Судьба под арестом.

      «Что возомнил из себя этот мальчишка?!» — Чон Бао, несмотря на преклонный возраст, твёрдо вышагивал по коридору замка. С другой стороны, он прекрасно понимал своё положение. Особенно перед Ёнгом.       Да, глава Ли был заносчив и вспыльчив, груб и высокомерен, однако именно он разгребал последствия его собственных ошибок, именно он остановил войну, развязанную им — Чон Бао.       Сейчас он уже генерал, покинул пост главы клана Чон, однако отпечаток прошлых правил и ошибок никогда не сотрётся. Клан Ли не позволит это забыть. Вся страна будет напоминать об этом. И груз наказания, должность и занимаемые посты любого члена клана, будут небольшим бременем во искупление ошибок.       Сейчас он, Бао, и все его люди, хоть и выполняют возложенные на них задачи, но находятся на территории клана Ли. Вдвойне. Лес Шиями, как их убежище и академия Аями, чуть ли не как храм поклонения их духу-покровителю.       Наверняка этот Аями бродит где-то рядом. Наблюдает, анализирует. Он наготове защищать обе семьи, да и любого члена клана Ли.       И он невидим.       Конечно, только для всех, кто не Ли. Эти же видят этого духа, говорят с ним, уважают его.       «И как только дети в этих стенах не заработали себе паранойю?» — мысли Бао скакали как солнечные зайчики от плешущихся волн какого-нибудь водоёма. Ему самому начало казаться, словно, сами стены замка следят за ним.       Самому до тошноты уже хотелось закрыть это дело о покушении на наследницу. Пока. Зная состояние Хару, легко было предположить, что скоро дело переквалифицируется в убийство.       Ёнг не простит ни одного, ни другого. Да и как вообще можно было отпустить того, кто посмел покуситься на эту жизнь?!       Найти убийцу Бао был настроен решительно. Перевернёт замок вверх дном, но отыщет. Раз одна подозреваемая выбыла, то нужно опросить второго…       Джунхо в замке не позволил проводить допросы никого, кроме учащихся в академии студентов, потому-то процесс этот затянулся. С комнатами замка всё прошло бы куда быстрее, а машин было не так много. Ожидавшие допросов люди были в окружении полиции попросту выставлены на улицу. Ждали.       Благо, за эти дни удалось покончить с «пришельцами» как назвал их директор академии, и сейчас довольно медленно, но проходили допросы учащихся. Главный допрос ждал за дверью.       Единственный пустой кабинет на весь замок открыл двери впервые за долгое время лишь для офицера Хан, Канны, Хуан и Хосока. Только подозреваемые опрашивались в условиях без окон, подальше от любых ушей в необитаемом помещении замка.       Чон Бао довольно уверенно шагнул туда. Он внимательно смотрел в растерянные глаза Ли Хосока. Офицер Хан же, увидев начальника, подскочил как ужаленный и сделал пару шагов тому навстречу. Генерал осадил офицера одним жестом.       — Закончили? — спросил Чон?       — Только начали, — виновато отозвался Хан.       Генерал кивнул, хотя обычно был бы недоволен. Такая реакция не ушла и от внимания Хана.       — Хорошо, — со вздохом Бао облокотился на одну из парт в кабинете и задумался. Офицер Хан молча ждал указаний. Они обязаны были последовать, он это чувствовал. — Я опрошу нашего нового «убийцу», а ты с ребятами найди старого. Девчонка куда-то подевалась. В кабинете директора говорили что-то о садовниках, разузнай.       Офицер выслушал приказ и только после поклонился и, неожиданно для генерала, извинился.       — Товарищ генерал, Канну нашли. Сейчас девочка в медицинском кабинете обрабатывает запястья. Кожа содрана наручниками.       Бао удивлённо вскинул брови: «Не успел приказ отдать, а всё уже выполнено».       — Кто привёл и где нашли? — уточнил Чон.       Офицер разогнулся и встал ровно.       — Привёл мой сын, нашёл её в здании бассейна. Канна рассказала что-то про алиби и журналиста с садовником, но полноценный допрос не проводили. Ждали вашего приказа.       — Наручники сняли? — уточнил Бао.       — Так раны нужно было обработать, товарищ генерал, — неуверенно замялся Хан.       — Хорошо, — Чон размял шею и помял плечи. Устал. Он тяжело выдохнул и посмотрел на нового подозреваемого. Хосок смотрел на генерала. — Хорошо, — повторил Бао и хлопнул в ладоши, готовясь приступить к работе. — Отпускайте девочку. У неё действительно алиби.       Офицер Хан облегчённо выдохнул, будто не дышал всё это время. Вместе с ним успокоился и выдохнул Ли Хосок. Это не ушло от генерала Чон, и тот, с подозрением сощурился, стараясь прочитать этого парня.       Офицер Хан ещё раз поклонился и вышел из кабинета. Хосок остался наедине с генералом Чон.       Спокойствие парня, а особенно его чувство облегчения от новости, что Канна не виновна, немало озадачили мужчину. Бао даже голову склонил набок, взглядом сканируя парня.       Тот же держался ровно. Словно нерушимая скала. Ровная осанка, гордо вскинутый подбородок. Весь вид его будто вызвал на этот допрос.       Генерал нахмурился. «Слишком расслаблен для того, кого обвиняют в убийстве наследницы его же клана», — подумалось Чону. Всё так же тяжело ступая, он подошел к стулу, на котором минутой ранее сидел офицер, но не сел. Встал рядом, руками опёрся о спинку, продолжая глядеть на подозреваемого.       Тридцать секунд, которые показались Хосоку минимум часом. А после Чон Бао взял со стола досье на парня и полистал бумаги, изучая.       Первые полчаса прошли в стандартной форме: вопрос — ответ. Так генерал «знакомился» с человеком перед ним, оценивая, может ли он быть потенциальным убийцей, или же это очередная ошибка.       Ответы Ли Хосока, его рассказ о самом себе и своей жизни полностью совпадали с тем, что было написано в личном деле:       Имя — Хосок. Возраст — 20 лет. Оба родителя живы, здоровы. Учится на факультете Лефанор, 6 курс.       Клан Ли. Чистокровный Ли, как было ярким оттенком голоса выделено самим парнем. «И к чему акцент именно на этом?» — задумался на мгновение генерал.       В академию не переводился, учится тут все пять с небольшим лет с обеспечения родителей. «Богатых», — поставил для себя галочку Чон. Других в целом мало водилось в этих стенах.       Средний бал по учёбе, дисциплинарных взысканий нет. Даже в отношениях не состоял ни разу. На вопрос генерала о причине ответил коротко: «Влюблён с детства». На вопрос «В кого?» парень поначалу удивился и уставился с таким выражением, мол, не ваше дело, но генерал велел отвечать следствию. Сдавшись, Хосок признался: «В Хару…»       «Ага!» — зацепился за это Чон. Даже улыбка налезла на лицо непроизвольно. Но он решил пока отложить эту информацию. Сначала решил дать парню привыкнуть и расслабиться. Хотя… Тот кажется и не был напряжён.       Допрос продолжался в спокойном русле.       Хосок рассказал о своей семье: отец начинал с рейнджера, а сейчас держит свои заповедники не только по стране, но и за рубежом. История интересная. В молодости родителей, мать парня была ярой защитницей природы, вот и была у них «война». То в заповеднике все таблички краской обмазаны, чтобы люди туда не совались, то жалобы массово приходят. А мать Хосока в ответ запирали в участке за вандализм. Так и познакомились. Поговорили. Влюбились.       И у матери, и у отца были силы класса C (природные), в результате родился Хосок, унаследовав зоопатию — способность воспринимать чувства, в особых случаях, слышать мысли животных. «Дитя истинной любви» так Хосок процитировал одного из своих родственников на тему собственного появления на свет.       Знал Чон Бао одного такого… Недавно тот самый истинный ребёнок, дитя чистой любви, выставил его и нагавкал. «Ну и мерзость», — вспомнил генерал высокомерные крики главы Ли о том, что он избранный.       — А сам ты как влюбился? — Чон Бао начал осторожно подступать к нужной ему теме. — В свою наследницу.       — Много общих мероприятий мы посвящали, а её голубые глаза так и манили окунуться в их глубину и уйти на дно.       «Ты уже на дне», — подумалось генералу. У парнишки напротив ещё молоко на губах не обсохло, а он рассуждает о глубоких чувствах с пятнадцатилетней девочкой… Сам только перешагнул порог совершеннолетия… «А ведь он говорит в прошедшем времени, — вновь подумал мужчина. — Ещё раньше? Мерзость».       Такими темпами у него откроется непереносимость людей клана Ли.       — На каких это мероприятих ты тонул во взгляде маленькой девочки? — генерал сглотнул неприятный ком в горле. — Не рановато ли заглядываться и задумываться о любви? Особенно к наследнице своего же клана.       — Мы живём в одном лесу, в одном городе и на одной улице. Да, из-за работы родителей я много разъезжал тут и там, но каждый раз меня тянуло в мой дом, где совсем рядом резиденция господина Ли и где слышится её мелодичный голос. Я знаю Хару всю её жизнь и наблюдал как она растёт. Вы знали, что она танцует? — генерал слушал и продолжал хмуриться. — Она выступала несколько раз на разных мероприятиях и её движения всегда выверенные, плавные и аккуратные.       — С детства был сталкером собственной наследницы? — генерал не удержался от того, чтобы не съязвить. Этот мальчишка ему был противен, вот яд и хлынул с языка наружу.       — Я не вижу в ней её статус, генерал, — холодно продолжал Хосок. — Я вижу в ней прекрасную девушку, хрупкий нежный цветок, настолько хрупкий, что тронь… и она рассыпается в руках пеплом…       Он замолчал. И генерал ничего не мог ответить. Это и происходило. Хару сейчас и была тем самым цветком, что таял на глазах.       — Ты ревнивый человек, Хосок? — этот вопрос показался таким же неожиданным, как и то, что генерал впервые обратился по имени.       — Думаете я из ревности решил убить её? — парень вскинул одну бровь. — Вам должно быть известно какое место в нашем клане занимает верность и преданность. Особенно к главенствующей семье.       — Ты сам сказал, что не видишь в Хару наследницы, — парировал Чон.       — Я не стал бы её убивать. — Хосок нахмурился и голос его стал твёрдым, хотя до этого он был расслаблен, почти мяукал. — Несмотря на подозрения в мою сторону, я никогда не посмел бы причинить ей вреда. Я лишь попросил угостить её соком. Для неё это обернулось смертью, а для меня обвинениями в её убийстве. Я наверняка и сам должен винить себя в случившемся. Если же она не выживет, то имею право на существование я? Каким будет моё бытие без неё, генерал?       Но Чон Бао его слова не слышал. Он зациклился на невинно брошенной фразе, зацепился.       — Ты не сам передал ей сок? — уточнил генерал.       Хосок сидел хмурый и теперь ещё раздражённый, ведь порыв его души так просто проигнорировали. Он изливал всего себя, каялся в вине и кляся в верности и чувствах, а тут… холодная полицейская тактика и ничего душевного.       — Я попросил прислугу, — бесцветно обронил Хосок. — Поймал их официантку и попросил об одолжении.       Чон Бао погрузился в прострацию: «Мы же опросили всю прислугу. Никто и слова на обронил об этом». Мужчина исподлобья взглянул на парня.       — Опознать сможешь? — спросил он. — Пальцем указать.       Хмурые морщинки на лице парня разгладились. Он только кивнул и тут же генерал набрал в телефоне номер и велел подготовить всё и всех к опознанию.       Генерал сбросил вызов, когда его собеседник что-то ещё говорил. Не дослушал. Для своих восьмидесяти лет Чон Бао довольно проворно вскочил, воодушевлённый новой зацепкой в деле, велел и Хосоку подниматься.       Вместе они прошли по коридору мимо зала практик, отворотки к медицинскому кабинету, где всё это время словно тень находился Дэн. Они прошли в главный холл, где навстречу генералу выбежал один из его подчинённых.       — Всё готово? — бесцеремонно спросил генерал, не интересуясь виноватым видом полицейского и его спешкой.       — Прошу прощения, генерал Чон, — младший склонил голову и его вид стал ещё более виноватым. Он говорил задыхаясь, потому что бежал. — Возникли некоторые трудности…       Хосок с интересом склонил голову, наблюдая. Генерал же помрачнел.       — Я спрашиваю, всё ли готово к опознанию? — грубо выпалил Бао и его старческая кожа на лице затрепетала от гнева.       — Будет готово утром, — со стороны послышался голос. Все трое обернулись. Из коридора вышел директор Джунхо, под глазами которого были видны синие следы его работы и стресса. — Уже поздно для таких процедур. Весь замок погружается в сон. Даже небо успокоилось.       Все перевели внимание на окна, за которыми царил уже ночной мрак и сырость после дождя.       — Мальчик тоже идёт спать, — Джунхо не дал и шанса генералу возразить на свою первую реплику. Ошараш одним и другое станет менее важно.       — Он подозреваемый, — генерал сощурился, на что директор только улыбнулся.       — Я не позволю больше держать детей в наручниках в заточении, пока их вина не будет доказана хотя бы на девяносто процентов.       Джунхо кивнул Хосоку, подзывая к себе, и парень, колеблясь, взглянул на генерала. Бао в лице не изменился, но если бы тут был Менхёк или Ёнмин, они без труда могли бы сказать, как сейчас тот зол, вот-вот крышу сорвёт как у закипевшего чайника.       Вот, что значит статус в этой стране. Хосок возгордился. Генерал Чон потерял свой статус. Он на чужой территории. Здесь у него нет власти, даже глядя на то, что он представитель закона. Хосок уверенный в своём покровителе в лице директора академии, отошёл от генерала и встал подле Джунхо.       — Считай меня злодеем, — вновь нарушил тишину голос директора. — Но я не позволю больше издеваться над детьми. Не в моём замке.       Генерал ничего не ответил. Директор же пожелал полицейским спокойной ночи, прошёл мимо и через главный вход покинул академию. Хосок последовал за ним.       На улице к Джунхо подошёл другой полицейский. По лицу директора было видно, что тот не рад был его видеть.       — Нужен ключ, — сообщил мужчина в форме. Джунхо непонимающе нахмурился, и тогда полицейский махнул в сторону замка. — От башни, на двери которой висит замок.       Тяжёлый вздох директора и тихую усмешку Хосока, полицейский принял с подозрением.       — Ты идиот? — не выдержал директор. — Там замок висит не в качестве декорации. Башня закрыта много лет и является частью наследия моей семьи и главенствующей. Нечего там делать посторонним. Особенно Чонам.       Джунхо спокойно высказал это всё и, не дожидаясь ответа, пошёл по своему старому маршруту. Хосок за ним.       Парень пять лет провёл на этой территории и был наслышан о правилах, касаемых этой башни, читал её историю и слушал рассказы и теории о том, что там до сих пор существует призрак Хаджин-Рапунцель.       За все пять лет, что Хосок учился здесь, никто и никогда не смог посетить башню. Всегда на двери висел замок. И всегда директор был крайне недоволен если хулиганы пытались туда проникнуть.       — Здание заброшено? — послышался голос полицейского им в спины. Джунхо остановился и обернулся. — По закону…       — Мне плевать на законы, — устало заявил директор. — Вы пожалеете если войдёте туда, ясно?       Он ушёл, оставив полицейского. По всей территории мелькали лучи фонариков, в замке не гас свет в окнах, хоть уроки и встали из-за расследования. Вся жизнь была сосредоточена в общежитии студентов и персонала.       — Ломай, — холодно бросил полицейский после шипения рации. На другом конце приняли приказ. Полицейский смотрел вслед удаляющимся фигурам.       Джунхо с Хосоком направились в общежитие студентов. В общежитие, порог которого только-только переступил бледный и взволнованный Кёниль.       Парень шёл, втянув голову в плечи, стараясь не оглядываться. Повсюду осуждающие взгляды. Они знают. Они винят. Так ему казалось.       В холле его окликнули так, что он вздрогнул.       — Кёниль, — комендант Хёджин сидел, привычно закинув ноги на стойку, листал что-то в телефоне. — Тебе лучше вернуться в комнату. А ещё лучше навестить сестру. Ваш отец тоже идёт сюда. Передали из замка.       Кёниль забыл, как дышать. «Идёт сюда?» — эта мысль его напугала. Непроизвольно он взглянул в сторону и встретился с собственным отражением в оконном стекле. Бледный, взлохмоченный, с бегающим взглядом. «Нет! — решил парень. — Сейчас нельзя». Он не был готов взглянуть в глаза отца, которого обокрал, встретиться с тем, кого обманул.       Он сжал руку в кармане в кулак. Он сжимал ту самую печать. «Хороший шанс вернуть её в кабинет», — подумалось вдруг, но Кёниль стряхнул мысль. Возвращаться туда ему было страшно. Он дважды обокрал отца. И пусть сейчас его кабинет пуст, но что если его поймают на месте? Он не был готов.       Так Кёниль стол посреди холла общежития, пялясь на своё отражение в окне. Глядя куда-то за отражение, за окно, в пустоту.       — Ты в порядке? — заволновался смотритель. — Хорошо себя чувствуешь? Ты бледный…       Только Хёджин встал было с места, как Кёниль вздрогнул и обернулся. Ему казалось, что подойди тот ближе и учует его страх, почувствует его вину. Нельзя было подходить близко.       — Я устал, — сухо обронил парень и сглотнул. — Пойду к себе.       И он дейсвительно поплёлся по лестнице. Смотрел себе под ноги и думал, что делать дальше. Ну вернёт он печать на место. Коробка от печати, деревянная шкатулка, ждала его в комнате. А что делать с допросными листами? Как полностью искупить вину если часть его собственного преступления кто-то украл? Кто-то забрал часть его личного проступка. Теперь даже не вернуть все как было.       «Но с другой стороны… — подходя уже к комнате, Кёниль вспомнил о своём козыре. — Согласится ли?»       Но то был луч надежды.       Кёниль даже немного повеселел, что ему удастся всё разрешить, потянул дверь, но та не поддалась. Пришлось искать по карманам ключ.       «Вот улажу эти проблемы и схожу к Канне, — успокаивал себя Кёниль. — Сейчас я не смогу смотреть ей в глаза». Он никому не мог взглянуть в лицо, но не признавался даже самому себе в этом.       В комнате было темно. Мгновенная радость облегчения Кёниля сменилась печалью и небольшой паникой: «На дворе ночь. Куда мог уйти Эран?»       Кёниль набрал номер друга, но телефон был недоступен. Выругавшись, парень лёг на кровать и стал думать. Он бегал взглядом по комнате, пока не наткнулся на листок бумаги на полу у двери.       Вставать и идти за ним совсем не было сил. Но любопытство было сильно.       «А что если её оставил Эран?»       Кёнилю пришлось подняться и доплестись до двери. Он сел на пол и разложил листок, читая:

