Первые рассветы

И почему волшебники до сих пор не изобрели зелье, что лечит душевную боль?

Уверена, оно было бы нарасхват.

Я неважный зельевар, но точно знаю, что стоит добавить в котёл:

дружескую поддержку, щепотку надежды и пару галлонов тёплого моря.

И дать настояться.

Лира

Кап-кап-кап… Бурный поток Агуаменти давно превратился в редкую капель. Каждый тихий удар очередной капли по поверхности воды отзывался рябью во всём теле. Будто задевали напряжённую струну, что густо вибрировала внутри. Кто бы мог подумать, что моя первая брачная ночь, которая должна была оказаться самой волшебной и безумно нежной, закончится вот так? Что я буду сидеть одна в жестяной ванне гостиничного номера, прячась от своего мужа, рыдая от боли и отчаяния, и поливать себя водой из палочки, словно надеясь, что она смоет расплывающиеся по тонкой белой коже сиреневые подтëки. В ушах всё ещё гудело. Между ног жутко ныло. К бёдрам, куда вцеплялись пальцы Оминиса, было больно прикасаться. Лицо, наверняка, уже опухло от слез. А прикушенная чуть не до крови губа противно саднила — я сжимала её зубами со всей силы, не позволяя себе закричать, забиться в истерике и начать вырываться из объятий. Только бесконечно повторяла про себя: «Пусть это закончится, пусть это скорее закончится». Но моему мужу было хорошо, а значит, я должна была терпеть столько, сколько нужно. Разве не так? Но выдержав самые ужасные минуты, наполненные тянущей болью и горечью несбывшихся надежд, я поняла, что не смогу повторить это снова. Оминис прав: мы не должны быть близки. Какой дурой я была, что уговорила его попробовать. Когда зимой Мракс поведал мне о своих «демонах», я не то что не поверила, скорее решила, будто он, как обычно, преувеличивает. Ведь что бы ни происходило в его душе, внешне Оминис всегда сохранял спокойствие и излучал уверенность. Для меня как человека, который мог бросаться в истерики, лить слёзы или попросту сбегать от проблем, Мракс всегда оставался примером самоконтроля. И я была абсолютно уверена, что даже если эти самые «демоны» в его голове нашепчут придушить меня, у Оминиса не дëрнется и палец. Отец, который всю жизнь относился ко мне «соответственно статусу», частенько, бывая не в духе от моего характера, приказывал пороть меня так, что я не могла сидеть неделю. Оминис же, даже будучи наследником древнего рода с сомнительной славой, никогда не был замечен за малейшей жестокостью или грубостью по отношению к девушкам. А уж с меня, своей невесты, он разве что пылинки не сдувал.

***

Было немного странно вернуться домой после экзаменов. В этом учебном году я предпочла провести все каникулы в школе, опасаясь, что поддерживаемая магией Хогвартса иллюзия спадет, как только я покину его стены. А в своем истинном виде семейству Блэков я была не нужна. За год моя милая комната, которую я знала с детства, будто бы отвыкла от меня. Да и весь дом выглядел непривычно пустым и холодным. Мы с ним стали совсем чужими за те месяцы, что я провела в школе. В этот раз никто не встречал меня на вокзале, только старый эльф-камердинер раскланялся в дверях особняка и проводил до покоев. Я решила было, что отец забыл о дне моего возвращения из школы, но обнаружив на трюмо белый конверт со знакомой печатью, поняла, что это не так. Разумеется, не было никакой забывчивости или путаницы в датах. Просто теперь, когда иллюзия милого холёного личика спала, никто из моих родственников не желал появляться на людях рядом со мной. «Свадьба назначена на среду, тридцатое…» Вот так. Без обращения, без приветствия, без поздравлений с успешным окончанием учёбы. Кратко, сухо и по делу. «… Поскольку твой жених, несмотря на традиции, не обеспокоился твоим подвенечным платьем, я счёл возможным выбрать наряд на свой вкус. Он будет ожидать тебя в гардеробной. Надеюсь, ты не слишком испортила фигуру школьными обедами, и платье окажется впору. В коробке — фата и тиара. Считай их частью приданого. Я в отъезде, вернусь накануне торжества. Только посмей вытворить что-то в моё отсутствие. Не забывай, что ты пока ещё Блэк». С нехорошим предчувствием я сняла крышку стоящей рядом коробки и, разворошив тонкую пергаментную бумагу, осторожно вытянула на свет ткань. Вуаль. Молочно-белая. Безумно дорогая на ощупь. И абсолютно непроницаемая. Гнев в миг разгорелся во мне. Вот как ты ценишь меня, отец! Так, что желаешь спрятать за самым плотным покрывалом даже в последние моменты, что я буду принадлежать этой семье. Пальцы вцепились в вуаль, сминая, раздирая её ногтями, пока не наткнулись на холодный металл на дне коробки. Только что рассыпавшие искры угольки злости остыли, накрытые волной нерешительности и недоверия. Неужели это то, о чëм я думаю? Я осторожно ощупала предмет, нежно обводя подушечками пальцев драгоценные камни. Эту вещь я бы узнала из тысячи. Не веря своим глазам, я медленно вынула из-под слоёв молочной ткани изящную тиару. Серебро, бриллианты, чёрные сапфиры — свадебная диадема моей матери. Она не являлась старинной семейной реликвией, её изготовили на заказ к венчанию, но для меня эта вещица была бесценной. Я помнила, как мама надевала её на большие балы, и как я не могла оторвать восхищëнного взгляда от маленьких звёздочек, что загадочно сияли внутри тёмных камней. И как отец лично отстегал меня по рукам, когда я с любопытством притронулась к этой красоте. Мне было шесть тогда. А через год мамы не стало. И больше некому было надевать диадему. Теперь же, наконец, она перешла в моё владение. Моё настоящее приданное: не бездушные горы галлеонов со счёта Блэков, не тряпки и туфельки, а нечто действительно важное. И, пожалуй, единственное, что вызывает тёплые чувства. Оборвав дурацкую вуаль, я бережно завернула диадему в пергамент. Окинув взглядом комнату, неразобранный чемодан, любимые мною когда-то милые вещицы, я вздохнула, решаясь. — Нетли! — Да, мисс? — с тихим хлопком эльф появилась посреди комнаты. — Уложи все мои вещи. Кроме тех, что были подарками отца. И вот это. — Я осторожно протянула ей сверток с диадемой. — Мы уезжаем.

