздохнула. Кажется, удача повернулась к ней лицом. Но что-то все равно не давало ей покоя. Слишком уж гладко все складывалось. И этот журналист… Что-то в его взгляде настораживало.       — И все же, почему вы решили нам помочь? — Канна не могла сдержать своего любопытства. — Ведь вы могли просто промолчать.       Мужчина усмехнулся, отпивая чай.       — У меня свои причины, юная госпожа. Не всё в этом мире измеряется выгодой. Иногда просто хочется помочь тем, кто попал в беду. К тому же, ваша семья… довольно влиятельная. Лучше иметь таких союзников, чем врагов.       Кёниль нахмурился. Он не верил в альтруизм. Особенно в мире интриг и власти. Но сейчас им нужна была эта помощь, и он не собирался копаться в мотивах этого человека. Главное — спасти Канну.       — В любом случае, мы благодарны вам, — сказал Кёниль, поднимаясь с кресла. — Нам пора идти. Не хочу злоупотреблять вашей добротой.       — Мы ещё увидимся, — напомнил о своей доле в этой сделке садовник.       Журналист кивнул, провожая детей директора взглядом. Чжуён остался сидеть, загадочно улыбаясь.       Канна чувствовала, что в этой истории еще много тёмных пятен, но сейчас у неё не было времени разбираться.       — Куда мы теперь? — спросила она едва поспевая за широкими шагами брата.       Кёниль шёл в противоположную сторону от замка или общежития. При этом он чуть ли не вжимался в живую изгородь, петляя меж кустов, росших вдоль, и редких деревьев.       — Ты хочешь вернуться в полицейскую машину? — гаркнул парень.       — Нет, — тихо ответила девушка.       В тишине и молчании они дошли до спортивного корпуса академии и Кёниль прошмышгнул в приоткрытую дверь бассейна, увлекая за собой сестру.       Это здание полицейские уже осмотрели и сейчас в нём было пусто, только иногда мимо проходил потрульный.       Кёниль провёл Канну до комнаты тренера и усадил её на диван.       — Сиди здесь, — велел он. — Тебя здесь врятли будут искать. Ну или в последнюю очередь.       — А ты куда? — Канна удержала брата, собирающегося уходить, за руку.       — Мне лучше вернуться. К тому же нужно рассказать отцу о том журналисте. Не зря же мы для тебя алиби искали.       Канна кивнула, понимая, что брат прав. Вместе им будет сложнее скрываться, а Кёнилю нужно донести информацию до отца. Она отпустила его руку, и он, быстро оглянувшись, скрылся за дверью. Канна осталась одна, чувствуя себя загнанной в угол.       Время тянулось мучительно медленно. Канна рассматривала фотографии спортсменов на стенах, стараясь отвлечься от тревожных мыслей: «Что задумал этот журналист? Почему он так легко согласился помочь? И что скрывает садовник Чжуён? Слишком много вопросов, и ни одного ответа».       Открыв дверь, Кёниль чуть не столкнулся с человеком. Он испугался и бросился было бежать, но человек задержал его.       — Стой, стой, стой, — велел мужчина и Кёниль облегчённо выдохнул, узнав садовника Чхве. — Куда это ты так торопишься? Поговорим? О том, что ты мне должен услугу.       — Услугу? Какую еще услугу? Я же отблагодарил вас за помощь, — возмутился Кёниль, стараясь уйти от темы, но Чжуён лишь усмехнулся.       — Ох, Кёниль, не прикидывайся. Ты прекрасно знаешь, о чём я говорю. Я помог тебе с сестрой, теперь ты поможешь мне. Не волнуйся, ничего сложного. Просто небольшое одолжение. Иначе, боюсь, твоему отцу станет известно о твоих маленьких приключениях гораздо раньше, чем ты планировал.       Кёниль сглотнул. Садовник явно знал больше, чем показывал. И сейчас он держал его на крючке.       — И что вам нужно? — Кёниль нахмурился. Он терпеть не мог, когда его загоняли в угол. Особенно когда на кону стояла безопасность сестры. — Я спешу к отцу. Мне нужно рассказать ему о журналисте.       Чжуён усмехнулся.       — Неужели ты думаешь, что твой отец не знает об этом человеке? Да он его лучше, чем тебя, знает. Ты лучше подумай о том, что ты мне пообещал.       Кёниль сжал кулаки. Садовник знал, на что давить. Он пообещал Чхве Чжуёну кое-что взамен на информацию об алиби. И теперь пришло время платить по счетам.       — Ладно, — сдался Кёниль. — Что вы хотите?       Чжуён улыбнулся.       — Ничего особенного, — он понизил голос, — просто небольшая услуга. Мне нужно, чтобы ты кое-что достал для меня из кабинета твоего отца. Ничего опасного, просто одну незначительную безделушку. Печать. Это должно быть тебе по силам.       Кёниль колебался. Соваться в кабинет отца было рискованно, особенно после того как он же и выкрал оттуда допросные листки в прошлый раз, да и там проходят сейчас допросы…       Его тело пробила мелкая дрожь от осознания того, во что он вляпался. А садовник наклонился над самым ухом парня и шёпотом описал ему как выглядит то, что тот должен ему принести.       — Даю слово вернуть эту безделушку директору, — садовник приложил руку к груди, как при клятве.       — Ладно, — мрачно буркнул парень и бегом направился к кабинету отца.       Садовник весело ухмыльнулся и, оглядевшись, вошёл в здание бассейна.       В коридоре у самой двери тренера по плаванию послышались шаги. Канна замерла, затаив дыхание. Шаги приближались, и сердце бешено заколотилось в её груди. «Неужели нашли?» — она прижалась к стене, готовая к худшему.       