«Твои небольшие секреты, спрятанные за решёткой радиатора в туалете, теперь известны и нам тоже. Тебе стоит объясниться. Если ты считаешь меня другом хоть немного, то приходи в два ночи в комнату отдыха»

      Нам. «Что это значит?» — так мало сил было у Кёниля и так много мыслей. Он сжал в руке листок и лёг на пол. Прислонился виском к холодному полу и прикрыл глаза. Прохладно. Хорошо.       Эран помог бы. Или нет? Попроси его Кёниль переместиться в прошлое, когда листки были ещё в тайнике, согласился бы Мин? Он не одобрял этой кражи. И вторую бы не одобрил.       Кёниль был готов ему сознаться и попросить помощи. Поможет ли Эран? Или сошлётся на правила клана Мин «Не вмешиваться»?       «Уже неважно», — Кёниль сосгрёб себя с пола и сел с трудом разлепляя глаза. В любом случае Эран куда-то ушёл, а ему, Кёнилю, предстояло узнать в чьих ещё руках побывали допросные листки.

***

      Пока Кёниль боролся с чувством вины в своей комнате, в комнату его сестры постучали.       Джунхо чувствовал себя так глупо и в то же время был крайне взволнован этой встречей. Он как школьник переступил с ноги на ногу и снова постучал. Только после этого приоткрыл дверь и заглянул.       И замер.       Рывком открыл дверь и вошёл в комнату. Подлетел к дочери и опустился на пол рядом.       Вокруг царил хаос. Перевёрнутые кровати, вывороченные шкафы, перевёрнутые тумбочки, скинутые вещи с полок, развороченный диван, открытая дверь в ванную, где царил тот же бардак.       Посреди этого хаоса маленькая пятнадцатилетняя девочка, что уже в немом плаче собирала вокруг себя изорванные и испорченные вещи. Собирала, прижимала к груди, жалея об утрате, и плакала. Клала вещь перед собой и брала новую.       Красные глаза, опухшие губы, перебинтованные запястья.       Она всё это время была под арестом. Всё в том же костюме со своего дня рождения. Причёска давно растрепалась. Круги под глазами были свидетелями её бессонных ночей. А сыпь по щекам, напару с россыпью веснушек — уликами её непрерывных рыданий.       Несчастья, словно зыбучие пески, утаскивали девочку в темноту стоило ей переступить порог своего пятнадцатилетия.       Сидя под арестом в полицейской машине, будучи закованная в наручники, она лелеяла мысли, что её не бросят и она вернётся в свой безопасный уголок замка.       Но стоило ей вырваться из хватки полиции, стоило убежать, чтобы спрятаться, и её ждало новое разочарование.       Всё, что она так любила. Всё, что она берегла. И в этот укромный безопасный уголок пробрались люди, вечно разрушающие и крушащие. Они навели хаос и ушли. Они разгромили комнату и скрылись.       Они изранили её душу и отвернулись.       Конечно, она была более приземлённой. В детской душе лишь копилась обида на несправедливость. Будто её заляпали. Её и её вещи. Грязные, чужие люди.       Совсем рядом появилось тепло. Родное и близкое.       Канна в ответ обняла отца и зарылась лицом в его рубашку, сжала ткань маленькими пальцами и кричала, моля так о помощи. Она плохо говорила о боли. Плохо говорила о любви. Плохо говорила о вине.       Зато плакала она хорошо.       Можно сказать, это единственное, что она действительно умела делать.       Джунхо просидел так на полу, обнимая плачущую дочь, пока та, совсем вымотавшись, не уснула.       Когда ещё у Канны теплился отголосок сознания, Джунхо взял с неё обещание, что завтра они поговорят о журналисте и о садовнике. Канна просто согласилась.       Такое простое «поговорим» было очень тёплым. Чем-то семейным. И совсем не как на допросе. Она на это надеялась.

***

      Кёниль от волнения пришёл в комнату отдыха намного раньше. Помещение было пустым. В такое время, и уж тем более в ситуации с полицией, никто и не пришёл бы просто посидеть.       Парень обошёл всю комнату отдыха покругу несколько раз. Пытался скоротать время разглядывая книги на полках, кем-то недоигранный матч в настольный футбол.       В конце концов он просто сел на диван у камина и наблюдал за пламенем.       Вскоре его веки закрылись и в сознании всплыла уже совсем другая картинка.       — Сознаётесь ли вы в краже? — спросил судья.       Кёниль, испуганный, как загнанный зверёк, оглянулся на отца. Тот стоял на месте исца.       А он?       «А я?»       Кёниль опустил взгляд вниз. Он был ответчиком. Его запястья обхватывал холодный металл.       — Сознаюсь, — ответили судье.       «Кто ответил?»       До боли знакомый голос. Его голос? Он сам ответил и не понял это?       — Вы сознаётесь в обоих кражах? — уточнил судья.       — В обоих, — отозвался этот же голос.       «Зачем? — кричал Кёниль в своей черепной коробке. — Зачем я сознался?»       — Вы приговариваетесь к лишению свободы сроком на шесть лет и…       А дальше он перестал слышать и слушать.       «Нет. Нет. Нет. Нет, — полицейские взяли его под локти и стали уводить. Но Кениль вдруг, будто стал куклой, упал на пол, ноги его подкосились. Он кричал. Нет! Нет!»       А для других шептал.       Отец оказался рядом и с размаху залепил ему пощечину. Кёниль замолчал.       — Вставай! — велел отец. Кёниль зажмурился. — Открывай глаза! Вставай! Позор! Позор семьи!       Отец начал трясти Кёниля за руку, продолжая кричать, чтобы тот вставал.       Всё было так… по-настоящему.       Кёниль открыл глаза. Его трясли за плечо и велели вставать и открыть глаза.       Встряхнув головой, Кёниль сел ровно и вперил взгляд в разбудившего его человека, ещё не до конца понимая кто перед ним.       — Я же написал, что встреча в два, — послышался мелодичный голос.       Кёниль проморгался, пытаясь вернуть сознание в реальность. Однако в голове крутилось лишь: «Хоть бы этот сон не был вещим».       — Ёнмин? — удивился сын директора. — То есть… господин Пак… что вы тут?.. уже поздно… что вы тут делаете?       Ёнмин кисло улыбнулся. Обычно он один из заводных ребят в компании, последние дни, дни после отравления Хару, Пак был сам не свой.       — Так это я тебе позвал сюда, — лисий взгляд переместился на столик.       Кёниль тоже взглянул.       Перед парнями лежали допросные листки, что ранее Кёниль выкрал из кабинета своего отца и спрятал в замке, в туалете, за решёткой радиатора.       У Кёниля брови поползли вверх и рот открылся.       — Ну у тебя и лицо, — послышался хриплый голос со стороны.       Кениль узнал голос младшего наследника Ким.       «Ну конечно, — сразу щёлкнуло в сознании. Единственный, кого Кёниль видел сразу после того как спрятал листы. И его лучший друг. — Он не мог не поделиться».       — Господин Ким… — промямлил Кёниль.       — Мы давно перешли на «ты», — пробубнил обиженно наследник Пак.       Настроение Ёнмина упало ещё ниже. Потому-то наследники пяти кланов и держатся вместе, потому что в своём кругу у них нет статусов, а есть друзья. Никаких «господин\госпожа» если это не касается репутации налюдях, как в тот день перед началом учёбы, где Мёнхёк кланялся Соджуну. Потому что человек из его клана осокорбил наследника самого высокого. На людях. Такое не позволяется. Случись такое в пустом коридоре и разошлись бы мирно, только Канна получила бы по пятое число от своего наследника, а между Мёнхёком и Соджуном не было бы никаких «господин».       Они же с Кёнилем так давно знакомы, так должно общаются, а последнее время он вошёл в их круг общения и ему позволено было обращаться ко всем ним неформально… ну и что случилось, что всё вернулось в изначальную точку?       Опять как попугай повторять сыну директора, чтобы из его уст в неформальной обставноке не звучало никаких «господин»? Надоело…       — Я с самого начала говорил, что ты тут большая шишка и у тебя власти много, — напомнил Тэён, переводя взгляд от сына директора и кивая на допросные листки.       Кёниль растерялся.       — Я не… — промямлил Ли. — Это не то, что вы подумали.       Тэён с Ёнмином переглянулись.       — А что мы подумали, друг? — в пол голоса спросил Ким у Ёнмина.       Пак пожал плечами.       — Что подумал ты? — спросил Ёнмин у Кёниля. — О том, что подумали мы.       На пару секунд Ли потерял смысл сказанного и пытался обдумать слова наследника Пак.       А Ёнмин с Тэёном смотрели на него с подозрением и недоверием. Теми взглядами, которые Кёниль пытался весь вечер избегать.       — Наверное… — чуть слышно начал Кёниль. — Вы подумали, что я подозреваю одного из вас…       Пак и Ким переглянулись и их взгляды, вернувшиеся к сыну директора, стали презрительными.       — В убийстве Хару? — не веря своим ушам переспросил Ёнмин.       Кёниль тут же вытянулся, как струна, и замотал головой в отрицании.       — Что? Нет! — сын директора выставил руки вперёд в примирительном жесте. — Я бы не подумал такое! Я про другое!       — Про что? — морщась в отвращении надавил Тэён.       — Что… — Кёниль затих и опустил руки. — Что кто-то обвиняет Канну… должно быть…       — Кто-то из нас? — Ёнмин пальцем начал водить от себя к Тэёну. В его голосе продолжали звучать нотки разочарования.       — Нет-нет, — Тэён махнул Паку. — Кто-то из нашей компании в целом. Он же выкрал листки каждого из нас.       — Я же сказал, что не в этом дело! — на эмоциях крикнул Кёниль. Все трое замолчали. С коридора послышались шаги, и они уставились на входную дверь. Кёниль продолжил уже тише: — Мне нужно было узнать какие улики и доказательства есть в целом…       — Выяснил? — быстро спросил Пак.       Шаги приближались и становились громче. Втроём они не отводили взгляда от двери в комнату отдыха.       — Д-да, — неуверенно кивнул сын директора. — Только это уже неважно, потому что Канну оправдали.       Ёнмин вдруг улыбнулся:       — Хорошая новость.       Дверь начала открываться и Пак сорвался с места, схватил допросные листки и кинул их в пламя камина.       Кёниль вытаращился. Яркие горячие языки поглощали бумагу, оставляя лишь тонкие серые и чёрные листы пепла, что через секунду рассыпались в порошок.       В комнату отдыха вошёл комендант.       — Что вы тут втроём делаете? — Хёджин с прищуром оглядел парней. — Уже поздно. Комендантский час. Идите по комнатам.       Комендант открыл дверь шире.       Ёнмин первый гордо выпрямился и встал с дивана. Пак бросил взгляд на Тэёна и тот всё с таким же невозмутимым видом тоже встал с кресла. Оба взглянули на Кёниля, ожидая.       Сын директора тоже напустил на себя лживой уверенности и гордости, встал и все трое вышли в коридор под подозрительный взгляд старшего.       — Завтра поговорим, — Ёнмин подмигнул Кёнилю.       Они разошлись и каждый лёг спать уже с меньшим бременем на душе, чем ранее.