***

Оминис, кажется, потерял дар речи, когда, получив моё письмо, примчался в Дырявый котёл, где я и заявила ему, что ушла из дома. Мракс снимал небольшую комнату в одной из гостиниц Косого переулка и явно не рассчитывал, что ему придётся потесниться. Однако свободных номеров ни в этой, ни в какой другой гостинице поблизости не оказалось: многие волшебники после окончания Хогвартса задерживались в Лондоне, рассчитывая поступить в высшие учебные заведения или найти работу в Министерстве. Оминис уверил хозяйку, что мы уже женаты и вполне можем разместиться в одной комнате. Он также попытался было наколдовать вторую кровать, но оказалось, что для неё попросту недостаточно места. Я, как могла, старалась заверить жениха, что мне не важно количество комнат и их размер, что я совершенно доверяю ему и мы вполне можем спать в одной постели. Но я понимала, что он не верит моим словам. Вероятно, потому, что я никак не могла сдержать дрожь в голосе. Не желая больше играть по тем правилам, что установил мой отец, я не собиралась участвовать в назначенной и распланированной им свадьбе, где мне отдавалась роль безмолвного и незаметного призрака — повода для торжества, но никак не его центральной фигуры. А значит, нам с Оминисом нужно было пожениться раньше. Тайком, без родственников, гостей и глупых пафосных речей. А сразу за тем — уехать. Сбежать и затеряться там, куда не дотянутся мрачный шлейф дурной славы Мраксов и хищные лапы Блэков. Я знала, что все официальные церемонии в Министерстве требуют записи за несколько дней, если не месяцев, но очень рассчитывала, что поскольку нам не нужно было пышное и торжественное празднество, для нас найдётся несколько минут в жёстком расписании. Я оказалась почти права. — О, нет-нет, на следующую неделю расписано всё вплоть до секундочки. Есть время послезавтра, в пятницу, если вы так желаете, но… — Пожилой волшебник за столом перелистывал огромный талмуд, поглядывая на нас с недоумением. — Это ведь несчастливый день. — О чём Вы говорите? — Оминис недоуменно сдвинул брови. Я же постаралась прикрыть кашлем невольный смех. А ведь правду говорят, что некоторые мужчины ничего не смыслят в свадебных традициях. Но почему-то неосведомлённость жениха меня даже умилила. — Это глупое суеверие «венчание в четверг — к досаде, в пятницу — к потере», — нашептала я ему на ухо. — Может быть тогда суббота или воскресенье? — пробормотал Оминис, окончательно выдавая свою полнейшую некомпетентность в брачных делах. — Мерлин с вами, молодые люди! В выходные не венчают! — брови служащего, казалось, скоро заползут ему на лысину. — Пятница отличный день, нас устроит, благодарю Вас! — широко улыбаясь, я поспешила отодвинуть сбитого с толку Мракса и занять его место у стола. — Ну что ж, ваше дело, — недовольно пробурчал мужчина, записывая наши имена в книгу. — По крайней мере остальными традициями уж не пренебрегайте! — Не беспокойтесь, всё в полном порядке, только со днём неразбериха вышла, простите нас! — Ну ничего, ничего, — старичок понемногу оттаивал, — понимаю, дело молодое… Только покинув кабинет, я внезапно осознала, что пожилой волшебник никак не отреагировал на моё уродливое лицо. Даже зная фамилию, он ни капли не удивился, не отшатнулся и продолжил разговаривать со мной, как с любой другой молодой девушкой. Это посеяло во мне мысль, что, быть может, мои опасения по поводу внешности и вправду излишни. — А с какими традициями у нас «всё в полном порядке»? — прошептал Оминис, когда, заказав портал до Парижа, мы покинули здание Министерства. — Для удачного брака в день свадьбы на невесте должно быть что-то старое, что-то новое, что-то голубое и что-то взятое взаймы, — весело напела я знакомую с раннего детства песенку. — И у нас всё это есть? — Разумеется, нет. У меня нет даже свадебного платья! — Меня саму неимоверно веселило то, насколько все эти вещи, казавшиеся когда-то незыблемыми столпами брака, казались теперь совершенно не важными глупостями. У меня был Оминис. И это единственное, что имело значение. — Впрочем, у меня есть мамина тиара, её вполне можно расценивать как «что-то старое». — Значит осталось раздобыть платье, оно и будет «чем-то новым», а если повезёт, то и «чем-то голубым». Что думаешь? — Ничего не имею против, но боюсь, что у министерских работников уже не только брови, но и глаза на лоб полезут от невесты в голубом свадебном платье, — звонко рассмеялась я. О, Мерлин, я готова была венчаться с Мраксом в любом наряде, хоть в брюках и сапогах для верховой езды! Но раз уж регистрация брака проходила в чинном Министерстве магии, приходилось соблюдать хоть некоторые приличия. — Так и быть, не станем излишне смущать почтенных служащих, найдём белое платье, — губы моего жениха расплылись в улыбке, а потом он мягко коснулся поцелуем костяшек моих пальцев. Казалось бы, такой незначительный жест, но я чуть на растаяла от нежности прямо тут, посреди шумных лондонских улиц. — А что насчёт взятого взаймы? Я могла бы написать своей знакомой в Париж, но, боюсь, до пятницы сова не успеет вернуться. — У меня есть кое-что, думаю оно вполне подойдёт.

***

На скромной свадебной церемонии в Министерстве я стояла в простеньком белом платье и с крохотным букетиком белых цветов, обвитым голубой лентой. И безо всякой вуали! Вместо грозной фигуры отца и десятка притворно-радостных родственников со мной незримо присутствовала лишь мама — её диадема украшала мою причёску. А со стороны Оминиса нас благословляла его невестка — перстнем на моей руке. В традициях волшебников мы обменялись не кольцами, но браслетами. Свадебные браслеты готовились заранее и могли не просто служить украшением, но быть мощным артефактом. Я и сама не знала, что таилось в изящной серебряной змейке с туманно-белым камнем, обвивающей теперь моё запястье. Руку же моего мужа обхватывал тонкий обруч чернёного серебра с гравировкой в виде созвездия Лиры на небольшой пластинке. Мне потребовалось всё моё обаяние, чтобы уговорить старшего брата — артефактора взяться за изготовление этой хитрой вещицы. Мы провели долгие часы в мастерской мистера Олливандера, который после предъявления ему обручального кольца в качестве доказательства скорого родства согласился поделиться секретами «волшебного зрения» Оминиса. Этот человек был поистине невероятен. Мне не пришлось тревожить жениха, просить его палочку или что-то подобное: у мистера Олливандера нашлись записи обо всех чарах, что были наложены на древесину и всех артефактах, что он использовал в процессе зачарования. Геркулес внимательно слушал, записывал, переспрашивал, хмурился, закатывал глаза и по примеру отца бормотал что-то про безграничные прихоти некоторых юных леди и то, как дорого нынче выдать замуж младшую сестрёнку. Сразу из Министерства совы с уведомлением о нашей свадьбе направились к моему отцу и мистеру Мраксу, а мы с мужем — завершать последние приготовления к отъезду. Портал в Париж был заказан на полдень следующего дня. Минуты до этого момента тикали в моей голове, словно обратный отсчёт. С того мгновения, как я переступила порог родового поместья с чемоданом в руках, во мне начала нарастать паника, несмотря на успокаивающие объятия и утешения Оминиса, грозящая выплеснуться истерикой. Я боялась, что именно сейчас, когда мы наконец так близки к осуществлению нашей мечты, что-то в очередной раз пойдёт не так. Изо всех сил я старалась держать себя в руках, но всё чаще срывалась в раздражение или ударялась в слёзы. В первый же вечер в Лондоне мы с женихом чуть не разругались из-за моей верной Нетли, которую, разумеется, я не могла оставить, уходя из отчего дома. В гостиничном номере кроме спальни, ванной комнаты и небольшой прихожей-гостиной был крохотный чуланчик для эльфа-прислуги. Там я и расположила Нетли с моими чемоданами. Но когда я сказала, что собираюсь взять её с собой на континент, Оминис вспылил. Он долго возмущался пока, глубоко вздохнув, не поцеловал, извиняясь, мои руки и, набросив плащ, не убежал в книжный магазинчик на углу. Проведя целый вечер, копаясь во всевозможных исследованиях магии домовых эльфов, по возвращении Оминис положил передо мной свиток, мелко исписанный самопишущим пером, с дюжиной тонко сформулированных клятв, которые должна была дать Нетли, прежде чем отправиться с нами. Тут уже вспылила я, ни капли не сомневаясь в верности своего эльфа и дотошности своего будущего мужа. В ночь накануне отъезда паника достигла максимума. Мои нервы были натянуты, как струны, не позволяя мне сомкнуть глаз. Голову наполняли бредовые видения, как с утра в портальный зал ворвётся спешно вернувшийся отец, заберёт меня от Оминиса и запрёт в комнате до тех пор, пока не подыщет другого, более подходящего по его мнению мужа. Или Мраксы выловят нас по дороге, увезут в своё мрачное поместье и будут проводить надо мной какие-то древние ритуалы, которых так опасался мой отец. — Оминис? — чуть слышно шепнула я. Его дыхание было слишком уж ровным для спящего. — Да. Мне тоже не спится. — Мой несколько часов как муж повернулся на бок, протянув руку и поймав в темноте мои замерзшие пальцы. Охнув, он скользнул выше, убеждаясь, что плечо и шея не напоминают лёд, и притянул мои холодные ладони к губам, согревая их дыханием и тёплыми поцелуями. — Ты волнуешься. Всё будет в порядке, Лира, ничего не случится. — Откуда ты знаешь? Может случиться что угодно! — горячо зашептала я в темноту. — И обязательно случиться, я знаю. Не может быть всё так просто. — Чего именно ты боишься? — Нежные губы отогревали мои ледяные пальцы, а мягкий голос вытягивал шипы сомнений и рассеивал туман паники в моей голове. Оминис знал, что мне нужно выговориться. Он всегда знал, что мне нужно. — Я боюсь, что нас разлучат, — озвучила я самый сильный свой страх. — Расторгнут брак. Признают его недействительным. Это ведь возможно: у нас же ещё не было… то есть мы заключили брак, но мы не… Я замялась, не находя в себе смелости заговорить с мужем о таких интимных вещах. -… не консумировали его. Ты это хочешь сказать. Это глупое бездушное слово так не вязалось с жаркими сценами из моих фантазий, что я недовольно поморщилась. Но, тем не менее, оно было наиболее точным. — Да. — Лира… — тихая грусть и извиняющиеся интонации. Я, кажется, почти дословно могла бы угадать всё, что он сейчас скажет. — Ты же знаешь, что мы не можем. Я не могу… Не могу быть с тобой физически близок. Это слишком опасно. Я не смогу удержать себя. Я причиню тебе боль. — Почему ты так в этом уверен? Что, если ты ошибаешься? Мы ведь даже не пробовали… — Великий Мерлин, Лира, ты ли это? Ты что сейчас уговариваешь собственного мужа заняться с тобой любовью? Оминис молчал, продолжая осторожно перебирать мои пальцы, изредка касаясь их губами. Но то, как сбилось его дыхание при моих словах, дало мне надежду. — Мы столько времени провели рядом и ты ни разу не был со мной груб. Я верю, что ты не причинишь мне боль. Я доверяю тебе. — Я чуть заметно придвинулась ближе, сокращая расстояние между нами. — Ты помогаешь мне бороться с моими страхами, а я хочу помочь тебе. Может, эти твои демоны вовсе не так сильны? Может, мы сможем победить их вместе? Мы наконец оказались почти вплотную друг к другу. Нас разделяли лишь сплетённые руки и те дюймы, что я не решалась преодолеть самостоятельно. Наконец, отпустив себя, Оминис приник ко мне жадным поцелуем, запуская ладони под тонкий батист ночной сорочки. И холодная ночь растворилась в жарком мареве.