Дверь открылась, и на пороге появился знакомый мужчина.       — Снова здравствуй, — улыбнулся Чхве Чжуён и прикрыл за собой дверь. — Подумал, что тебе тут будет одиноко.       Канна смотрела на мужчину с подозрением.       Она отступила назад, пока не уперлась в стену. «Что ему нужно? Почему он здесь?» Вопросы вихрем проносились в голове, но ни одного ответа не находилось. Садовник казался ей зловещей тенью, возникшей из ниоткуда, чтобы разрушить и без того хрупкий мир. После того как она побывала в руках неуловимой бабочки, она неплохо научилась видеть зло в людях.       — Не бойся, я не причиню тебе вреда, — проговорил Чжуён, подходя ближе. — Просто хотел составить тебе компанию. И, может быть, немного поговорить.       Канна молчала, не сводя глаз с его лица. В его улыбке она видела не доброжелательность, а скрытую угрозу.       — Твой брат сейчас занят одним делом, — продолжил садовник. — И это дело напрямую касается тебя. Но я же тебе помогаю по большей части. Нужно чтобы и ты отплатила мне той же монетой. Слышал у тебя в знакомых есть сын полицейского…       Канна похолодела. Её лучший друг… Что нужно садовнику от него?       — Он ничего вам дать не сможет, — холодно ответила Канна, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Его отец и так пытается сделать всё, чтобы помочь моей семье…       Чжуён усмехнулся, качая головой.       — О, Канна, ты такая наивная. Твой брат пообещал мне кое-что взамен на твою свободу. И теперь он должен выполнить своё обещание. А ты… ты просто поможешь мне в одном маленьком деле. Найди этого парня, передай ему привет от меня. И скажи, что я хотел бы поговорить с ним.       Сердце Канны бешено колотилось. Она чувствовала, что оказалась втянута в какую-то опасную игру, правила которой ей были неизвестны. Садовник приближался. В его глазах она видела отражение тьмы, и ей стало страшно.       — Я ничего не буду делать для вас, — с вызовом произнесла Канна, пытаясь сохранить видимость храбрости. — Оставьте меня и моего брата в покое. Иначе я расскажу обо всём отцу!       Канна чувствовала, как к горлу подступает тошнота.       — О, тогда твоему брату придётся очень несладко, — Чжуён развел руками. — А я не хочу, чтобы он страдал из-за твоего упрямства. Он ведь так старается ради тебя.       Канна закусила губу. Она понимала, что у неё нет выбора. Чжуён держал в руках не только её судьбу, но и судьбу её брата. Она не могла рисковать Кёнилем.       — Хорошо, — сдалась она. — Я сделаю то, что вы хотите. Но оставьте моего брата в покое.       Чжуён довольно улыбнулся.       — Вот и славно. Я знал, что ты разумная девушка. Просто передай тому мальчику мои слова. И помни, никаких глупостей.       Он протянул девушке мобильник. Канна набрала номер Джуёна и попросила увидеться. Назначила встречу в бассейне.       После разговора Чжуён вышел из комнаты, оставив Канну в полном смятении. Она осела на пол, чувствуя, как по щекам текут слезы. Она оказалась втянута в опасную игру, и теперь ей предстояло сыграть свою роль, чтобы защитить тех, кого она любила.       Чувство чего-то нехорошего в этом садовнике возросло в десятки раз.       Тем временем такое же чувство нехорошего разгоралось у всех взрослых на территории замка. Повсюду рыскала полиция, а у кабинета директора Джунхо говорил с Ёнгом:       — Канна действительно свела рисунки Хару, — устало сообщил Ёнг другу. — Призналась, когда… я поругался с Мёнхёком…       Джунхо нахмуренно оглядел изорванный костюм главы Ли и изрезанные ладони того, но вдаваться в подробности произошедшего не собирался. Пока что.       — Это мы и так знали, — на выдохе произнёс он. — Есть и более интересная информация. Пошли в кабинет.       Джунхо повернулся к двери, но Ёнг его окликнул.       — Давай лучше прогуляемся, — глава Ли неловко почесал бровь, вспоминая разруху в зале практик. Лучше самому показать это Джунхо, глядишь и беситься меньше будет.       Они шли по коридорам и остановились лишь у поворота ко входу в медицинский кабинет. Взад и вперёд ходил Дохён. Ёнг с жалостью смотрел на сына и боролся с желанием обнять всех троих, прижать к груди и не отпускать.       — Ты что-то говорил о новой информации, — стряхнул свои мысли Ёнг, вернувшись в реальность. Кошмарную и жестокую.       — Только что закончил с опросом наследников, — Джунхо остановился у двери в зал практик, откуда слышался гул голосов, потому директор нахмурился в недобром предчувствии.       Ёнг сглотнул, предчувствуя бурю и остановился, желая закончить разговор, пока его друг не решит вылить на него всё своё недовольство по поводу разрушений.       — Есть продвижения по делу? — спросил он, стараясь скрыть волнение.       Джунхо покивал, обдумывая.       — В телефоне Ёнмина нашли фотографии с праздника. Там же можно было разглядеть и Хару уже без рисунков. Но главное другое. На одном из снимков все ребята в одну сторону смотрели. Спросив их об этом уже в третьем допросе выяснилось, что их внимание привлёк некий Ли Хосок.       — И это важная часть для расследования? — спросил Ёнг, надеясь на лучшее, но предчувствуя худшее.       — Стакан сока, в котором был яд, был от него.       