***

      Хару следовала за Канной и Джуёном до того самого пустого кабинета, что Джунхо выделил под допросную комнату для его дочери, а теперь уже и Ли Хосока.       Там же Хару наблюдала как Хан Джуён толкает неуверенную Канну вперёд, навстречу офицеру Хан и как мужчина удивлённо вскакивает с места.       Зато вот наследница не пошла вслед за офицером, его сыном и Канной до медицинского кабинета. Она лишь дождалась, когда те уйдут, наблюдая, как мужчина снимает наручники с дочери директора и как он же причитает о нехорошем состоянии кожи девушки, после того как его сын указал на кровавые раны подруги.       В кабинете остался Хосок один. У входа приставили другого полицейского, следить за подозреваемым, а Хару, ожидая возвращения офицера, обходила помещение, разглядывая всё вокруг, в том числе и самого Хосока, что всё время сидел, как ему думалось в одиночестве, ничего не делал.       Хару один раз даже проследила за взглядом старшего и тут же отвела глаза от бумаг перед парнем. Кроме распечатки допросов наследников и распечатанных постов и фотографий с телефона Ёнмина, на столе перед Хосоком так же лежали её собственные фото из медицинского кабинета.       Мерзко. И неприятно.       Хару предпочла не приближаться к своему телу и не видеть себя в умирающем состоянии. Ей больше понравилось её сознание — тихое, безлюдное и спокойное.       Чтобы как-то скоротать время, Хару начала «допрашивать» Аями.       — Так почему он здесь? — девушка кивнула на Хосока. — И почему в наручниках?       Аями-Чонхёк тоже взглянул на парня Ли.       — Ты же посмотрела на листки перед ним. Там всё объяснено.       Хару вспомнила увиденные фото и её передёрнуло.       — Я не вчитывалась, — фыркнула она, стараясь не вспоминать увиденное и не думать об этом.       Аями-Чонхёк скептически вскинул бровь. Хару почему-то такой жест на лице Чона не понравился. Будто тот её глупой дурой считает, недалёкой. Хару отвернулась и продолжила вышагивать по периметру кабинета, разглядывая вещи.       — Это из-за сока, — заговорил Аями-Чонхёк. — Они думают, что он пытался тебя отравить. Яд же был в соке.       Хару вздохнула:       — А ведь он был вкусным…. С персиком…       В памяти всплыл этот сладкий запах.       Тишина кабинета начала давить на уши, и девушка уже с нетерпением ждала возвращение офицера Хан. Лишь бы произошло уже хоть что-то. Самой было интересно осмелился ли этот шестигодка убить её.       Ведь он так долго ходит за ней по пятам…       Хару не особо уделяла Хосоку внимания, но тот будто всегда был где-то с ней рядом. Государственное мероприятие, где собиралась вся элита? Хосок тоже был там. Кажется, у него какие-то влиятельные родители, но Хару точно не знала кто они и чем занимаются… ей это было неинтересно, хоть отец и твердит всё время, что влиятельных и богатых нужно знать в лица и по именам.       В любом случае Хару знала Хосока. Девушка думала всё, что к тому моменту, как ей придётся использовать накопленные знания обо всех влиятельных людях в стране, то Хосок унаследует всю ту власть, поэтому нет смысла знать его родителей, если в будущем дело придётся иметь с самим Хосоком.       Да и на всех этих важных встречах Хосок подходил первый и первый заговаривал с ней. Интересовался как дела и что у Хару в жизни нового. Спрашивал по собрания кланов, какие подарки ей подарили на последний день рождения и извинялся, что сам не смог её поздравить.       Удивительно, но Хосок знал о Хару, кажется, многое, если не всё. А если о чём-то заходил разговор (в те редкие моменты, когда Мёнхёк был отвлечён и к Хару вообще мог подойти хоть кто-то) то Хосок всегда знал, как поддержать тему беседы. Несколько раз он советовал интерсные места для походов, даже знал последние новости из мира айдолов, хоть и не был похож на фаната такой музыки.       Пока Хару размышляла, сидя напротив парня, глядя на него, вернулся офицер Хан и девушке пришлось встать, чтобы полицейский не сел сквозь неё на стул.       «Наконец-то продвижение в этом скучном времяприпровождении!» — обрадовалась Хару.       Но не успел офицер начать допрос, как в кабинет вошёл генерал Чон Бао.       Начало их диалога Хару слушала и наблюдала со скукой, всё ждала самого допроса, но как только генерал обмолвился о садовнике, интерес Хару сменился, ведь о каком-то таком садовнике говорили и Канна с Джуёном.       В итоге Хару так и не поприсутствовала на допросе Ли Хосока, увязавшись следом за офицером Хан.       Офицер, а за ним и Хару вышли на улицу через оранжерею. Мужчина поёжился, ведь с приходом ночи на улице похолодало, а после дождя уж подавно. С разных уголков территории из-под крыш и навесов показывались человеческие фигуры. Замигали лучи фонариков.       Офицер Хан обогнул замок, идя по тропе к общежитию персонала академии. Хару следовала за ним тенью без света, призраком при бьющемся сердце.       По пути, офицер «подобрал» двух коллег. До здания они шли втроём, и Хару.       Вот только у самого входа, когда уже разгорячённые предвкушением, полицейские готовы были надеть наручники на ещё одного-двух человек, перед ними появился Ёнг.       Холодным взглядом и стальным голосом он велел офицеру и сопровождающим его людям убираться прочь.       — Есть приказ на задержание некого садовника, — машинально отчеканил Хан.       — Некого? — послышалась усмешка. Из-за спины главы Ли вырос ещё один мужчина — журналист. — Вы даже не знаете кого конкретно нужно задерживать?       Младшие полицейские переглянулись и устремили взгляды на офицера. Хан оставался непоколебимым.       — Их же двое? — уточнил он. В глазах мужчин напротив ответа не было. Никакой реакции. — Задержим обоих.       Хану было не до шуток. Ещё недавно он, казалось, крепко спал, но проснулся и в немом шоке сидел ещё десять минут оглядывая комнату и собственные руки.       Никогда такого не было. Никогда он не ходил по ночам. Иногда говорил, но это… это уже серьёзно.       Он с трудом оттёр краску с рук, чуть ли не кожу содрав. Комнату не мыл. Оставил на потом. Подумал, что крыша едет от тонны, свалившейся на него работы. И его решнием было утонуть в работе ещё глубже. Потому-то он и отправился к машине, назначенную главным постом сообщения, где ему передали о задержании Хосока. Хан решил сам заняться его допросом, но… что-то пошло не так.       И после этого «что-то не так» он здесь с новым поручением. И с новым препятствием…       Ёнг усмехнулся, а на лицо журналиста налезла ехидная улыбка.       — Вы опоздали, — сообщил глава Ли. — Его квартира пуста. Повторю — убирайтесь.       Хан не шелохнулся.       — Отдайте подозреваемого правосудию, господин Ли.       Ёнг расхохотался и Хару нахмурилась на охрипший от усталости голос отца.       — А кто сказал, что я схватил его? Или что знаю где он, а? — Ёнг выгнул бровь. — Что мне ещё больше интересно, так это то, как именно генерал Бао отдал приказ? В каком контексте? Он объяснил причину задержания?       — Это рабочие моменты, — вновь отчеканил Хан, начиная раздражаться, что его работе кто-то препятствует. Вот только он не мог возразить и как-то приструнить главу Ли. Это было черевато…       — Не-е-ет, — протянул глава Ли. — Просто он сам не знает кого и за что нужно задерживать.       — А вы знаете? — Хан склонил голову набок.       Хару, хоть и была бестелесной, но, наверное, по привычке, старалась держаться от людей на некотором расстоянии и не касаться их. Она слушала и наблюдала.       Все, кого она встречала выглядели… ужасно.       «Брат в отвратительном состоянии, на грани отчаяния, если не безумия; Канна измученная и измятая, с ранами и, кажется, не совсем здоровой психикой; генерал Чон злой и невыспавшийся, раздражительный и усталый; офицер Хан выжатый как лимон; отец в отчаянии и, как и Мёнхёк, на грани безумия. У всех кожа чуть ли не серая, они все будто за эти дни похудели, у каждого синяки под глазами яркие-яркие. И всё из-за меня одной?»       В какой-то степени это ей льстило.       — Это дела моего клана, — Ёнг помрачнел.       Хару же надула губы: «Что это за дела такие у папы с садовником?»       — Он оправдал вашего человека, — в голосе офицера проскользили нотки укора.       — Нет, — уголок губ главы Ли слегка поднялся, он кивнул на мужчину рядом с собой, на журналиста. — Это он оправдал Канну. А садовник наплёл интриг и скоро станет покойником.       Офицер Хан с ног до головы оглядел журналиста.       — Садовник связан с этим, — офицер не был уверен в этом на сто процентов, но решил, что уверенный тон предаст его словам оттенок того, что он знает.       Он планировал по реакции мужчин напротив понять ошибся он или оказался прав. Рассмеются — ошибся. Станут хмурыми — оказался прав.       Ёнг в лице не изменился. Журналист тоже.       — Не напрямую, — выплюнул глава Ли. — Я сам с ним поквитаюсь, Хан. Спокойной ночи.       Ёнг пошёл прямо, и троим служителям закона пришлось разойтись в стороны перед главой Ли. Журналист прошёл следом за господином.       Хару, всё это время наблюдающая, не поняла ни слова. «Жаль у меня нет силы Мёнхёка», — вздохнула девушка и, развернувшись, последовала уже за отцом.       Она в душе была рада, что папа её не видит. Она не была готова говорить с ним после всего, что узнала в зале практик во время изгнания беса. Он может и лучший стратег в стране, но в этот раз перегнул палку, и его стратегия рухнула. Он оказался не самым лучшим отцом.       Сама Хару не особо расстроилась, оказавшись на грани смерти, но, видя разочарованного брата, видя Мёнхёка в отчаянии, брошенного ей и преданного отцом… она жалела, что не может быть с ним рядом по-настоящему.       Но за папой всё равно пошла. Сначала тайны о чистоте крови; тайны об этих загадочных неуловимых бабочках; тайна о бесе, о плане подвергнуть её и Мёнхёка опасности была самой ядовитой и самой остро заточенной стрелой, что пронзила её сердце, прошла насквозь и осталась в сердце брата, продолжая отравлять его организм.       Какие ещё тайны мог скрывать отец? Хару была настроена не выпускать его из поля зрения.       — Ты и впрямь как неприкаянная душа, — Аями-Чонхёк вышагивал рядом с девушкой. — Сначала за братом, потом за Канной, за Хосоком увязалась, за офицером, а теперь и за отцом?       Хару промолчала, только пожала плечами. Её больше интересовал разговор шедших впереди мужчин:       — Так вы говорите, что уже встречались с этим садовником? — уточнил журналист.       — Не лично, — мотнул головой Ёнг. — Когда ты рассказал о той встрече с детьми Джунхо в квартире садовника, я подумал, что тот явно мутит воду. Когда Джунхо показал личное дело этого садовника я подумал, что лицо кажется мне знакомым. Ты видел, что я сфотографировал его личное дело, так? — журналист кивнул. — Я отправил фото Дживону, моему помощнику. Велел выяснить, что за тип и где я мог с ним пересечься.       Хару задумалась о том, что физически (если с её положением можно было так выразиться) может быть только в одном месте. Задумалась о том, что же за разговор с директором Джунхо она пропустила.       — Мне казалось, что ваша правая рука всегда возле вас, господин, — заметил журналист отсутствие Дживона в замке.       — Обычно да, — кивнул глава Ли. — Я от детей не отойду, а Дживон занят делами с Sonero.       Хару презрительно фыркнула на замечание о том, что папа не отойдёт от них, детей. Сам же заварил кашу, а теперь… вину так просто не загладить.       — Мне казалось, что фирма отстраивается по новой, — задумчиво припомнил журналист. — Вы же публиковали видео-заявление об этом.       Они шли по тропинке. Хару даже не задумывалась куда именно идут мужчины, просто следовала за ними и слушала.       — Сразу после совета директоров, — подтвердил Ёнг. — Возникли некоторые трудности.       Глава бросил на журналиста предупреждающий взгляд, мол, если это выйдет в люди, тому не жить. Журналист сглотнул, прекрасно расшифровав послание. И так было понятно почему глава на вдаётся в подробности с ним, даже несмотря на правило о сплетнях в сторону главенствующей семьи. Журналист профессия терпящая недоверие от людей.       — Что насчёт садовника? — вернул разговор в прежнее русло журналист.       Глава Ли загладил чёрные волосы назад. От влажности, те стали совсем непослушными.       — Дживон ответил кратко как всегда, — Ёнг достал из кармана мобильник и показал чат с помощником журналисту.       Хару быстро-быстро обогнула отца и, вытянувшись, заглянула на экран. Аями, шедший рядом, покачал головой, наблюдая за девушкой как за играющим непоседливым ребёнком.       На фотографии было множество лиц. И лишь одно обведено красным в круг. Место какое-то строгое, Хару не особо в этом разбиралась.       — Ага-а, — выпучил глаза журналист. — Действительно лицо знакомое. — Ёнг спрятал телефон в карман брюк. — Фото сделано во время суда, верно?       Ёнг кивнул в подтверждение:       — Суд против «Имуги» и Sonero.       — Там было много прессы, — журналист постучал пальцем по подбородку, вспоминая. — Лучший репортаж за год! Вы разнесли все обвинения в пух и прах, господин Ли!       — Не я лично, — усмехнулся Ёнг.       — Вашим представителем был Чхве Бенмин, верно?       — Верно, — нахмурился глава, вспоминая. — Так вот этот «садовник» его личный семейный консультант. Помощник. Как у меня Дживон, а у того ублюдка был этот.       Мужчины, а за ними и Хару с Аями-Чонхёком подошли к главным воротам. Охрана поклонилась главе Ли.       — Уезжаете, господин? — спросил старший из охраны.       — Нет, — Ёнг покачал головой. — Кто-нибудь покидал территорию замка? Например, этот человек.       Глава Ли показал фото охране. Те один за другим всмотрелись в лицо в красном кружке и покачали головами в отрицании.       Только один узнал его. Точнее одна.       — Наш садовник? — удивлённо уточнила женщина за тридцать. В глазах главы её клана читалось «Да» и нетерпение полного ответа. — С территории выезжал фургон прессы. С ними, кажется, и он был. Тогда только-только ливень грянул и было неудобно проводить осмотр. Всё сделали быстро. Да и документы были в порядке.       — Документы? — уточнил Ёнг.       Женщина кивнула.       — У них было разрешение на вывоз информации с территории, — сообщила она. — Перепроверили раза три, но печать и подпись оригинальные. Не подделка.       — Там не подпись была, — припомнил другой охранник. Ёнг выдохнул в нетерпении. — Там был отпечаток пальца. По данным — офицера Хан. Сканер высветил его профиль.       Ёнг нахмурился. Печать только у Джунхо. Как тот мог вообще кого-то выпустить? С разрешением? Да ещё и зная кого, при этом молчать слушая как журналист упоминает этого человека и как он, Ёнг, идёт по его душу.       — Женщины с ним не было? — уточнил журналист.       Ребята из охраны немного подумали.       — Из Ли была деваха, — подтвердил самый молодой охранник. — Она собственно и была журналистом, кому был выписан пропуск. Остальные упоминались как сопровождающие.       — Ясно… — померк голос журналиста.       Ёнг кивнул тому, и они вместе направились к замку. Охрана поклонилась напоследок главе Ли. Хару увязалась за отцом, а Аями-Чонхёк рядом как наблюдающий за умирающей наследницей.       — Не зря я думал, что у того ублюдка Бёнмина был кто-то за спиной, — процедил Ёнг, когда они немного углубились на территорию академии. — Сбежать решил. Ну ничего, далеко не убежит. Как его нагонят, так и бегать будет не на чем…       Какое-то время шли молча, а потом Ёнг вновь злобно забубнил:       — Понять только не могу как эта баба связана с Чхве… И как получилось, что разрешение им дали на вывоз информации… Не мог же Джунхо довериться ей просто потому что она Ли…       — Господин, — неуверенно заговорил журналист. — Вы, должно быть, забыли, но… — Ёнг встал как вкопанный, устремив испепеляющий взгляд на журналиста. Тот аж вспотел, боясь, что накликал на себя гнев господина. — Я это о том, что… она не Ли…       Вы же слышали о случаях сдачи в аренду своих опознавательных знаков? Такое часто стало происходить… Могу предположить, что кто-то подделал документы и воспользовался незаконной арендой знака Ли…       Говорю, когда я сделал её замечание на празднике по поводу того, как она с Канной обращается, то она не прижала этому абсолютно никакого значения, а ведь должна была!       — Сдохнут оба, — Его наморщил лоб в отвращении и ярости.       — Да… — на выдохе кивнул журналист. — Вот только зачем это всё нужно было ей?       — Плевать! — буркнул глава Ли. — Она такая же как ты. Журналист. Завтра всех ждёт сенсация… — на лицо его налезла жуткая улыбка. — Там-то она и выроет сама себе яму.       Тут от замка вышли две небольшие фигуры. Хару первая обратила на них внимание. Потом и Ёнг заметил. Оба узнали в них Мёнхёка и Дохёна.       — Выясни какого чёрта Хан дал свою подпись и спроси у Джунхо тоже самое.       Ёнг бегом направился к сыновьям.       Журналист пошёл в противоположную сторону.       Хару стояла в нерешительности. Ей и к братьям хотелось, и любопытство играло.       С другой стороны… «Я же знаю, как всё было, — Хару улыбнулась. — Спасибо Канне и её дружку. Они сами мне рассказали всё». Хару радостная побежала к своей семье.       Аями в образе Чонхёка остался на месте. Он проводил девушку настороженным взглядом. Так не хотел подпускать её к брату, а она всё равно вышла на него через других…       Хару и впрямь начала вести себя как неприкаянная душа. Сейчас это было едва различимо, но она уже без особой причины ходила от одного живого человека, к другому. Шла по их следу, преследовала их. Это значило лишь одно…       Одной ногой она была уже в могиле.       Аями-Чонхёк поплёлся следом за наследницей, следя, чтобы та ещё больше не усугубила своё и без того шаткое положение. А рядом с братом её мозг будто отключался, и она творила всё, чтобы добить себя и сделать Мёнхёка ещё более несчастным.       Парни, Мёнхёк с Дохёном, обернулись только в последний момент, когда рука Ёнга уже тянулась к плечу младшего сына. Тот отшатнулся, как от чего-то горячего. Все трое замерли в тишине. И Хару тоже.       Ёнг пару секунд смотрел в глаза сына, держа руку всё так же протянутой, только уже к пустоте. Стоило мужчине перевести взгляд на старшего сына, и он всё понял. Он понял, что Мёнхёк тому всё рассказал. Ёнг прочитал это в глазах Дохёна, в его отстранённости. Мужчине даже показалось, что в глазах того мелькнуло презрение. Но всего на долю секунды, а после взгляд Дохёна вернулся в привычную покорность, благодарность и сыновью любовь.       «Кажется, ещё не всё потеряно», — подумалось Ёнгу, и он опустил руку, сглотнул и покашлял, прочищая горло.       — Я должен объясниться, — по-деловому начал мужчина. — Чтобы всё прояснить я покажу вам…       — Стоп, — прервал отца Мёнхёк. Хару с Ёнгом одновременно нахмурились на хрипотцу в его голосе. Не ту, привычную, которая начала появляться у него с возрастом, а совсем другую — усталую, болезненную. — Ты выглядешь ужасно. Отдохни. Сейчас мне ничего говорить не надо. Чтобы ты не сказал я не перестану тебя винить и ненавидеть. Поговорим после выздоровления Хару. Она имеет право голоса.       Каждое слово — как ножом по сердцу. Ёнг внешне был несгибаем и непокалебим, а внутри из насоса, что качает кровь и поддерживает жизнь, вытекало топливо. Вытекало, капая с рёбер, обволакивая красным желудок и кишечник, что хотелось выплюнуть органы, отчиститься и никогда не думать, и не вспоминать это холодное «…ненавидеть».       «Как он может такое говорить? Как он может такое думать? — Ёнг чувствовал, как внутри алое топливо тихо капает с его рёбер. Кап. Кап. Кап. — И в то же время он велел мне отдохнуть? Мне? Сам-то выглядит не менее уставшим и больным!» Он чуть было снова истерически не засмеялся. Сдержался.       Но нельзя же этот разговор откладывать в долгий ящик…       — Я просто хочу разъяснить всё сейчас, чтобы потом было легче, — Ёнг сделал вдох, чтобы продолжить и в то же время не знал, как закончить эту мысль. Секунды замешательства хватило, чтобы Мёнхёк придумать ответную реплику.       «А думал ли он вообще?» Парень так быстро выпалил ответ, что Ёнгу показалось, будто это сидит в нём давно. Или… он всё же недооценивает собственного сына?       — Легче не будет, — голос Мёнхёка стал совсем холодным. А потом вдруг дрогнул: — Особенно, если Хару не поправится… Легче уже никогда не будет. Ты обманывал нас, подставил под смерть и просто… просто хочешь поговорить? Спаси Хару, а потом может быть я найду слова для этой беседы.       Или может быть тебе станет легче после её… — он не смог продолжить. На его глазах блестели в свете луны слёзы. — А следующим стану я? Вторая попытка изловить бабочку? И так пока никого не останется?       Ёнг начал дрожать. От ярости и обиды. Впервые за пятнадцать лет ему захотелось ударить сына. Ударить, чтобы тот замолчал. Но он не мог шелохнуться, не мог заставить себя даже сказать хоть что-то, объясниться, велеть сыну замолчать, закрыть рот, ведь он совсем ещё ребёнок и ничего не понимает!       — Ты ведь привык убивать, — продолжал Мёнхёк. Он выпёвывал наболевшее, словно яд из своей души, чтобы этот яд больно задел отца за живое. — Ты всё решаешь через кровь, не смотря на то, чья она. Тебе плевать на семью. Ты убил мать своими руками, а сейчас убиваешь Хару. Дочь.       Скажи мне, отец? У тебя хоть что-то в груди оборвалось тогда? Когда ты занёс оружие, когда ты нажал курок и моя бабушка, твоя мать, воспитавшая тебя женщина упала мёртвой? Хоть что-нибудь ты почувствовал?       «Заткнись… — зрачки Ёнга на выпученных от ярости и шока глазах дрожали. В голове он уже рвал на себе волосы, лишь бы не ударить сына, не заткнуть его силой. — Ты ничего толком не знаешь… Та ситуация… вынужденная… Не неси этого бреда. Замолчи»       — Ты допустил смерть мамы, — Мёнхёк заплакал. Ему хотелось закричать, обвинить отца во всём с криком отпуская боль, обрушивая её на него, но он не мог говорить громче. Боль его распирала изнутри и сейчас они были так похожи… топливо Ёнга капая с рёбер и рёбра Мёнхёка покрывающиеся трещинами от напора обиды и злости. — Может быть и она была подстроена? Эта смерть… Может быть ты ждал этого? Может быть ты нарочно выбрал в жёны ту, которой предназначалась смерть самой судьбой?       Ёнг отрывисто выдохнул. Из его приоткрытых дрожащих губ вырвался клубок пара. Он сжал кулаки. Больно. Ногти впивались в кожу, пальцы ныли от напряжения, но больно было не там. Больно было внутри.       — Признайся… Тебе нравится, когда женщины вокруг тебя гибнут? Твоя мать, моя мама и твоя жена, теперь Хару… — теперь уже Мёнхёк сквозь слёзы ухмылялся почти на грани смеха и истерики. — Может быть ты считаешь их слабыми? Избавляешься от мусора, как обычно. Ты ведь такое любишь. Только вот Хару не слаба. Она до сих пор борется за свою жизнь, держится за наш мир, и возможно за тебя…       «Он пожалеет, — но по щеке мужчины уже катилась первая слеза. Хару с Дохёном вытаращились, ведь никогда не видели, чтобы отец плакал. — Я пожалею, если хоть что-то сейчас скажу или сделаю…» Но Ёнг чувствовал, что даже если бы не сдерживал себя, то не смог бы и пальцем пошевелить. Он стоял в оцепенении. Принимая яд от сына. Ждал, когда буря утихнет.       — Оглянись, отец. Тебя все бросили. Рядом с тобой нет твоих друзей — Дживона и директора Джунхо. Когда ты последний раз говорил с Дэном? Он хоть слово тебе сказал после отравления Хару? Где бабушка и дедушка? Даже они уехали из замка… бросили тебя.       Мёнхёк наконец замолк, глотая злёзы и слюни. Глотая яд.       Ёнг не шевелился.       Мёнхёку было плевать, что он видит отца в таком состоянии впервые в жизни.       Дохён первый вышел из ступора и, схватив брата под руку, потащил в сторону общежития.       Хару сама не заметила, как у неё перехватило дыхание. Она сделала рывок в сторону брата, но в то же мгновение Аями перенёс её снова в её же сознание.       Ёнг остался стоять один, сквозь пелену слёз глядя вслед сыновьям.       «Правильно, — думал он. — Я сам воспитал его так. Я сам давал ему столько свободы и твердил, что голос ему дан не для того, чтобы молчать. Я сам стёр эти границы и внушил ему, что он главный в своей жизни, что он должен слушать только своё сердце, что он не должен больше ни на кого оглядываться, ни на статусы, ни на возраст, ни на узы. Любые узы. Но даже несмотря на это, в сердце Мёнхёка была только Хару. Только на неё он оглядывался, только эти узы нерушимы. В жизни его главный не он. Главная в его жизни сестра…»