***

Из окна, запутываясь в тонком тюле, проливался холодный лунный свет. В этом свете по комнате метался силуэт моего мужа. Он то бил кулаком по стене, то вцеплялся пальцами в собственные плечи, тяжело дыша, то с мучительным стоном зарывался руками в волосы. На его запястье поблëскивал браслет с созвездием Лиры. Я лежала на постели, замерзая, не в силах двинуться. Обнажëнная. Одинокая. Ошеломлённая. Укус на шее пульсировал болью, а в голове рушились воздушные замки, казавшиеся когда-то такими надёжными. Я была уверена, что Оминис переживает, возможно боится, стесняется или смущается чего-то. Я готова была разделить все эти чувства с ним и вместе пройти неизвестный нам обоим путь. Но я была не готова к тому, что все его слова окажутся горькой правдой. Я всхлипнула, подтягивая к себе ноги, а рукой шаря по пустой постели в поисках простыни или одеяла. Мне хотелось прикрыться, спрятаться от неожиданно окутавшего меня холода. Я ведь всего лишь любила своего мужа и искала любви взамен, неужели я просила слишком много? Прижимая к груди краешек найденной простыни, я неосознанно коснулась кончиками пальцев обручального кольца и замерла, настигнутая внезапным осознанием. Как бы плохо мне ни было сейчас, Оминису определенно хуже. И я не имею права оставить его одного в этот момент. Отныне мы — муж и жена. Мы — единое целое. А значит все беды и горести нужно делить пополам. И сейчас мой черёд быть тем, кто сделает шаг навстречу. Осторожно встав с кровати, я подошла к мужу, нежно кладя ладони ему на плечи. — Всё в порядке… Мне не больно, ты не сделал ничего такого, всё хорошо…

***

Тишину ванной комнаты больше не нарушали ни одинокие капли воды, ни мои всхлипы. Будто мы обе, я и моя волшебная палочка, высохли до дна. Холодная вода молча зализывала алые и сиреневые отметины, оставшиеся на коже. Хотела бы я, чтобы она смыла и те отметины, что остались в душе. Осторожно поднявшись, я насухо вытерлась полотенцем и отжала влажный кончик растрепавшейся косы. Сил убрать воду уже не оставалось, и я понадеялась, что утром этим займётся Нетли. Тихо зайдя в комнату, я забралась под одеяло. Оминис спал. За окном светало.

***

Следующий день прошёл в суете и спешке. По комнате летали вещи, укладываемые в чемоданы, я старательно отводила взгляд от мужа, а он, смущаясь, отдёргивал ладонь, случайно касаясь меня. Нетли заплетала мои перепутавшиеся за ночь волосы в приличную причёску, то и дело поправляя высокий кружевной воротник, скрывающий наливающийся синевой след на моей шее. Днём, посреди скучных чинных залов Министерства, мои ночные страхи и переживания показались немыслимыми глупостями. Разумеется, никто не врывался и не пытался остановить нас. Точно в назначенное время портал перенёс нас с Оминисом и Нетли за многие мили, через Ла-Манш, и спустя мгновение мы стояли в точно таком же официального вида зале Министерства магии, только уже в Париже. Регистрация волшебных палочек, запись в книгу въезжающих в страну, отметка Нетли в реестре домовых эльфов, карета до гостиницы, размещение — все события смешались в моей голове в бесконечную череду из ожидания, ответов на вопросы и вежливых улыбок. Бессонная ночь давала о себе знать с каждой минутой всё больше, и я прилагала все силы, чтобы не начать путаться в показаниях. Желая оборвать все связи с нашими семьями, сбежать, спрятаться от преследующей нас тени наших древних родов, мы решили представиться во Франции новой фамилией. Это не воспрещалось: если проблем при регистрации волшебной палочки не возникало, путешествовать можно было даже инкогнито, сложность состояла лишь в том, чтобы отвечая по привычке на стандартные вопросы не сболтнуть лишнего. Но, кажется, мы справились. — Доб’го пожаловать во Ф’ганцию, мисте’г и миссис Лайт. — Работница Парижского Министерства с улыбкой протянула нам бумаги и распахнула двери зала, за которыми нас уже ждал нанятый кучер. Как супруги мы заранее сняли номер с одной спальней и теперь, выбравшись из дорожного платья и переодевшись в тонкую ночную рубашку, я раз за разом дрожащими пальцами переплетала косу, боясь выйти из ванной комнаты навстречу мужу. Наконец, сделав несколько медленных вдохов и выдохов, осторожно, на цыпочках пробежав по половицам, я забралась в постель, быстро прячась под одеяло. Я чувствовала присутствие Оминиса за спиной и с замирающим в панике сердцем ждала, что вот-вот он коснётся меня. Крепко зажмурив глаза, я пыталась успокоить бешеный пульс и скорее заснуть. Оминис приблизился, с тихим шорохом юрко забираясь рукой под одеяло, а носом утыкаясь мне в шею. Натянутое до предела нервов тело само дëрнулось, отстраняясь от прикосновений. Ладонь мужа тут же замерла, а моё ухо уловило его тихий вдох. — Прости. Что-то не так? От обиды на саму себя, на свою реакцию и на свой страх, я вдруг расплакалась, как дурочка, пряча лицо в ладонях. — Лира? Не понимая причин моих слез, не зная, стоит ли обнять меня и утешить, или прикосновения только усугубят ситуацию, Оминис замер рядом. — Прости. Прости меня. Я… — сквозь рыдания прорвались, наконец, слова, — я не хочу этого… Того, что было вчера. Мне… Я всхлипнула, не зная, стоит ли рассказывать о своих ощущениях мужу или это только расстроит его. Но, кажется, он, наконец, и сам всё понял. — Тебе… было неприятно? Ты терпела только ради меня, так? Я кивнула, пытаясь сглотнуть комок в горле, но вскоре поняла, что лучше подтвердить свой жест словами. — Да. Мне было больно… очень. И не только… там. Но и все эти синяки и… — О, Мерлин! Оминис рванулся было обнять меня, но похоже испугался, что снова причинит мне боль и вместо этого сжал ладони в кулаки. — Прости меня, это не повторится. Мы не должны были… Прости… Не в силах выносить его страдания, я выпуталась из одеяла и мягко обняла мужа. Поймав мою ладонь, Оминис прижал её к губам, продолжая шептать извинения вперемешку с поцелуями. Следующие дни утонули в нежности. Мы часами гуляли по узким улочкам и широким площадям французской столицы. Не желая, чтобы мой супруг чувствовал себя обделенным из-за невозможности наблюдать красоту города, я искала всяческие способы «показать» ему Париж иначе. Завидя издалека интересный барельеф или мозаику, или даже просто необычные камни в мостовой, я тянула Оминиса за собой и мы, словно сумасшедшие, ощупывали всё, до чего могли дотянуться. Мы забредали в лавки дорогих тканей коснуться восточного шëлка и тонкого кружева, один за другим открывали пузатые флаконы в магазине изысканной парфюмерии, пили модный горький кофе из хрупкого фарфора и хрустели свежей выпечкой. Оминис, казалось, ни на минуту не отпускал моей ладони: то прикладывал её к своей щеке, то касался невесомыми поцелуями, то поглаживал кончиками пальцев, пока она лежала на рукаве его согнутой руки. Позабыв отчаяние и боль, я купалась в этой нежности, ласке и доверии, наслаждаясь каждой секундой, что мы проводили вместе.