У Ёнга в голове что-то щёлкнуло, и он побледнел.       — Он… сознался? — едва выдавил глава Ли.       — Нет, — Джунхо покачал головой. — Его арестовали в подозрении и готовят к допросу.       Ёнг тяжело вздохнул. Всё переплелось в один запутанный клубок. Предательство, ложь и… убийство. Ему хотелось одного — чтобы все это поскорее закончилось. Чтобы его дети были в безопасности.       В этот момент Кёниль, обливаясь холодным потом, прокрадывался в кабинет отца. Сердце бешено колотилось, а в голове звучал голос садовника: «Просто одна незначительная безделушка».       Ему удалось незаметно проникнуть в кабинет. Все было тихо, лишь слабый свет проникал сквозь щели в шторах. Кёниль, стараясь не шуметь, подошёл к столу отца и начал искать печать. Кабинет был завален бумагами, папками и различными документами.       — Господин Ли, — послышалось сбоку Ёнга и Джунхо. Оба мужчины обернулись на голос. Журналист Ли низко поклонился им. — Прошу прощения, что прерываю вас, но у меня есть к вам важный разговор. Вроде как для оправдания Канны и продвижения по делу. К тому же… в наших рядах есть крыса, прячущаяся под символом нашего клана.       Сердце Ёнга ухнуло куда-то вниз. «Крыса в клане?» — эта мысль пронзила его, как кинжал. Он посмотрел на Джунхо, и тот, казалось, разделял его тревогу.       — Что ты имеешь в виду? — резко спросил Джунхо, смерив журналиста пронзительным взглядом, но после будто опомнился и прислушался к голосам за дверью зала практик. — Пойдемте в мой кабинет, — твёрдо сказал Джунхо, чувствуя, как на него наваливается груз ответственности за безопасность своей семьи и клана. — Там мы сможем поговорить более откровенно.       Они втроём направились в кабинет директора. Напряжение в воздухе сгущалось, обещая скорую бурю.       Уходя, Ёнг бросил взгляд полный боли на старшего сына, что сидел, как и он ранее, смотря в пустоту, ожидая хоть каких-то новостей о здоровье Хару.       Джунхо видел боль в глазах друга. Он понимал, как тяжело ему сейчас. Он положил руку на плечо Ёнга, пытаясь хоть немного облегчить его страдания.       — Каждый из нас станет тенью, преследующей виновных, — пообещал Джунхо.       Но даже его слова казались Ёнгу пустыми в этой кромешной тьме.       «Где же она?» — пронеслось в голове Кёниля, когда он услышал шаги.       Он замер, прислушиваясь. Шаги приближались. Кто-то шёл в кабинет. Кёниль похолодел от ужаса. Если его поймают, то всё будет кончено. И тут ему на глаза попалась деревянная коробочка. Открыв её, парень обнаружил там то, что искал. Облегчение накрыло его словно волной.       Когда трое мужчин подошли к кабинету директора, там было уже пусто.       Кёниль бежал по коридорам, словно одержимый. Страх и отчаяние подгоняли его. Он понимал, что совершает огромную ошибку, что играет с огнём. Но ради сестры, ради её безопасности, он готов был на всё. В кулаке он сжимал завестную печать. Он украл её, но сможет ли он потом жить с этим грузом вины? И не станет ли эта печать лишь началом ещё более ужасных событий? Эти вопросы терзали его душу, не давая покоя.

***

      Хару с Аями молча дошли до берега. Девушка села на траву, наблюдая, как Аями ходит взад и вперёд, словно обдумывая что-то важное.       — Что теперь будет с Мёнхёком? Он ведь ни в чем не виноват. Это все бес… — задав этот вопрос Хару погрустнела, вспоминив обиду и разочарование в глазах брата.       — Истинная причина в другом. В слабости духа, в жажде мести. Именно эти чувства сделали Мёнхёка уязвимым. Шаман знал, на что давить, — ответил Аями, продоожая мелькать перед наследницей.       Хару поёжилась.       — Он специально злил отца и брата? — нахмурившись уточнила она.       — Да, — Аями остановился. — Ты не поняла? Во время изгнания нечисти, нужно привязать его к чему-то, на что тот падкий. В нашем случае бес был падок на негативные эмоции. Чтобы привлечь духа в зал практик, шаман накалил обстановку.       — Очень мило, рада за него, — пробубнила Хару. — Он вообще-то мою семью разрушил. И по его вине брат чуть было не стал убийцей.       — Тоже мне проблема, — фыркнул Аями.       По привычки из своего истинного воплощения он подошёл к наслденице, потоптался на месте, покружился, как зверёк и уселся на траву.       Хару рассмеялась такому поведению, особенно в этом облике.       Дух улёгся на траву и положил голову на бёдра наследницы. Хару долго смотрела в жёлтые глаза парня, на черты его лица, а после принялась перебирать его чёрные волосы.       — Теперь… — Аями задумался, глядя на розовое закатное небо. — Теперь нам нужно найти способ укрепить твою связь с миром живых. Чем сильнее твоя воля к жизни, тем больше у тебя шансов вернуться.       Какое-то время они молчали. Хару перебирала волосы парня в которого перевоплотился дух, а ветер трепал её собственные локоны.       — Почему Чонхёк? — наконец не выдержала девушка. — Ты могущественный дух покровитель. Ты можешь принимать любые облики, проникать в сны, вселяться в людей и животных, можешь иметь физическую форму или форму незримого духа… Так почему же из всех возможных людей из моего окружения ты выбрал образ именно Чона?       Аями, что, казалось, спал, открыл жёлтые глаза и зрачки сузились на нежном бледном лице наследницы.       — Это человек, которому ты доверяешь больше всего, — ответил дух.       Хару фыркнула и убрала руку от волос парня.       — Неправда! Больше всех я доверяю Мёнхёку.       Аями сел и задумался.       — Значит ты будешь доверять ему больше всего. В будущем. Я мог и перепутать. Эти времена такие сложные.       — Чушь! — обиделась Хару. — Он же Чон! Никогда такого не будет!       «Доверять Чону? Это как представить, что луна вдруг решит сменить орбиту и свалиться прямо на землю, разбив всё вдребезги». Мёнхёк — её брат, её кровь, скала, о которую всегда можно опереться. Чон же… Чон — лишь тень, мелькнувшая на горизонте.       — Ты сам себе противоречишь, — прошептала она, глядя в жёлтые глаза Аями. — Сначала говоришь, что выбрал его, потому что я ему доверяю, а потом — что я буду доверять ему в будущем. Реши уже, что ты хочешь сказать!       Аями вздохнул, словно груз вечности давил на его плечи.       Хару скрестила руки на груди, чувствуя, как внутри неё поднимается волна протеста. Пусть Аями твердит о будущем, пусть закат пылает, словно предвестник перемен, она не собирается сдаваться. Чон никогда не займет место Мёнхёка в её сердце. Никогда. Это как представить, что солнце вдруг решит отказаться от своего света. Невозможно.       Они снова замолчали. Так и сидели на траве, на берегу озера. Над ними возвышалась ива с качелью, а перед ними виднелось замершее в закате солнце.       — Ладно, — сдалась Хару. — Допустим, в будущем… теоретически… в параллельной вселенной… где собаки летают, а кошки пишут романы… я могла бы ему доверять. Но сейчас — ни за что! Тем более больше чем Мёнхёку!       — Не сердись, — Аями вздохнул и снова лег на колени девушки. — Я лишь пытаюсь помочь. И, поверь, мне виднее, кто важен для тебя на самом деле. Времена меняются, люди меняются. То, что кажется невозможным сегодня, завтра может стать реальностью.       Хару молча смотрела на закат. В оранжевых лучах солнца озеро казалось волшебным.       Пусть это будущее остаётся в той параллельной вселенной, где все возможно.       Чонхёк-Аями приподнялся, заглядывая в глаза Хару. В них плескалась буря противоречивых эмоций. Он протянул руку и осторожно коснулся щеки девушки.       — Не зарекайся, Хару, — прошептал он.       Слова эти повисли в воздухе, словно предчувствие надвигающейся грозы.       Хару отвела взгляд, её сердце билось, словно пойманная в клетку птица. Слова Аями были подобны ядовитому цветку, распустившемуся в её душе, отравляя её спокойствие и уверенность.       Она поднялась, словно пытаясь сбежать от его слов, от надвигающейся тени будущего.       — Хватит! — произнесла она, её голос дрожал, как натянутая струна. — Я не хочу ничего знать о будущем, где Чонхёк занимает место Мёнхёка. Это будущее — ложь, мираж, созданный твоими чарами! Я хочу в их мир! Хочу увидеть брата…       — Значит будем ждать, — Аями-Чонхёк встал на ноги. — Думай о нём и укрепляй связь. Стоит ему пройти мимо любой отражающей поверхности и для тебя откроется проход.       — Как это работает? — спросила Хару, взглядываясь в своё отражние на глади озера. — Здесь я могу увидеть себя. Ещё и проход через отражение?       Аями протянул девушке руку и Хару вложила свою бледную холодную ладонь в ладонь Чонхёка. Они направились вдоль берега.       — Ты слышала теорию зазеркалья? — спросил Аями.       — Мол, туда попадают после смерти все души?       — Да, — кивнул дух. — А ты сейчас в межмирье, — ни жива, ни мертва. Ты не принадлежишь никакому из миров, но можешь посетить мир живых.       — А толку? Я ничего не могу там сделать, — вздохнула Хару.       Они долго бродили по берегу озера, разговаривая обо всём на свете. Аями рассказывал о своих прошлых жизнях, о том, как духи обретают покой и как некоторым не удаётся вырваться из круговорота перерождений.       По велению покровителя Хару делилась воспоминаниями о детстве, о брате, о доме. Аями сказал, что так её связь с миром окрепнет и проход откроется быстрее.       Когда темы для разговоров у них закончились, они молча шли, держась за руки. Хару почти забыла, что она гуляет по собственному сознанию и не с Чонхёком, а с Аями в его образе.       — Здесь так хорошо, — Хару улыбнулась и, стоя у самой кромки воды, раскинула руки навстречу порыву ветра.       — Сознание для того и нужно, чтобы отдохнуть, — Аями стоял в стороне и с лёгкой улыбкой наблюдал за девушкой.       Хару опустила руки и с такой же лёгкой улыбкой посмотрела на Чонхёка-Аями.       — Моё собственное созанание создало для меня красивое и тихое место, чтобы я смогла умереть с комфортом?       Аями-Чонхёк только рот открыл, не зная, что на это ответить. Романтичный, милый момент был испорчен.       Будто ему на помощь на глади озера начали появляться круги. Сначала один-два, а потом сотни и тысячи.       Хару вытянула ладонь.       — Похоже на круги от капель дождя, — она подняла взгляд к небу, которое за всё это время не изменилось. — Но дождя нет.       — Дождь в мире живых, — сделал вывод дух-покровитель.       Особо не обдумывая, что она делает, Хару быстро зашла в воду с головой.       