***

      — Ты снова сделал это! — Хару топнула ногой по водной глади озера в собственном подсознании. — Я ничего даже не сделала, а ты снова вырвал меня из того мира и утащил сюда!       Аями-Чонхёк был непокалебим. Он выслушал возмущения наследницы с абсолютно отстранённым видом. Его взор был направлен на закатное солнце, что ещё немного закатилось за горизонт. Уже наполовину.       Он не справлялся, сколько бы жизненных сил не отдавал этой девушке.       — Не успела, — спокойно обронил дух-покровитель.       Хару на секунду растерялась: «Что не успела?»       — О чём ты? — Хару перевела взгляд на солнце, потому что дух всё ещё не отводил жёлтых глаз от горизонта.       — Ты сама сказала мне, помнишь?       Хару повернулась к Аями-Чонхёку, совершенно не понимая. Она нахмурилась. Её семья рушилась где-то в мире живых, а этот неладный дух мало того, что не подпускал её туда близко, так ещё и начал говорить загадками.       «Говорить загадками?» — вслух девушка лишь усмехнулась, осознав, как же ей должно быть повезло. Никто и никогда не мог поговорить с духом-покровителем. А Хару на него ругалась. Они общались как равные, как друзья или давние знакомые тогда, как в мире живых она могла бы лишь преклониться перед ним, или он склониться перед ней.       Хару пока размышляла, совсем забыла ответить. Она глядела в жёлтые глаза Чонхёка-Аями.       — Не помнишь? — дух перевёл взгляд на девушку. — Сказала, что я всемогущ, что могу менять внешность, вселяться, путешестовать по снам, видеть прошлое и будущее, и…       — Читать мысли, — закончила за него Хару.       Она ничего не сделала и, кажется, не собиралась делать. Но… думала… она, должно быть, где-то в голове держала ту самую мысль, что она может влиять на мир живых телекинезом и вполне сможет вмешаться и остановить спор брата и отца.       — Ты вернёшь меня если я пообещаю больше не?..       «Больше что?..» — задала Хару сама себе вопрос. Если она сама не знает, то как её поймёт Аями?       — Ты уже обещала не применять свою силу, — Аями нахмурил брови на лице Чонхёка.       «Наверное именно это я и хотела сказать… да!» — Хару кивнула сама себе, с надутыми губами.       — Я и не применяла телекинез, — заметила девушка.       Аями больше не смотрел на закат. Он смотрел на Хару.       — Ты хотела применить её. Силу.       — Я только думала об этом, — немного обиженно ответила девушка. — Даже не осознанно. Мысль — это не действие!       — Грань между ними крайне тонка, Хару.       — Но, — Хару невинно сложила руки за спиной и слегка наклонившись вперёд покачалась. — Ты же будешь рядом, чтобы… остановить меня.       Аями-Чонхёк тяжело выдохнул, а Хару улыбнулась, поняв, что победа за ней.