***

Оминис

Ночь, что случилась между нами, словно прорвала все дамбы, захлëстывая меня пьянящей страстью. Хвалёное умение владеть собой в момент разлетелось вдребезги. Лира была настолько прекрасна, что овладев ею однажды, я больше не мог выбросить из головы навязчивое желание повторить нашу близость. Я ненавидел и презирал себя за эти мысли. Я же чувствовал её слёзы, слышал её боль! Но огромное эгоистичное чудище ворочалось внутри меня, жаждая повторения. И только сны стали возможностью получить желаемое без мук совести. Моя любимая супруга, моя нежная лилия долины, безмятежно спала рядом со мной, пока в своих снах я вновь и вновь ощущал кончиками пальцев шёлк её кожи, сцеловывал жаркие стоны с её губ, проникал в неё жадно, пылко, просыпаясь до предела возбуждённым, но всё же счастливым. Вот и сегодня сон повторялся в точности, как вчера и днём ранее. Ощущая рядом присутствие Лиры, я прижимаюсь твердеющим членом к мягким ягодицам, одновременно задирая жадными пальцами ночную рубашку. Нащупываю завязки панталон, распутываю их и запускаю руку внутрь. Ладонь останавливается на нежных складках. Вспоминая «уроки» Себастьяна, начинаю осторожно, кончиками пальцев, вырисовывать алфавит. «Просто представь, будто читаешь книгу, ну как ты это обычно делаешь руками, обведи каждую букву по порядку, не спеша, лучше повторить несколько раз». С неспешностью возникли трудности: когда на букве О раздался тихий вздох, я понял, что не в силах больше ждать и, стянув мешающую ткань, притянул Лиру к себе, входя сразу до предела. Долгожданное удовольствие накрыло с головой. Стискивая, прижимая себе нежное тело, я толкался в него, раз за разом, ускоряясь. Когда в ответ начали раздаваться стоны, я вдруг испугался, что они разбудят меня, и крепко зажал ладонью девичий рот. Этот сон был невероятно сладок. Удерживая в руках такое манящее, мягкое, живое, покорное тело, я вжимал его в постель, зарывался носом в растрепавшиеся локоны, вбивался со всей силы, стремясь успеть, хоть раз успеть дойти до конца, пока прекрасный сон не растворится в ночи, оставив вместо жара объятий лишь пылающее неудовлетворение. И только взорвавшись в яркой мучительной вспышке удовольствия, излившись внутрь любимого тела и отняв ладонь от нежных губ, я к ужасу своему осознал, что всё это был не сон.