Открыв глаза, она оказалась за территорией замка, но у живой изгороди. Под её ногами была лужа, а с неба капал дождь. Хару не чувствовала ни холода, ни сырости. Но чувствовала жалость.       Мёнхёк сидел на мокрой листве и траве, игнорируя дождь и ветер. Мокрые волосы прядями спадали ему на глаза, вода стекала по ним и по лицу парня. Но Хару смогла отличить дождевую воду от слёз, что текли из глаз её брата-близнеца.       Его брюки были по колено сырыми и испачканы землёй, руки по локоть в грязи и уже запёкшейся кровью от порезов. «Ведь он их не обрабатывал», — пронеслось у Хару в мыслях.       Взяв себе отдых в пару минут, Мёнхёк снова принялся ошаривать землю, раздвигать траву и разгребать листья в поисках тотема лисицы. На улице уже темнело. Заканчивался третий день как Хару была отравлена.       Девушка внимательно смотрела как её брат ползал по земле и иногда вытирал с лица дождевые капли и слёзы. «Жалкий», — пронеслось у неё в голове. Тут же она подумала, что её брат таким не дожен быть, только не Мёнхёк…       Перед ней встал выбор. Как бы сильно она не хотела обнять Мёнхёка и утешить, но не могла к нему прикоснуться, а нахождение рядом с ним в таком состоянии причиняло невыносимую душевную боль. Но она могла кое-что…       По шее Мёнхёка пробежали мурашки, а руки покрылись «гусиной кожей». Это развеяло все сомнения Хару и в следующий момент листья с земли стали подниматься в воздух и облеплять голые руки парня, его торс, шею и ноги, словно одеялом укутывая его от дождя и холода.       Мёнхёк не сразу осознал, что происходит, думал это ветер подгоняет листья и они за него цепляются, как за препятствие на своём пути, а когда он понял, то начал лихорадочно оглядываться, вскочил на ноги, в волнении взглядываясь в лесную тьму, вслушиваясь в шум ветра, деревьев и дождя.       — Хару? — тихо позвал он. Ответа не получил, но перед ним взвился вихрь из листьев, что сразу же осел. — Хару! Прости меня! Я найду тотем и спасу тебя! Хару! — листья с его тела начали осыпаться. — Хару? Хару! Ты здесь?       Но Мёнхёк напрасно звал сестру. Её уже не было в лесу, не было рядом.       Хару снова была в своём сознании над гладью озера, что всё так же пестрило кругами от дождевых капель в мире живых.       — Что случилось? — девушка огляделась по сторонам. Рядом возник Аями. — Я же использовала свою силу в меньшем объёме! Почему меня так быстро выдернуло из того мира?       — Это я сделал, — спокойно сказал Чонхёк-Аями.       Хару начала закипать от гнева. Где-то там, в лесу, под дождём, в слезах и отчаянии остался Мёнхёк! Совсем один, думая, что она где-то рядом!       — Зачем ты сделал это! — вскричала Хару и топнула по воде ногой, от создавшегося волнения воды она покачнулась, но не обратила на это внимания. — Верни меня к брату!       — Ты умираешь! — лицо Чонхёка-Аями исказила гримаса ярости. Хару даже вздрогнула и отошла на шаг. — Посмотри! — дух-покровитель указал на солнце и Хару тоже взглянула. — Оно зашло больше! Оно движется к горизонту даже несмотря на то, что я отдаю тебе свои силы! Я пытаюсь тебя спасти, а ты необдуманно себя убиваешь! Своей смертью ты Мёнхёку жизнь не облегчишь!       Хару почти заплакала от обиды. Она ведь просто хотела помочь брату. Он заболеет под этоим дождём, на холодной земле…       — Верни меня в тот мир, — попросила она. — Я не буду больше использовать телекинез, обещаю.       Чонхёк-Аями развернулся и пошёл в сторону берега, ничего не ответив.       Хару пару секунд стояла в ступоре. «Да как он смеет меня не слушаться?! — думала она в возмущении. — Он мой дух-покровитель или я его пешка?!»       Девушка догнала Чонхёка-Аями и, встав перед ним, высказала своё недовольство уже вслух, требуя подчинения ей как наследнице.       — В том-то и дело! — рявкнул в отчвет Аями-Чонхёк. — Я твой дух покровитель и обязан тебя защищать! Я не справился с этим однажды и сейчас делаю всё, чтобы не потерять тебя!       Он перевоплотился в свой истинный облик и, перепрыгнув через девушку, убежал к берегу, поднялся на холм и вскоре за ним и скрылся, оставив Хару печально и обиженно глядеть себе вслед.       Хару осталась стоять посреди озера. Ярость утихла, оставив лишь горький осадок разочарования и страха. Она чувствовала, как солнце, символ её жизни, клонится к закату, и этот его свет не приносил тепла.       В отчаянии Хару медленно побрела к берегу, её шаги оставляли за собой круги на водной глади. Она вновь присела на траву у берега озера, обхватив руками колени, и невидящим взглядом уставилась на горизонт, где небо сливалось с озером в единое целое.       Вдали показалась фигура. Хару пригляделась. Аями, уже в облике Чонхёка, медленно возвращался к ней. В его глазах читалась вселенская усталость и тихая мольба о понимании. Он протянул ей руку, не говоря ни слова. Хару вложила свою ладонь в его, чувствуя тепло, пусть и призрачное, ненастоящее.       Аями-Чонхёк вновь подвёл Хару к воде.       — Мы в мир живых? — снадеждой спросила Хару.       — Но не к твоему брату.       Хару согласно кивнула. Если что она как-нибудь с ним пересечётся. Сейчас главное было не спорить с покровителем.       Третий раз войдя в воду, она вышла в здании бассейна и не успела подумать «почему здесь?» как её привлёк разговор Канны и уже знакомого паренька, кажется, друга Канны, того самого сына полицейского.       — Ты сможешь снять их? — Канна вытянула руки в наручниках вперёд.       Она и Джуён сидели на краю пустого бассейна, свесив ноги в эту мраморную яму. Их голоса эхом отражались от пустого помещения. Свет был выключен, только пламя от нескольких свечей плясало на светлых стенах.       Хару подумала, знай она устройство этих железных штук, то телекинезом смогла бы открыть замок, но, встретившись с осуждающим взглядом Аями, поняла, что эта идея плохая. Лучше об этом не думать…       Джуён покачал головой в отрицании. Оба замолчали, смотря на пляшущие тени от огня на стенах.       Канна сделала было вдох, чтобы что-то сказать, но виновато опустила взгляд и не решилась ничего произнести.       Джуён внимательно смотрел на неё.       Хару прошла к противоположному краю бассейна и тоже села, наблюдая за этими двумя.       — Сильно болит? — заговорил первым Хан.       Канна удивлённо подняла взгляд, и парень кивнул ей на стёртую кожу на запястьях. Дочь директора кивнула. Они пару секунд смотрели друг на друга. Хару даже была готова, что те пцелуются, но Джуён первым отвёл взгляд и взял руку Канны в свою, поглаживая её ладонь.       — Я не считаю, что ты виновата, — признался Хан.       Канна поджала губы и из глаз её потекли слёзы.       Хару даже глаза закатила: «Полицеские тупицы! — мысленно возмутилась она. — Как этот нытик, по их мнению, могла меня пытаться отравить?!»       — Прости, — прошептала Канна. Джуён растерянно заморгал и наклонился, чтобы видеть её опущенные глаза. — Прости, что бросила тебя в свой день рождения…       Она разревелась ещё сильнее, а Джуён словно укутал её своими объятиями, прижал к себе и погладил по плечу.       — Я не сержусь, — заговорил он, когда Канна немного успокоилась. Хару в это время обходила мраморные статуи, разглядывая их. Наследница обратила внимание на парочку и подошла ближе. — Но подарок ты получишь! Не зря же я его готовил!       Он хихикнул, стараясь подбодрить подругу, но Канна улыбнулась довольно кисло.       На улице простой дождик сменился на грозу и ураган. У ворот, где третий день академию пытались взять штурмом родители студентов и пресса, начался переполох. Все начали прятаться по машинам, а те, кто приехал на такси, просились в «гости». В замок никого по-прежнему не пускали.       Послышался гром, и вспышка молнии на секунду осветила мрачное здание бассейна через узкие окна у са́мой крыши.       Канна и Джуён, словно два мотылька, слетелись на чадящий огонек сочувствия, а Хару, словно заплутавшая душа, искала выход из этого лабиринта страданий.       — Тебя будут искать, — Джуён поднялся на ноги и помог встать Канне. — Лучше, чтобы ты сама явилась к отцу, нежели тебя здесь найдёт другой полицейский.       Джуён потащил Канну к выходу, но та упёрлась.       — Подожди! — попросила дочь директора. — Я… Что от тебя хотел тот садовник?       Хару непонимающе нахмурилась, но продолжала слушать.       — Разрешение от официального полицейского на вывоз за территорию замка любых новостей. Нужна была его подпись.       — И он поставил?! — удививлась Канна.       — Отпечаток пальца тоже считается за подпись, — пожал Хан плечами. — Пришлось смухлевать пока он спал.       — И он не проснулся?! — вновь спросила Канна.       — Ты же знаешь мою силу, — неловко замялся сын полицейского. — Показал ему интересный сон, а плюсом добавил ему лунатизма. Когда он проснётся, то будет думать, что во сне, самостоятельно понаставил отпечатков пальца по всей комнате.       Джуён вновь потащил Канну. На этот раз дочь директора не стала сопротивляться, но тихо расхохоталась:       — Да ты прям пульгассари!       Хару удостоверилась по взгляду Аями, что можно идти и последовала следом за Канной и Джуёном.       Тем временем у ворот академии, водитель фургона прессы требовал у охранников выпустить его с территории замка, тыча в бумагу о том, что все внутри фургона допрошены и отпущены.       Дождь хлестал, как плетью, по крыше фургона, заглушая все доводы водителя. Охранники, словно каменные изваяния, стояли на страже ворот, не поддаваясь ни на какие уговоры. Внутри фургона царила атмосфера напряжения.       — Ты можешь убавить силу непогоды? — нахмурилась журналистка с серебрянным браслетом Ли на садовника Чхве Чжуёна.       — Нет, — отрезал мужчина. — Этот дождь — гарантия того, что наш отъезд наделает мало шуму.       Охранники внимательно изучали документы, проверяя каждую печать и подпись.       Журналистка нервно теребила свой серебряный браслет, чувствуя, как внутри нарастает напряжение. В голове проносились обрывки разговоров, имена и даты. «Главное — не выдать себя», — шептала она про себя.       — Ну выехали бы мы в хорошую погоду! — парировала женщина. — Какая разница? У нас есть соглашение на вынос информации с территории замка! С подписью офицера и печатью директора!       — Тебе может и ничего, но я тут как бы работаю, и мой начальник такого отъезда мне не спустит.       Наконец охранники кивнули и открыли ворота. Фургон медленно выехал на дорогу, унося с собой тайны академии и надежды на справедливость. Дождь продолжал лить, словно смывая следы преступления.