***

      Ёнг, собрав остатки сил, решительно направился к кабинету Джунхо. Он выяснит почему его друг посмел пожертвовать самым для него дорогим — репутацией, как так получилось, что он поставил свою печать на разрешении. Он сам всё выяснит. С глазу на глаз.       Да. А потом он пойдёт к дочери. Вымаливать прощение. А потом поговорит с сыновьями… Но он был решительно настроен исправить все свои ошибки.       Кабинет Джунхо встретил его тишиной и полумраком. Запах дерева, алкоголя и старых книг витал в воздухе, не тронутый вечерней прохладой. Ёнг вошёл, не стуча, и замер на пороге, увидев за столом друга его жену, а рядом шурина. За секунду «до» они о чём-то беседовали, но стоило появиться Ёнгу и оба замолчали, удивлённо глядя на главу с покрасневшими глазами от слёз и усталости, растрёпанного и… злого.       Взгляд Ёнга упал на бутылку виски на столе и два полупустых стакана. Он усмехнулся, горько и злобно, шагнул в кабинет, забрал бутылку и отпил из горла.       Виски обожгло горло. Ёнг поморщился, но от бутылки не оторвался. Ему сейчас это было нужно. Ему сейчас нужна была эта иллюзия, что он всё ещё контролирует ситуацию.       Он опустился в кресло напротив стола. Так они втроём просидели пока бутылка не опустела, а после Ёнг усмехнулся и бросил пустую бутылку на стол.       «Что же ты сделаешь, Ёнг? — усмехнулся глава сам себе. — Убьёшь сына из гнева, как убил свою мать? Убьёшь за резкие слова в свой адрес? Или, может быть, утопишь в вине, как сейчас пытаешься утопить свою совесть? А ведь Мёнхёк прав был, когда сказал, что ты приносишь смерть… Ты потерял право судить других, Ёнг. Ты потерял всё».       Тишина в кабинете стала давящей. Хуан отвела взгляд, не в силах выдержать испепеляющий взгляд Ёнга. Хёнсо напротив, смотрел прямо, в его глазах читалось нечто, похожее на сожаление.       — Где он? — хрипло спросил Ёнг, нарушив тишину. Его голос звучал чужим, словно принадлежал не ему. Хуан вздрогнула, а Хёнсо лишь пожал плечами.       — Джунхо не здесь, — ответил он спокойно.       — Это я понял… — Ёнг усмехнулся, вставая с кресла. — Он тоже сбежал от меня, как крыса с тонущего корабля?       — Не говори так о Джунхо, — резко оборвала его Хуан. — Он твой друг, и сейчас ему тоже нелегко.       Ёнг презрительно посмотрел на неё. «Друг? Друзья предают? Семья отрекается?» Он чувствовал, как ярость снова закипает в нём, готовая вырваться наружу. Он подошёл к одному из шкафов и достал целёхонькую бутылку виски, а потом он вышел из кабинета, хлопнув дверью так, что со стен посыпалась пыль.       Он решил пойти к Хару. Возможно, в её молчаливом присутствии он сможет найти хоть каплю утешения.       Мужчина решил дойти до палаты Хару по улице, обогнув замок. Но стоило ему выйти на свежий воздух, как в голове немного прояснилось — алкогольная дымка уступила место ветрам стыда.       «Да что я такое несу?! — про себя ужаснулся мужчина. — Убить Мёнхёка? Я должно быть спятил…»       Он остановился. Ветер трепал его чёрные уже засаленные волосы. По спине Ёнга прошлась волна мурашек лишь при воспоминании о словах сына. «Нет! — мужчина тряхнул головой. — Он всего лишь подросток, ещё ничего не понимает. Он же совсем недавно узнал о чистоте крови, откуда ему знать всю серьёзность предательства этой женщины?»       Но Ёнг признался самому себе, что слова сына задели его за живое. Вопрос Мёнхёка о его чувствах в тот самый момент, когда он нажал на курок и выстрелил… выстрелил в собственную мать, и та упала перед ним. Этот вопрос пробудил воспоминания, котрые Ёнг закопал глубоко в свою душу, стараясь их никогда не доставать оттуда. Никогда.       «А что я чувствовал?» — сам себя спросил Ёнг и прикрыл глаза, в мыслях прокручивая воспоминания как киноплёнку.       Ненависть. Обиду. Злость. Разочарование.       Ничего положительного.       Поэтому он тогда спустил курок.       И его мать упала перед ним. Мешком с грязью и гнилью, не иначе. Он уже не считал её матерью, не считал её даже за человека.       «Нет! — Ёнг сжал в руке бутылку сильнее. — Я не должен чувствовать за это угрызений совести! Она это заслужила!»       И Ёнг был уверен, что Мёнхёк поймёт его. Как только они поговорят…       Они обязаны были поговорить. Хотя бы из-за Хани. Волна гнева снова разлилась от затылка к пяткам: «Я убил её? Я хотел этого? Я выбрал её чтобы смотреть как она умрёт?!»       Едва дыша, Ёнг поплёлся к углу замка. Он смотрел себе под ноги, каждые два шага делая глоток горького алкоголя: «И как Джунхо пьёт его постоянно?»       Он пытался отвлечься, но не мог. Смотрел в землю, но видел смеющийся взгляд голубых глаз покойной жены, видел её нежную улыбку.       А ещё он помнил.       Помнил, как на соллаль, где он просил руки и сердца Хани, тёща, Юджин, отвела его в сторону для серьёзного разговора. Помнил, как женщина протянула ему какие-то бумаги и как он долго не мог понять, что там написано. «Медицинские отчёты?» — растерянно думал он тогда.       Юджин всё ему рассказал и показала на примере собственной матери. Тёща, тогда ещё будущая, объяснила суть болезни, которой подверглась Хани. Юджин велела главе подумать.       Но тогда Ёнг уже принял решение и не собирался отказываться от любви из-за какой-то болячки. Какой-то. «Смешно», — он хихикнул. Эта болячка как проклятие начала высасывать жизнь из Хани чуть ли не сразу после свадьбы.       Наверняка Юджин предпочла бы оставить умирающую дочь при себе, никому не отдавать. Особенно такому человеку как Ёнг. Но он бы это вытерпел. Боролся бы до последнего за благославление их брака. Но и Юджин тогда повела себя как… мать.       Ёнг ненавидел тогда даже это слово. Его корёжило. У него не было матери. Больше не было. Но именно в тот момент голос Юджин, её поступок были такими материнскими…       Глава Ли уже завернул за угол замка, прошёл немного и остановился, подняв взгляд на башню Хаджин-Рапунцель. В редких окнах мелькали лучи полицейских фанариков, слышались голоса.       Дверь в башню была отворена, а у самого входа валялся сломанный навесной старый замок. Несколько полицейских стояли у входа на улице, только осмеливаясь одним глазком заглянуть внутрь здания.       «Я же боролся! — в отчаянии думал Ёнг. — Я сделал всё, что мог, лишь бы она жила… Я молился…»       Тогда даже Аями от него отвернулся. Или попросту не смог ничего сделать… Ёнг никогда не сможет узнать правду. Не может же он спросить Аями лично?! С духом никто не разговаривает.