***

Лира

Зажимаю ладонью рот, чтобы не закричать во весь голос от ужаса. Вспоминаю, как точно так же делал Оминис несколько минут назад и резко отнимаю руку, просто падая коленями на деревянный пол ванной комнаты и заходясь беззвучными рыданиями. Я всё ещё не могу поверить в то, что сейчас произошло. В голову непрошено лезут мысли о том, что отец был прав: после свадьбы все мужчины становятся одинаковыми. Но я гоню их прочь. Оминис не такой. Он ни за что не… Червячок сомнения пробирается в мой разум, нашептывая отвратительную правду: Мракс УЖЕ причинил мне боль, УЖЕ нарушил своё же обещание, УЖЕ практически изнасиловал меня. Какие ещё доказательства мне нужны, чтобы понять, наконец, что мой муж вовсе не такой, каким я его представляла. Я поёжилась, сжимая руками плечи в попытке уменьшиться, спрятаться от того ужаса, что накрывал меня с каждым мгновением всё сильнее. Легкое дуновение воздуха прошелестело по бёдрам, делая очевидной ещё одну проблему. Я осторожно опустила руку вниз, касаясь внутренней стороны бедра в том месте, где уже подсыхала горячая, липкая жидкость, вытекающая из промежности. Может я и была неопытной, но не дурой. Кое-что и я знала. Например то, что именно наличие этой жидкости во мне может добавить одну огромную проблему месяцев через девять. Я, конечно, думала о том, что однажды у меня будет ребёнок. Но не рассчитывала, что так скоро! Я мечтала вдоволь насладиться свободой, возможностью быть собой, не считаться с мнением зашоренных родственников, увидеть наконец те далекие берега, о которых только читала в книгах, прежде чем остановиться где-то на краю земли в небольшом уютном домике и создать свою собственную семью. И только сейчас меня настигло осознание, что мы никогда не обсуждали эту тему с Оминисом — я ничего не знала о его планах касательно продолжения рода. Паника в груди продолжала нарастать, грозя разорвать меня изнутри. Мне срочно нужно было поговорить с кем-то. С кем-то, кто выслушает без осуждения, кто поймет мои переживания и поддержит советом. И у меня был только один такой человек. Спустя полчаса, всё ещё заплаканная и с взлохмаченными под шляпкой волосами, но уже одетая верной Нетли в визитное платье, я стояла у дома мадам Моруа и не решалась позвонить в колокольчик. На улице едва-едва забрезжил рассвет. Ни одного прохожего, не говоря уже о визитëрах. Показываться на пороге дома незваной в такой час было верхом неприличия. Не знаю, на что я надеялась, направляясь сюда. Несмело стукнув пару раз в тяжелую дверь, я всё же робко задела входной колокол. К моему удивлению, через пару минут дверь отворилась. Ещё больше меня удивило, что на пороге стояла сама Эмилия. — Mon chéri моя милая, что произошло? — Окинув меня беспокойным взглядом, мадам Моруа приоткрыла дверь пошире, жестом приглашая меня в дом. — Прошу простить меня за столь вопиющее нарушение этикета, — привычно раскланялась я. Как должно быть нелепо выглядели эти высокопарные фразы от девушки, без приглашения ворвавшейся с рассветом в чужой дом. — Мне нужно… поговорить с Вами. С кем-нибудь. Пожалуйста. Всплеснув руками, Эмилия проводила меня в столовую, взмахом палочки призывая поднос с чашками и раздвигая кипы рукописей, обосновавшиеся на обеденном столе. — Присаживайся милая, чай сейчас будет готов. Извини за беспорядок, на меня нашло вдохновение, не хотела беспокоить домашних и устроилась тут. Видно не зря, будто предчувствовала твоё появление. Ловко управляясь с чайником, чашками и сахарницей, мадам Моруа быстро превратила своё очевидно рабочее место в привычный для столовой вид. — Рассказывай, дорогая. И глядя на добрые глаза Эмилии и её светлую улыбку, я поняла, что поступила правильно, придя к ней. Слова потекли из меня рекой. И с каждым словом дрожь уходила из голоса и из пальцев, согретых теплом чайной чашки. Я произносила такие вещи, о которых не пристало говорить приличной леди. Но после случившегося я больше не чувствовала себя леди, что уж говорить о приличиях. Мой муж взял меня силой. Грубо. Муж, который несколькими часами ранее целовал мои руки словно величайшее сокровище. Муж, который обещал, что никогда не причинит мне боль и никогда не повторит нашу неудавшуюся близость. Все рвущиеся наружу слова оседали горечью на языке, и никакой сладкий чай не мог их смыть. — То, что произошло —ужасно. Я не знакома с твоим супругом, но судя по тому, как ты его описывала, подобное ему не свойственно. Вероятно он и сам сожалеет о случившемся. — Эмилия задумчиво помешивала ложечкой в чашке. — Не сочти за бестактность, но… действительно ли то, что сделал твой муж, было против твоей воли? Неожиданный вопрос мадам Моруа застал меня врасплох. А ведь правда, поглощённая эмоциями я и забыла о том, что поначалу спонтанная ласка мужа была приятна. Вспомнив, как проснулась от нежных, но непривычно уверенных прикосновений, смущённая и одновременно заинтригованная, я залилась жарким румянцем. Лишь позднее, когда всегда такой чуткий и внимательный Оминис начал действовать более напористо, пренебрегая моим неудобством, меня поглотили страх и смятение.  — Пожалуй, что нет. Я не поощряла, но никак и не останавливала его… Значит, всё это моя вина? — О нет-нет. — Подруга заботливо коснулась моего плеча. — Знаешь, иногда даже сильнейшие духом мужчины не могут сдержать своих порывов. Особенно по отношению к любимым. Вам стоит поговорить друг с другом, а главное — выслушать друг друга. — Что до твоих опасений, у меня есть средство. — Отойдя на минуту к шкафчикам, Эмилия протянула мне небольшой пузырёк. — Это зелье от нежелательных последствий, моего собственного изготовления. Бери смело. Можешь выпить прямо сейчас, и я дам тебе с собой несколько флаконов на всякий случай. А осенью, если придешь ко мне на курсы, я научу тебя саму варить такое. — Спасибо, не стоило… — Я осторожно коснулась тонкого стекла. — Бери. — Ладонь мадам Моруа накрыла мою. — Тебе сейчас это нужно. А ещё поезжай к морю. Море лечит все раны. Эмилия ласково улыбнулась. — А в сентябре возвращайся, буду очень рада видеть тебя на наших женских встречах. Я возвращалась в гостиницу со спокойным сердцем. Поддержка Эмилии грела меня изнутри, а маленький сундучок с запасом зелий «от нежелательных последствий» приятной тяжестью ощущался в руках. Больше не хотелось рыдать, съежившись на полу ванной комнаты. Теперь мне верилось, что я смогу уснуть, а наутро обсудить всё с Оминисом. И уехать с ним к морю. Какой-никакой, но план. Он давал силы. И надежду, что мы справимся. Вот только, открыв дверь спальни, я увидела не спящего мужа, а настоящий разгром. Комнату будто атаковала пара горных троллей и целый курс гриффиндорцев в придачу: обои лоскутами свисали со стен, разбитое в мелкую крошку зеркало искрами переливалось на полу, а обломки деревянной рамы разлетелись по углам. То тут, то там на мебели виднелись обгорелые следы, будто кто-то швырялся Бомбардой, а развороченная постель была вся усыпана лохмотьями и перьями из разрезанных Диффиндо подушек и одеял. А посреди комнаты голыми коленями на осколках стекла стоял Оминис с волшебной палочкой в руке. — Ч-что произошло? — Осторожно поставив ящичек с зельями Эмилии на чудом уцелевший комод, я подошла к мужу, не осмеливаясь прикасаться к нему. — Нам с детства твердят, что волшебная палочка не может ранить своего хозяина. Мне было любопытно, как сильно нужно стараться, чтобы нарушить это правило, — горько усмехнулся Оминис, перекатывая виновницу безобразия в пальцах. В его голосе сквозило поразительное безразличие. — У тебя же не получилось? — Как видишь. — Оминис протянул мне тонкие белые запястья. Без единой царапины. — Я перепробовал всё, что вспомнил, кроме тёмной магии. Но здесь будто даже мебель зачарована, стекло бьётся в какую-то дурацкую мелкую пыль, совершенно невозможно… Хлоп! Не успев сообразить, что делаю, в одном лишь желании остановить эти ужасные слова, я влепила мужу звонкую пощёчину. И тут же застыла в испуге, что Оминис не простит мне подобной выходки. Но прикоснувшись кончиками пальцев к месту удара, он будто наоборот успокоился и пришёл в себя. По крайней мере с губ пропала та мерзкая ухмылка. — Пожалуйста, не делай так больше никогда. Мои тихие слова упали в дрожащую пустоту, расплываясь чернилами по воде. — Прости, — голос мужа звучал глухо, но на этот раз искренне. — Я совершил непозволительное. И я хотел наказать себя за это. — Давай уедем. Оминис чуть двинул головой, словно неуверенный, что правильно расслышал меня. — Сменим обстановку, найдём какое-нибудь занятие. Мы ведь хотели навестить другие волшебные школы. Поедем к морю, говорят, оно лечит раны… — Ты простишь меня? Я не знала, что ответить. Эмоции последних часов перемешались в моей голове. Я сама не знала, что чувствую прямо сейчас и тем более не могла загадывать наперёд. Но Оминис был для меня единственным, что имело значение. И я решила, что важнее всего — оставить нам шанс. — Да. Только никогда, никогда не делай так больше.