***

      Дождь стучал каплями по крыше замка, вода стекала по каменным изваяниям Аями и капли, падая, разбивались о камни. Территория на время грозы быстро пришла в покой — все работники академии разошлись по своим квартирам, охранники попрятались под крыши, а патрулирующие полицейские с недовольными посетителями по машинам или беседкам. Повезло лишь тем, кто осматривал замок.       В свете вспышки молнии показался мокрый, грязный и недовольный Мёнхёк, что растолкал охрану на парковке и оставаясь незамеченным под стеной ливня плёлся в сторону замка.       У самого входа парень остановился, поднял покрасневшие глаза на охранника и оценивающе оглядел того.       — Дай позвонить, — велел наследник и протянул ладонь.       Охранник не смел ничего сказать о внешнем виде и состоянии Мёнхёка и, подчиняясь приказу, вложил ему в руку свой мобильник.       — Я буду в зале практик через минуты три, — убито произнёс Мёнхёк в трубку, когда брат ответил на звонок. — Захвати полотенце. Три…       Наследник вернул телефон охраннику и поплёлся по территории. Если его и замечала полиция, охрана или любой другой человек, то они просто молчали, стараясь не выдавать своё искренне любопытство и настороженность.       Когда осколки захрустели под кроссовками наследника, а серость дождя сменилась на голубую атмосферу пострадавшего зала практик, Дохён накинул на голову младшего полотенце и тут же укутал его во второе.       — Где ты был, во имя Аями?! — возмутился старший, укрывая третьим полотенцем дрожащего брата. — Ну тебе и попадёт!       Дохён повёл Мёнхёка к двери, что выходила в общий с медицинким кабинетом коридор и примыкала к душевым, одновременно набирая номер отца, но после долгих гудков никто ему не ответил.       Пропустив первыми в свой кабинет главу Ли и журналиста, Джунхо дождался, когда те усядутся и, несмотря на непогоду за окном, открыл партьеры, пропуская хоть сколько-нибудь света в тёмное помещение, лишь бы окончательно не потерять сознание.       Шли третьи сутки после той злополучной вечеринки, третьи сутки, как ни Джунхо, ни Ёнг не сомкнули глаз.       И если Джунхо был на чеку и не спал, стараясь сохранять контроль над собственным замком, то Ёнгу казалось, что усни он хоть на минуту и проснётся он в ещё большем кошмаре, чем сейчас.       — На чём мы остановились? — откашлявшись, Джунхо занял своё кресло и сложил руки замком, пристально наблюдая за журналистом.       — Должно быть в прошлый раз я выпалил и ничего сам не понял и не объяснил, — журналист начал оттягивать ворот рубашки. — Я могу дать вашей дочери алиби, только… думаю, нужен полицейский рядом.       — Ты по существу говори, — с раздражением заговорил Ёнг. — Ты про предателя начал, так и продолжай про него.       — Это вроде как связано, господин, — тревожно отозвался журналист.       — Связано как верёвка с виселицей, — прорычал Ёнг.       — Подожди, — устало выдохнул Джунхо. — Позовём Чон Бао и при нём всё решим.       Джунхо нажал кнопку на селлекторе и на другом конце послышался голос главного охранника, которому Джунхо велел привести в свой кабинет генерала Чон.       В ожидании, глава Ли крутил на пальце обручальное кольцо, всматриваясь в дождь за окном. Он даже проигнорировал мелодию звонка. Джунхо же разгрёб немного на своём столе и приготовился к новому допросу.       Чон Бао ворвался в кабинет словно вихрь и Джунхо совсем не понравилось, что тот был хмурым и недвольным. Словно зверь на охоте, генерал оглядел кабинет и растерянного журналиста, а потом широкими шагами прошёл к столу Джунхо и наклонился, чуть ли не к самому лицу директора:       — Ты со мной решил шутки шутить? — сквозь зубы, брызгая слюной, рявкнул он. Джунхо обомлел, не понимая о чём речь. — Где девчонка? Где твоя дочь, я спрашиваю?       Генерал ударил кулаком по столу. Звук получился громким и будь в кабинете кто угодно из другого клана, они бы уже бледные в холодном поту выдали бы все свои тайны как на духу, но этих троих так просто не сломать.       — Что за вопросы?! — Джунхо встал и возвысился перед генералом скалой. — Ты её арестовал и спрашиваешь «где она» у меня? Это я должен спрашивать, что ты сделал с моим ребёнком!       Журналист сглотнул, понимая, что пахнет неприятностями.       Генерал Чон повернулся лицом к Ёнгу, в его взгляде читался весьма чёткий вопрос, что он задавал секундой ранее.       — Она ушла с Кёнилем, — спокойно обронил глава Ли.       — Я думал меня вызвали на её допрос, а она пропала с лица земли после твоего ритуала?! И она и её братец?!       — Ты о моих детях говоришь! — рявкнул Джунхо. — Ёнг, где они?       Ёнг развёл руками.       — Послушайте… — прокашлявшись, крякнул журналист. — Всё с ними в порядке. Я говорил с ними у садовника.       Джунхо медленно повернулся к журналисту, в его глазах плескалась буря.       — У какого ещё садовника? — обычно невозмутимый, он казался напряжённым.       Пальцы Ёнга барабанили по подлокотнику кресла, больше от интереса, нежели беспокойства.       Генерал Чон, словно вулкан, готовый извергнуть лаву гнева, прожигал журналиста взглядом:       — Что ты мелешь, писака? — прорычал он. — Эта девчонка подозревается в убийстве.       — Так я и говорю, — едва выдавил журналист. — Про алиби.       Джунхо буравил журналиста взглядом, словно хотел выжечь правду на его лбу.       — Алиби? — Джунхо скептически вскинул бровь. — У садовника? Что за бред ты несёшь? Снача про крысу в клане, потом про алиби Канны, ещё и садовника к этому приплёл!       Журналист съёжился под его взглядом.       Ёнг, словно хищник, притаившийся в тени, наблюдал за разгорающимся конфликтом. Его глаза, как два осколка льда, не выражали ничего, кроме ледяного спокойствия.       — Садовник, говоришь? — медленно произнёс глава Ли. — Интересно, с каких это пор садовники стали давать приют беглым преступникам?       Джунхо бросил на друга осуждающий взгляд. Ему казалось, что тот считает Канну невиновной, так с чего такие резкие слова?       — Писака, не трать моё время! — взревел генерал, его голос сопроводил раскат грома с улицы. — Говори прямо, к чему ты клонишь! Иначе я вытрясу из тебя правду вместе с твоей душонкой!       — В деле Канны единственный пробел на моменте, когда она отходила от стола наследников, так? — уточнил журналист.       — В её деле и без этого достоточно улик, — незначительно обронил генерал.       — Так просто я тот, кто говорил с Канной перед тем как её увела младшая госпожа Хару. Точнее я говорил с журналисткой из клана Ли.       Джунхо нахмурился, пытаясь вспомнить.       — Всех журналистов вывели из замка сразу после моей речи, — напомнил он после недолгой паузы.       — Так вот к чему это я… — голос журналиста охрип. Ему бы водички, но хмурые взгляды троих уважаемых мужчин пригвоздили его к месту. — О крысе же говорил. Я уточнил… и в списках Ли связанных с прессой не нашёл её… А браслет видел на запястье… серебрянный.       — Причём тут садовник? — спросил генерал.       — Подожди с ним, — Ёнг кивнул Джунхо. — С девочки пора бы снять обвинения. Раз уж алиби нашлось. Этот разговор будем считать за его допрос, а слова за показания.       — С радостью сниму с неё подозрения в покушении на убийство и повешу за сопротивление аресту, — гаркнул генерал. — Как только найду её… И Кёниль пойдёт по статье за помощь в побеге от правосудия.       — Твоё правосудие пятнадцатилетнего ребёнка без причины заковало в наручники, — огрызнулся Джунхо.       — Моё правосудие было ещё мягкое! Радуйся, что она провела эти дни не в камере в участке, а в машине на твоей территории!       — Я должен тебя благодарить за арест моей дочери? — директор Ли усмехнулся не веря своим ушам.       — Довольно! — рявкнул Ёнг. — Хватит этих базарных разборок! Чон Бао, твоя задача — найти детей Джунхо. Живыми и здоровыми. Арестовывать их не надо! И сними с девочки уже наручники! Как я понял, сейчас есть более интересная личость для подозрения в отравлении Хару, — Ёнг встретился взглядом с Джунхо и тот кивнул. Они ещё не успели толком поговорить об этом Ли Хосоке, но на него указывали куда более веские улики, чем на Канну. Глава Ли вернул внимание генералу: — Остальное — не твоя забота. Займись делом, а не сотрясай воздух угрозами.       Генерал Чон, словно укрощённый зверь, смерил Ёнга взглядом, полным скрытого недовольства. Он кивнул, словно проглатывая обиду, и развернулся, чтобы покинуть кабинет. Дверь захлопнулась за ним, словно выстрел, оставив в воздухе сгусток напряжения.       Джунхо, как громом поражённый, перевёл взгляд с двери на журналиста, затем на Ёнга. В его глазах плескалось недоумение, смешанное с надеждой. Слова журналиста, словно слабый луч света, пробивались сквозь кромешную тьму отчаяния, складываясь в зыбкую, но всё же возможную картину спасения Канны.       — Продолжай, — приказал Ёнг журналисту, его голос звучал хрипло, но в нём чувствовалась стальная решимость. — Расскажи всё, что знаешь. Каждая деталь может быть важна.