***

      — Значит меня никто не видит, никто не может до меня дотронуться или меня услышать, а силу я использовать могу? — уточнила Хару, когда с Аями-Чонхёком они шли уже в мире живых по одному из коридоров замка.       Аями-Чонхёк остановился, задумчиво почесал подбородок.       — В общем и целом — да. Ты вроде призрака, но с одной важной оговоркой. Благодаря мне у тебя ещё осталась связь с миром живых. Поэтому, если ты захочешь, скажем, подтолкнуть вазу телекинезом, чтобы она упала, ты сможешь это сделать. Или напугать кого-нибудь внезапно захлопнувшейся дверью.       Хару нахмурилась, пытаясь осмыслить услышанное.       — И никто меня не увидит? Даже если я буду стоять прямо перед ними?       — Почти никто, — поправил ее Аями-Чонхёк. — Обычно есть люди, обладающие особой чувствительностью к потустороннему, например, жена директора академии или Соджун, обладающие сверхчувствованием. Они могут почувствовать твоё присутствие или даже услышать шёпот. Канна могла бы увидеть твой размытый силуэт, что даже для меня остаётся загадкой как у неё это получается… Но это скорее исключение, чем правило. В основном, ты будешь невидима для обычных людей. Могла бы быть, — поправил себя дух. — Однако ситуация немного другая. Всё это на тебе не сработает.       — Даже если я захочу поговорить с кем-то из них? — Хару не унималась. — Ну, например, с Мёнхёком?       Аями-Чонхёк вздохнул, понимая, что девушка клонит к способности своего брата.       — Это сложнее. Прямой разговор не получится. Он может попытаться воздействовать на твои мысли, но это очень тонкая и ненадежная связь. Скорее всего, даже ты спишешь это на случайность или собственные фантазии.       — Тоесть что-то всё же может получиться? — Хару загорелась надеждой. Даже крошечная возможность была лучше, чем полное отсутствие. Если осталась хотя бы искра их связи, она обязана попытаться её раздуть.       — Да, шанс есть. Но не стоит возлагать на это большие надежды. Это будет как ловить ветер голыми руками, — Аями вдруг понял, что усложнил себе задачу присмотра за этой наследницей, и решил попробовать исправить ситуацию, напугав девушку. Не всерьёз, трудностями и малой надеждой. Хару такое не любила. — Мёнхёк должен быть невероятно сосредоточен, а ты — максимально сконцентрирована на передаче мыслей. И даже тогда нет гарантии, что он уловит именно то, что ты хочешь сказать. Скорее, это будет набор обрывочных образов и ощущений.       Хару на мгновение замолчала, обдумывая услышанное. Сложно, ненадежно, но возможно.       — Но ты сказал, что даже люди с нужными силами не могут меня увидеть или услышать… почему?       — Они имеют дело с потусторонним миром, Хару, — вдался в разъяснения дух, надеясь увлечь мысли Хару от идеи «поговорить» с Мёнхёком. — Ты же находишься между мирами. В зазеркалье. Ты ни жива, ни мертва. Тебя не видят ни призраки, ни люди.       — Но не брат, — вновь напомнила девушка.       Аями-Чонхёк вздохнул:       — Но не он… — удручённо пробубнил себе под нос. — Должно быть у вас, как у близнецов, невероятно сильная связь меж друг другом. Только… прошу тебя, Хару, не думай о том, чтобы как-то связаться с братьями или вообще кем-либо из мира живых. Любое взаимодействие может покачнуть установленную между мной и тобой связь и тогда ты умрёшь. И ты обещала не использовать свою силу, помнишь?       Хару только кивнула. А с другой стороны… она и не будет использовать телекинез, нужно только чтобы Мёнхёк додумался использовать телепатию, а она уже просто хорошенько постарается чтобы их связь была достаточно сильной для хоть какого-то общения.       Так они прошли ещё несколько коридоров и вышли в главный холл общежития. Хару вдруг стало как-то легко дышать. Сначала она подумала, что её телу становится легче, она выздоравливает, но потом, сама не понимая почему, отмела это предположение в сторону.       Её мысли быстро переключились обратно к Мёнхёку. Она думала о его словах отцу, о его обиде. «И где сейчас братья? — думала она. — А отец?»       — Тебя проводить? — поинтересовался Аями-Чонхёк.       Хару зажмурилась и зашипела от неловкости. Совсем позабыла, что дух читает её мысли!       Они вместе вновь ступили в коридор замка. Аями-Чонхёк шёл впереди, а Хару смотрела в спину «Чона».       — Куда тут мог отправиться папа? — с сомнением спросила девушка духа. — Тут же сплошные учебные кабинеты.       — Не хочу чтобы ты выходила из замка на улицу, — признался Аями-Чонхёк.       А вот Хару наоборот почему-то хотелось покинуть коридоры академии. «Может быть это моё воображение разыгралось? — подумала она и резко обернулась, когда в переферии уловила какое-то движение. Позади не было ничего. — Или меня накачали наркотиками в палате и это повлияло на моё сознание, — предположила Хару. Ей вновь стало как-то не по себе. Стены будто давили. Нет. Они двигались и… дышали? — Бред какой-то!»       Хару немного отстала от покровителя. А когда поняла это, догнала его и взяла Чонхёка-Аями под руку, прижимаясь хоть к кому-то, кто мог не просто её защитить, но хотя бы увидеть и услышать.       — Я постоянно чувствую на себе чей-то взгляд, — пожаловалась наследница. — Мне не по себе от этого…       Аями-Чонхёк хихикнул и в момент стал серьёзным.       — Ох, Хару, — покачал дух головой. — Это может быть кто угодно: живые, смотрящие на твоё тело, погружённое в кому; Аид, бог смерти, что ждёт твоего смертного часа и следит за событиями; мойры, что уже наготове и одна из сестёр занесла ножницы над нитью твоей жизни готовая её перерезать, оборвать; или же нечто другое… что-то, что так же как мы с тобой находится в пограничье между жизнью и смертью.       «Не самый обнадёживающий рассказ», — про себя заметила Хару, понимая, что Аями прочтёт это в её мыслях. Вслух она сказала иное:       — После этих слов мне кажется, что даже стены замка следят за мной…       Хару остановилась и посмотрела в стену рядом с собой. Если бы кто-то сейчас мог видеть её, как она стоит и пялится в стену, то, должно быть, решил, что она чокнутая. Но Хару двинуться не могла, потому что стены и впрямь будто дышали, а в прожилках камней будто текла какая-то энергия как кровь по венам. От стен будто исходило тепло.       Хару осторожно протянула руку к камню перед собой, но пальцы прошли сквозь. Это её расстроило. Та жизнь и движение в стенах манили коснуться и познать правду этого замка, а она не могла.       — Доверяй своей интуиции, Хару, — тихо произнёс Аями-Чонхёк, подойдя к девушке и беря её руку в свою. — Она не всегда тебя обманывает.       Хару вздрогнула от прикосновения. Рука духа была холодной, но почему-то успокаивала. Она благодарно сжала его ладонь и снова посмотрела на стену, а потом, будто только осознав, опустила резко взгляд: «Это же… Это же рука Чонхёка! Я держу за руку Чонхёка?!»       Эта мысль уколола девушку как оса. Она никогда прежде не сжимала в своей ладони ничьей руки, кроме семьи. Брат никогда не подпускал её ни к кому. Аями, хоть и уловил беспорядочные испуганные мысли наследницы, но промолчал и просто потянул девушку за собой по коридору.       — Замок имеет долгую историю, Хару. Он видел многое, слышал многое, пережил многое. Возможно, он просто живёт своей жизнью, которая нам не понятна. Или же это твоё состояние между мирами так влияет на восприятие, — постарался Аями-Чонхёк отвлечь девушку от её мыслей, потому что это начало перерастать в панику и паранойю.       «Удивительно! — думала Хару. А в следующий момент в её мыслях всплывало недовольное лицо Мёнхёка и его вечные угрозы сломать руку любому, кто тронет её, Хару. — Если он узнает, то будет зол…» На последнюю мысль девушка хихикнула.       Они продолжили свой путь по коридору. Хару старалась не смотреть по сторонам, но её всё равно преследовало ощущение чьего-то взгляда. Ей казалось, что она слышит шёпот, доносящийся из ниоткуда, видит тени, мелькающие в углах. Она чувствовала себя всё более и более неуютно.       Вскоре они добрались до ступенек, уходящих вверх. «Башня?» — чтобы убедиться в верности пути, наследница взглянула на духа. Аями-Чонхёк посмотрел на неё.       Естественно в замке эта башня была не единственная. Только на главный корпус академии приходилось семь башен. На самую высокую из них сейчас и поднимались Аями-Чонхёк и Хару.       Лестница вилась у внешней стены башни. По другую руку вторая стена, огораживала небольшие круглые комнаты башни. Они поднимались по узкому коридору, замедляясь лишь на небольших площадках у дверей в комнаты.       Ступени уходили всё выше. На самом верху Хару остановилась, не зная, куда идти дальше и что делать. Ёнга там не было.       Последняя комната была круглой, с высокими потолками и широкими окнами, расположенными по всему периметру, образуя практически понарамное коно без перемычек. В центре комнаты стоял небольшой стол, заваленный книгами и бумагами, а вокруг несколько кресел.       Аями-Чонхёк подошёл к стеклу. Следом приблизилась Хару и ошарашено взглянула вниз.       — Мёнхёк бы с ума сошёл! — воскликнула девушка, прижимаясь ладонями к стеклу, разглядывая маленькие фигурки полицейских на земле.       Высота поражала воображение. Любого, но не младшего наследника клана Ли. Мёнхёк высоты боялся.       Перед Хару открылся захватывающий вид на окрестности. Внизу простирался замок, окруженный лесом. Вдали виднелись горы, окутанные туманом. А ещё дальше светился Сеул.       Прямо напротив располагалась башня Хаджин-Рапунцель. Какое-то время Хару наблюдала за мельканием света фонариков в окнах башни, потом начали мелькать силуэты.       — Непорядок, — нахмурился Аями-Чонхёк.       Хару тоже забеспокоилась. Невольно.       — Что не так? — спросила она у духа.       — Башня. Она должна быть заперта. Не поверю, что господин Джунхо добровольно снял замок с её дверей.       Словно в подтверждение один из полицейских, высунувшийся из окна башни, внезапно упал, когда керпич под его рукой отвалился. Тело в синей форме несколько секунд было в полёте, а после с глухим звуком упало на газон, неестественно сложившись.       Ещё несколько маленьких фигурок у основания башни в ужасе и с криками разбежались, но уже через несколько секунд подбежали к куче мяса и начали звать на помощь.       Хару вытаращилась на развернувшуюся внизу картину.       Из окон башни послышлся приглушённый крик и в окнах промелькнуло несколько беспорядочных вспышек луча фонарика.       Четыре фигурки выбежали с криками из башни, а сильный порыв ветра захлопнул тяжёлую дверь. Двое полицейских начали тянуть на себя, пытаясь её открыть, но старания их были бесплодны.       Тут сквозь крики ужаса послышался знакомый голос. Смех.       Хару переместила вгляд на чёрную, а не синюю фигурку и обомлела.       Ёнг, её отец, стоял с бутылкой, наблюдал за смертями и ужасом и смеялся.       — Что происходит? — испуганно спросила Хару.       Аями не смотрел в обращённые на него голубые глаза. Он смотрел на темнеющую в ночи башню.       — Думаю разрешения директор не давал на обыск в той башне.       Когда Хару снова взглянула вниз, она с трудом смогла найти удаляющуюся по тропинке фигурку отца. Мужчина шёл, огибая оранжерею.       Хару поддавшись, как ей казазалось ненужной беспричинной параное, обратила внимания на изгородь-границу территории академии и вновь удивилась, что её ещё что-то способно вывести из равновесия — фигурку в синей форме медленно опутывали лианы, втягивая всё глубже в заросли живой изгороди, закрывая его тело всё больше и больше зеленью. Через минуту человек пропал, не оставив за собой никаких следов, кроме непогасшего фонарика на траве у места, где его поглотил виноградник.       — Безумие, — прошептала Хару.       Аями смотрел как на крики вокруг башни Хаджин из замка выбегают всё новые и новые люди, как на шум в окнах общежитий загорается свет и высовываются любопытные лица. Дух чувстоввал витавшее в воздухе напряжение.       Все, кто находился на территории замка в день отравления Хару, были на словно в клетке, из которой сбежать удалось лишь немногим. И Аями был уверен, что этот побег ещё аукнется всем им волной неприятностей.       Наблюдая за наследницей, дух вспомнил свои собственные слова о боге смерти и мойрах. Жизнь Хару была под арестом сестёр судьбы так же, как ещё утром под арестом полиции была Канна, так же как всего час назад под арестом оказался Хосок, так же как Ёнг был в оковах вины и отчаяния. Судьбы каждого из них сплелись в один большой клубок и зависели друг от друга. Но кто из них окажется той самой нитью, что скрепляет все остальные? Чья личность окажется всё начавшей и всё завершающей?