***

Тем же утром, приведя комнату обратно в приличный вид и наскоро собрав вещи, мы направились в Шармбатон, только чтобы через пару часов полёта обнаружить, что школа на лето закрыта. Сжалившись, смотрительница пустила нас пожить несколько дней в стенах пустующего белокаменного особняка. И пока Оминис отсыпался и бродил по зелёным садам, восстанавливая душевное равновесие после неудавшейся попытки навредить себе, я, одолжив местных сов, писала письма. Не знаю, на что я надеялась, ведь казалось очевидным, что все школы распускают учеников на летние каникулы. Но неожиданно уже на следующий день пришёл ответ из Италии, и, что более неожиданно, он содержал в себе место и время для встречи в Риме с одним из кураторов исследовательской группы. Прочтя письмо целиком, я выяснила, что на территории Инкантории круглый год живут и работают энтузиасты-исследователи, которые всегда рады принять к себе иностранных гостей, желающих делиться опытом и участвовать в экспериментах. При слове «эксперименты» я поëжилась, но оно не убавило моей радости. Ещё из прочитанных в Британии буклетов иностранных школ я знала, что в Италии самые лучшие мастера магии иллюзий. И с нетерпением ждала встречи с ними и возможности по настоящему погрузиться в любимую сферу. Оставалась лишь одна проблема. Получив классическое образование для отпрысков древних родов, мы с Оминисом знали французский может быть не на уровне носителей языка, но вполне достаточно, чтобы вести разговор. Итальянский язык не знал ни один из нас. Но оказалось, что предприимчивые итальянцы предусмотрели этот момент. На волшебном вокзале в Риме нас встретили двое молодых мужчин. Один из них, вежливо поклонившись, жестом попросил нас подождать с расспросами и, наложив на себя невербальные чары, заговорил на чистом английском: — Моё имя — Камилло, а это Фиделио. — Указал он на второго джентльмена. — Мы рады приветствовать вас в Италии и надеемся, что наше сотрудничество окажется плодотворным! К нам часто прибывают иностранные волшебники и дабы избежать языкового барьера, мы изобрели одно чрезвычайно полезное заклинание, что позволяет говорить на языке, понятном окружающим. Лучше всего это заклинание работает, если использовать его на самом себе: в этом случае действие может длиться несколько часов. Будучи же применённым к другим, оно рассеивается уже через пять минут. Я полагаю, вы устали с дороги, поэтому позвольте, пока мы добираемся до Инкантории, применить к вам это заклинание и обновлять его по мере необходимости. По прибытии, когда вы отдохнёте, я с радостью обучу вас этим полезным чарам. Я обернулась к мужу, в неуверенности сжимая его ладонь. Я знала, как он недоверчив к окружающим, а ведь для того, чтобы позволить практически первому встречному применить к тебе неизвестные чары, требовался значительный кредит доверия. Обдумав предложение итальянцев, Оминис кивнул, и тогда я подтвердила его решение своим кивком. Камилло неспешно направил на нас волшебную палочку, на этот раз произнося заклинание вслух: — Традурре! Язык слегка кольнуло будто пузырьками шампанского. — Благодарим за тёплый приём и столь полезные чары. — Вежливо поклонился Оминис, первым решивший испробовать эффект заклинания. — Вынужден признать, что мы сами совершенно упустили из виду такую незначительную проблему как различие языков. Итальянцы мягко засмеялись. — Это замечательно, что мы уже сумели оказаться вам полезными, надеюсь и вы в скором времени сможете поделиться с нами новыми знаниями. — Подмигнув, Камилло повёл нас к карете. — В семейной библиотеке моего рода было несколько книг по углублённому изучению иллюзий, я с радостью расскажу, всё что заинтересует вас. — Решила я принять удар на себя. В конце концов вся идея с путешествием по волшебным школам принадлежала мне, и я не хотела, чтобы Оминис чувствовал себя обязанным делиться секретами Хогвартса или, что хуже, тайнами своей семьи. — О, тогда Вы найдёте общий язык с Фиделио, — усмехнулся Камилло. — Он — просто гений в области магии иллюзий. Между прочим, вы очень удачно успели к нам приехать. — В каком смысле — удачно? — С этого учебного года мы собираемся спрятать школу и исследовательские корпуса под новыми чарами сокрытия. Каждое здание будет вверено определённому человеку — Хранителю тайны и без его прямого разрешения никто не сможет увидеть помещение и, тем более, войти в него. Новейшая разработка Фиделио. — Разве обычных антимагловских чар и ненаносимости на карты недостаточно? Зачем такой уровень скрытия? Мужчины переглянулись, смутившись. — Времена нынче неспокойные. Магловская Италия охвачена волнениям, бунтами. Мы давали клятву не вмешиваться в дела маглов, но всё больше волшебников не согласны с этим. Видите ли… кроме углублённых исследований в области иллюзий у нас работают неплохие специалисты магии разума и… скажем так, есть желающие применить эту магию для установления своих порядков в стране. Поэтому мы хотим собрать в своих стенах только верных нашим идеям и не допустить, чтобы жаждущие власти использовали наши знания в своих целях.

***

Несмотря на то, что нам с Оминисом выделили отдельный домик, мы почти не остаёмся наедине. Стыдно признать, но я боюсь своего мужа. После того, что случилось во Франции, несмотря на его клятву, я не знаю чего ожидать. Я вижу, что Оминис понимает мои сомнения и сам сторонится меня, стараясь проводить ночи за исследованиями (Инкантория, кажется, никогда не спит) и возвращаясь в домик к утру, когда уйду я. Единственное наше время вместе — прогулка к морю. Фиделио указал нам укромное местечко на пляже в нескольких минутах ходьбы от городка, входящее в зону чар, где не бывает посторонних. Эмилия была права — море действительно успокаивает и лечит. Я всё ещё не умею плавать, но мне это и не нужно. Я стою недалеко от берега, там, где вода достаёт мне до шеи. В объятиях солёных вод я чувствую себя свободной и одновременно защищëнной. Оминис не входит в воду. Охраняя меня, он сидит на берегу, обычно погружённый в чтение. На таком расстоянии он не может «видеть» меня ни браслетом, ни палочкой. Но если что-то пойдет не так, он всегда сможет услышать меня. Между нами около пятнадцати футов. И как бы ни было горько, только на таком расстоянии от мужа я не чувствую страха. Магией иллюзий мы занимаемся с Бьянкой — молодой девушкой, всего пару лет назад закончившей школьный курс Инкантории. Будучи наследницей древнего рода я, как и все мои родственники, в раннем детстве принесла клятву, обязывающую меня не разглашать семейные тайны, сохранять и преумножать семейные богатства и славу, чтить старших родственников и следовать их слову. К моей удаче, клятва не являлась нерушимой. И поскольку я больше не была Блэк, то посчитала это достаточным поводом поделиться знаниями рода со своими новыми знакомыми. Узнай об этом мои родственники, они, несомненно, сочли бы такой поступок предательством. Но я считала, что они предали меня первыми. Когда хлестали розгами за малейшее неповиновение. Когда презирали за родимое пятно на щеке. Когда ни во что ни ставили ни моё мнение, ни мои достижения. Когда припасли для моей свадьбы плотную вуаль. Я рассказывала Бьянке всё, что успела вычитать и запомнить из старинных семейных фолиантов, тут же демонстрировала чары, изменяя помещение вокруг нас и внешний вид Нетли, даже создавая из ничего красивейшие предметы мебели, которые, я знала наверняка, продержатся не меньше суток. Девушка запоминала, упражнялась сама и за пару недель достигла весьма неплохих результатов. Мы частенько веселились, меняя облик учебных классов и нарядов друг друга. Вот только, когда дело касалось изменения собственной внешности, я неожиданно теряла всю уверенность. Я могла на несколько часов придать Нетли вид Бьянки, а после нескольких тренировок и наоборот — заколдовать Бьянку, заставив её выглядеть как домовой эльф. Но скрыть мерзкое родимое пятно на своей щеке мне не удавалось. — Ты слишком сильно стараешься, это не помогает тебе, лишь мешает, — объясняла Бьянка, когда мы провели несколько часов к ряду за попыткой хоть на пару минут скрыть моё уродство иллюзией. — Магия пластична, но очень зависима от эмоций. Чтобы быть стабильной, магии нужно твоё спокойствие, уверенность. Ты же боишься отпустить иллюзию, а страх — сильнейшая эмоция. Магия спотыкается об неё. Чем больше ты боишься, тем быстрее упускаешь иллюзию. — Что же мне делать? — плюхнулась я в отчаянии в небольшой пруд с рыбками, который на самом деле был изящным плетёным креслом. — Во-первых, перестать бояться. — Итальянка села напротив меня прямо на деревянный пол, понемногу теряющий вид мраморного. — Научиться принимать себя в обеих обличиях так, чтобы потеря иллюзии не была для тебя ужасом. И с этим я постараюсь помочь тебе. А во-вторых, тебе придётся заняться своим внутренним резервом. Даже в спокойном состоянии поддержание иллюзии долгое время требует огромных магических сил. Как чистокровная волшебница, ты должна обладать весьма впечатляющим резервом, однако чтобы научиться чувствовать его и использовать, нужны хорошие учителя. И, к сожалению, здесь таких нет, это совсем не наш профиль. — Может быть ты знаешь, где их искать? — Полагаю, в Дурмстранге, а если доберетесь — в Махотокоро. Но обе эти школы достаточно закрытые и неохотно принимают гостей, а тем более берутся их обучать. У вас должно быть что-то, что сможет заинтересовать их. — Спасибо, Бьянка, мы что-нибудь придумаем.

***

Почти все наши вечера проходят у большого костра на поляне, окруженной домиками исследователей. Мы пьём вино, слушаем истории ребят, изредка и сами рассказываем что-нибудь об Англии, Лондоне, Хогвартсе. Мы сидим в большом кругу, Оминис почти напротив меня, между нами десять футов и пять человек. Частенько посиделки у костра навещают исследователи-экспериментаторы, и мы все на пару часов становимся добровольными подопытными. В чарах и зельях нет ничего опасного — в основном это усовершенствованные версии уже известных заклинаний и эликсиров, поэтому тесты почти сразу превращаются в ещё одно развлечение. Даже Оминис сдаётся уже на третий раз, смело пробуя маленькое драже с чарами изменения голоса и смеясь глубоким низким баритоном. Я старательно зажимаю рот, чтобы не захохотать в ответ: от моего зачарованного до невероятной высоты голоса лопаются бокалы. Время в солнечной Италии летит незаметно, и в тёплом климате приближение осени совершенно не чувствуется. Мои тренировки с Бьянкой становятся успешнее. Здесь, среди открытых и доброжелательных людей, я с каждым днём всё меньше чувствую себя неправильной. Всё реже пытаюсь прикрыть уродливую щеку ладонью или прядью волос. Никто не отводит глаза от моего лица, никому не важна моя внешность. Здесь ценится ум, эрудиция, научный подход и готовность к экспериментам. Мне нравится Инкантория, нравится быть полезной. Я бы хотела задержаться тут ещё на пару месяцев, но понимаю, что с наступлением осени, приездом школьников и началом общих лекций атмосфера дружелюбного исследовательского городка рассеется. А ещё я помню, как обещала Эмилии вновь посетить в сентябре в Париж, но чувствую, что всё ещё не готова к возвращению. Тот надлом, что произошел между мной и Оминисом не исцелился ни временем, ни морем. Наше решение держаться подальше друг от друга было временным, но пока ни один из нас не мог найти иное. В тот августовский вечер ребята-экспериментаторы принесли к костру несколько бутылок «доработанного», как они выразились, вина для общего веселья. Я привычно протянула бокал, но не спешила пробовать, увлеченная разговором с Бьянкой и её подругой. — Любопытное вино, скорее напоминает сидр, — сквозь несмолкающую беседу и треск костра донёсся до меня голос Оминиса, — яблоки и мята, довольно неплохо. Яблоки и мята? Я поднесла бокал к носу. Мой напиток пах совершенно иначе: горьким миндалём, бергамотом и… В голове что-то щёлкнуло, и я резко подняла голову. — Это Амортенция! Кто-то из сидящих в кругу ребят понимающе улыбнулся, кто-то тихо хрюкнул в свой бокал, во взгляде Камилло я заметила уважение, а Бьянка со смехом наклонилась ко мне, успокаивающе касаясь моего локтя: — Не переживай так, у напитка схожая формула, но совершенно иное действие. Никакого воздействия на психику или чувства, никакого принуждения или навязывания. Только небольшое усиление естественного влечения. — Усиление чего? — Послушай мой совет: выпей, забери мужа и идите в ваш домик. Не думаю, что вы готовы к настолько… — Она обвела взглядом сидящую вокруг костра компанию, которая незаметно начала разбиваться на парочки и... тройки. — Многолюдным экспериментам. Но наедине это зелье поможет лучше узнать друг друга. Мои щёки вспыхнули, когда я поняла, что имеет ввиду Бьянка. Взглянув на Оминиса, я заметила, что он уже почти допил свой бокал. Что ж… возможно это действительно пойдёт нам на пользу. Я чуть качнула рукой, заставляя розоватую жидкость облизать стенки чаши и, решившись, одним махом опрокинула её в себя.

***

— В чём дело? Почему мы ушли? Оставив Оминиса посреди комнаты, я возвращаюсь к входной двери, прислоняюсь к ней спиной. Пытаюсь найти какие-то необычные ощущения в себе, но пока всё тихо. — Этот напиток, что мы выпили… Он стимулирует… — Мои щеки вспыхивают от стыда, когда я понимаю, что мне придётся пересказать мужу слова Бьянки. — Стимулирует… сексуальную энергию. Усиливает влечение, желание. Если бы мы не ушли, — вспыхиваю ещё ярче, осознавая, что именно могло случиться, если бы мы остались у общего костра. Оминис, кажется, понимает, что я оставляю невысказанным. На его бледных щеках проступает алый румянец, а рука судорожно дёргается к вороту рубашки, пытаясь ослабить его. В этот момент я понимаю, что мне тоже жарко. Собственное лёгкое платье вдруг начинает ощущаться совершенно неуютным. Опускаю глаза. Взгляд невольно цепляется за брюки Оминиса. Подозрительно натянутые в паху. Мне становится трудно дышать. Будто лёгкий итальянский воздух, наполненный морем и ароматами трав, загустел, а мы влипли в него, как мухи в варенье. — Лира, я… Мне лучше уйти. — Рука Оминиса так и теребит ворот рубашки. — Побыть одному, чтобы… справиться с этим… — Нет! Прошу, останься со мной! Слова вырываются раньше, чем я успеваю окончательно принять решение. Но, похоже, моё тело уже приняло его за меня. Я шагаю ближе к мужу и, поймав, его ладонь, кладу её на ряд мелких пуговиц на спинке платья. — Ты… уверена? — Пальцы Оминиса легко скользят по тонкой ткани, едва касаясь. — Если это виновато зелье, то не нужно… — Я хочу… попробовать… ещё раз. Это глупо, но я действительно не могу больше сопротивляться. Жар прокатывается по всему телу, оседая в промежности. Желание тянет гнетущей потребностью. Почувствовать его руки на себе. Почувствовать его в себе. Внутри. Максимально близко. Максимально глубоко. Так и не дождавшись ответа, тянусь вперёд, сама целуя мягкие губы. И в это мгновение что-то между нами вспыхивает и рвётся. Тот ледяной барьер, что я выстроила своим страхом, разбивается вдребезги. Оминис с тихим стоном отвечает на поцелуй, моментально углубляя его, а пальцы дёргают несчастную пуговицу, чуть не отрывая её. Я хочу с лёгким смешком попросить мужа пожалеть платье и воспользоваться палочкой, но не могу оторваться, захваченная в плен жарким поцелуем. Вместо этого сама тянусь к его жилету, пытаясь дрожащими пальцами расстегнуть упрямые застёжки. Теряю терпение и сдаюсь уже на второй, дергаю за край ткани так, что мелкие пуговички рассыпаются по полу и, опьяненная, запускаю руки под рубашку, вцепляясь в долгожданный бархат кожи. Оцепенев сперва от моей настойчивости, Оминис наконец приходит в себя и тянется к палочке, парой взмахов освобождая нас обоих от дальнейшей борьбы с дурацкой многослойной одеждой. Подхватив за талию, муж увлекает меня к постели, и тут я понимаю, что погорячилась со своей смелостью. Даже сквозь пьянящее возбуждение и желание близости я не могу отогнать от себя страх, что поселился внутри после нашей первой совместной ночи. Заметив моё замешательство, Оминис отпускает мою талию, вместо этого заключая меня в нежнейшее облако объятия и ласково целуя оголённое плечо. — Лира, прошу, не нужно делать это ради меня, если ты сама не хочешь… — Я хочу, правда. — Румянец привычно заливает мои щёки. Интересно, научусь ли я когда-нибудь говорить со своим мужем о таких интимных вещах без смущения? — Только может быть в этот раз без пони? Оминис мягко смеётся мне в плечо и продолжает цепочку поцелуев ниже, через ключицу, к груди. — Я тебя понял. Не переживай. Мягко уложив меня на постель и нависнув надо мной, муж продолжил осторожные невесомые поцелуи. Грудь, ключица, плечо. Предплечье, сгиб локтя, запястье, центр ладони. Лёгкие, едва ощутимые касания губ. Искры, рассыпаемые по поверхности, что разжигали пожар внутри всё сильнее. Никогда не думала, что такие, в общем-то не слишком интимные, касания могут быть настолько эротичными. Вновь плечо, ключица, грудь. На этот раз не мелкими поцелуями, а длинными затяжными движениями языка и губ. Рёбра, живот, бедро. Я охнула, когда уверенным движением Оминис вдруг развел мои колени, подтягивая меня к краю кровати, а сам опустился коленями на пол. Медленно оглаживая длинными красивыми пальцами одно бедро, он коснулся горячими губами нежной кожи второго, у самого колена. Затем чуть выше. И ещё. Каким-то внутренним чутьём, нагло подсовывающим мне образы из прочитанных французских романов, я поняла, что сейчас произойдёт. — Только держи, пожалуйста, руки при себе, иначе мне придётся связать их, — с хитрой улыбкой шепнул мне муж, а в следующее мгновение накрыл ртом изнывающее от желания лоно, скользнув языком внутрь. Подавившись очередным вдохом, я рухнула спиной на подушки, закрывая ладонями горящее от смущения лицо. Мерлин Всемогущий и Великие Основатели! За такое я готова была стерпеть ещё пару-тройку «непослушных пони» и, пожалуй, с десяток ночных «покушений». Это было невозможно стыдно. Но так невероятно сладко! Сообразив, что бессмысленно прятать от слепого мужа горящие щёки, я отняла руки от лица, приподнимаясь на локтях и вбирая в себя всю картину происходящего, чтобы лет эдак в семьдесят, на смертном одре, вспомнить, какие безумства творились со мной в юности. А картина определенно стоила кисти какого-нибудь иллюстратора непристойных журналов: спрятав голову между моих ног и сжимая одной рукой моё бедро, второй ладонью Оминис скользил по своему возбуждённому мужскому органу. Впервые я могла рассмотреть его. И, возможно, я бы смутилась, стыдливо отводя глаза в лучших традициях приличной леди. Если бы сама не лежала сейчас с разведëнными ногами и головой мужа между ними. Я невольно вспомнила момент нашей помолвки, когда опустившийся на одно колено Оминис в безукоризненном бальном фраке бережно касался моей ладони на глазах сотни гостей. Знал бы кто в том зале, как этот высокомерный наследник древнего рода будет обнажённым стоять на коленях с набухшим членом в руке, доставляя удовольствие своей супруге. Языком. Оох… Сходство и одновременно сильнейший контраст эти двух сцен оказались настолько возбуждающими, что я застонала в голос и, охваченная ярчайшими эмоциями, неосознанно потянулась к Оминису, запуская пальцы в его волосы. Дёрнувшись от неожиданного прикосновения, муж поднял голову с поистине демонической улыбкой. — Что я говорил о распускании рук? Его ладонь опустилась на пол, нашарив волшебную палочку, а затем нечто опрокинуло меня на постель, вытягивая мои руки, стягивая запястья. Первой мыслью было: «Ни черта себе, невербальное Инкарцеро!» Но задрав голову я заметила, что… То есть не заметила ничего: что бы ни стягивало мои руки, оно было невидимым. Похоже, что это была какая-то разновидность заклинания. Впрочем, второй пришедшей в голову мыслью было как раз: «Что это, дьявол возьми, за магия и откуда Оминис её знает?». Сквозь эту мысль протиснулся едкий страх. Я беспомощна. Обнажена. Связана. Полностью во власти мужа, чьи внутренние демоны явно недолюбливают меня. Но не успела я испугаться окончательно, как всё смыла шквальная волна удовольствия: определённо наслаждающийся своей выходкой Оминис добавил к нежным губам и горячему языку свои изящные пальцы. И это ощущалось так потрясающе. И так возмутительно недостаточно. Я поняла, что хочу почувствовать его снова. Внутри. Вот только я совершенно не знала, как попросить его об этом. Возможно, будь у меня свободны руки, я бы просто подтянула Оминиса к себе, дав понять своё желание без слов. Но сейчас слова — всё, что у меня было. И как назло, их не было совсем. Одна за другой в голове всплывали фразы из французских романов. Невозможно глупые и совершенно неприменимые на практике. Вот что я должна сказать? Вонзи же в меня свой жезл удовольствия? Запусти своего василиска в мою тайную комнату? И почему я не спросила Эмилию об этом, когда была возможность? Почему никогда не думала, что мне потребуется что-то подобное? О, Мерлин! Несмотря на старания Оминиса, жар внутри только нарастал. Я была на грани того, чтобы действительно умолять своего мужа о… я всё ещё не могла найти нужных слов, о чём я собиралась его умолять. — Оминис? — М? — Ты не мог бы… — О, Мерлин, что мне сказать? — Заменить свои пальцы… тем, что ты держишь в другой руке? О, Моргана, я сама не знала, рассмеяться мне или умереть со стыда от такой формулировки. Судя по молчанию Оминиса, он тоже не сразу понял, что я имела ввиду. Правда уже через секунду добродушно расхохотался. — Ваши изящные намёки, миссис Лайт, поистине изумительны. — Он ласково поцеловал моё колено, тут же продолжая уже тихим серьёзным голосом. — Я очень этого хочу, ты даже не представляешь, как сильно. Но что если я вновь причиню тебе боль? К тому же я не продержусь долго. — Это как раз очень кстати, думаю, нам достаточно будет пары минут, чтобы... попробовать. Оминис оторвался от своего занятия и, подтянувшись выше на постель, навис надо мной, удерживаясь на локтях. В таком положении я прекрасно ощущала силу его возбуждения, оно буквально упиралось мне в живот, будоража воображение. — Да? — прошелестело горячее дыхание мужа по моим губам. — Да, пожалуйста… — конец фразы перешёл в стон, когда конец Оминиса плавно скользнул внутрь, мягко растягивая и наполняя меня. — О, Мерлин! — стон мужа слился с моим. Он начал двигаться неспешно, стараясь беречь меня, но в этот раз боли не было, и мне самой хотелось прижаться сильнее, почувствовать больше. Всё ещё задранные к изголовью кровати руки не оставляли мне выбора: я обвила торс мужа ногами, перекрещивая лодыжки на поясе, подавая бёдра вверх. Такое казалось бы простое движение неожиданно дало потрясающий эффект. С очередным низким стоном Оминис заскользил внутри быстрее. И глубже. Я не знала, виной тому зелье, ласки мужа или это удивительно волнующее ощущение беспомощности перед ним, но мне было несказанно хорошо. Кажется, теперь я начала понимать всю прелесть близости с мужчиной. И когда, спустя несколько движений, внутри разлилось влажное тепло, а Оминис с глухим стоном скатился на постель, единственным чувством, охватившим меня было желание повторить всё снова.

***

— Лира, мне так жаль, — прошептал Оминис, покрывая сотней невесомых поцелуев мои освобождённые от чар запястья. — Жаль? Чего? Всё было прекрасно. — Такой должна была быть наша брачная ночь… прости, что я тогда… — Это неважно! — Я осторожно взяла лицо мужа в ладони, нежно оглаживая щëки и скулы. За почти полтора месяца нашего вынужденного отдаления я безумно соскучилась по возможности прикасаться к нему. — Что было, то было. Мы оба с тобой… не эксперты в таких вещах. То, что вместе познаём что-то новое и лучше узнаем друг друга — вот, что ценно. Оминис благодарно поцеловал меня, заключив напоследок в ещё одно нежное, уютное объятие. — Спокойной ночи, любимая моя. — Спокойной ночи. Выпив один из флакончиков зелья Эмилии, я ненадолго сбежала в ванную комнату привести себя в порядок и вернулась в постель, прижимаясь к мужу. Огонь внутри ещё тлел, остаточными искрами разжигая мои фантазии, но Оминис очевидно устал, и мне было жаль просить его сейчас повторить эксперимент. В конце концов, нам некуда торопиться. Ведь у нас есть завтра. И целая жизнь впереди. Всё ещё улыбаясь и радуясь, что наконец-то моя ночь любви не завершилась рыданиями в ванной, я закрыла глаза и, прислушиваясь к размеренному дыханию мужа, незаметно уснула.

***

Проснулась я от странных звуков. Не сразу разобравшись, что именно разбудило меня, я долго оглядывалась и вслушивалась в окружающую тишину. Наконец звук повторился. Это был стон. И пускай я не была специалистом, но могла с уверенностью сказать, что это был стон боли. Отчаяния, безысходности. Судорожно вцепившись пальцами в простынь, Оминис стонал во сне сквозь сжатые зубы. За окном разгорался рассвет.