Мрачные фантазии

Ледяные стены страха, опасений, недопониманий между нами пали.

Мы открылись друг другу,

обнажая наши тайные желания и безумные фантазии.

Я хотел с ней всего.

Всего, что могло сделать нас ещё ближе.

Оминис

В то время как Лира проводила свои дни в Инкантории, занимаясь развитием собственной магии, я участвовал в экспериментах Камилло и Фиделио, стремящихся выйти за рамки, расширить возможности чар. Суть в том, что подавляющее большинство описанных в учебниках и доступных к сотворению на сегодняшний день иллюзий — визуальные. Достаточно коснуться стены сказочного замка, чтобы понять, что его не существует в действительности, достаточно попытаться пройти сквозь каменную стену, чтобы обнаружить скрытое за ней помещение. На практике никто никогда этого не делал. И маги, и маглы слишком привыкли полагаться на своё зрение: желающих залезть в болото, с целью проверить, правда ли это болото, обычно не находилось. Вот только никто и никогда не изобретал иллюзий для слепцов. Понятия не имею, имела ли их затея какое-то практическое применение, или итальянцы просто радовались возможности научных изысканий, но они всерьёз задумали изобрести иллюзию, способную обмануть даже меня. — На основании чего ты заявляешь, что вокруг по-прежнему не скалистый берег? — Фиделио без остановки скрипел пером где-то у меня за спиной, в то время как Камилло, ухмыляясь, мерял шагами комнату. — Движение воздуха не то... Я готов был аплодировать мастерству итальянцев — чуть больше, чем за месяц они смогли с нуля создать почти полную «слепую» иллюзию морского берега: тут были гул и плеск волн, изредка долетающие до лица солёные брызги, крики чаек и каких-то ещё неизвестных мне птиц, и бьющий в лицо ветер, который мы как раз дорабатывали последнюю неделю. — Должен быть ещё и восходящий поток, как будто ветер ударяется о скалу и движется по ней… — Понял! — Перо Фиделио заскрипело быстрее, а воздух вокруг меня судорожно помчался сразу по всем направлениям — Камилло настраивал чары. Как обычно закончили под утро. Фиделио, собрав исписанные листы пергамента в большую папку, умчался, наскоро попрощавшись, а мы с Камилло чуть задержались, приводя кабинет в порядок. — Прошу извинить, если лезу не в своё дело, но… невозможно не заметить, что вы с супругой держитесь друг с другом крайне холодно… если вообще оказываетесь вдвоём. Услышав такое от кого-либо другого, я бы резко ответил что-то в духе: «Вы совершенно правы, это не Ваше дело», но за несколько проведенных за упорной работой недель Камилло стал мне если не другом, то максимально близким к этому человеком. Я знал, что могу ему доверять. И я бы солгал, сказав, что мне не нужен его совет. — Верно, я… стараюсь оградить Лиру от своего общества. Ради её собственной безопасности, — понимая, что вряд ли получу разумный ответ, выражаясь столь туманно, я чуть приоткрыл завесу своих тайн. — Я могу навредить ей. Нечто внутри меня способно… хочет… причинить ей боль… Я сжался, словно ожидая удара. Словами, магией, да хоть кулаками. Я был почти уверен, что, услышав подобное, Камилло возненавидит меня. — Не совсем понял… «нечто» внутри? Словно что-то… отдельное от тебя? Поражённый, я вскинул голову. Камилло не осуждал меня, не проклинал за мои отвратительные мысли. Он пытался понять. И слова полились из меня бурной рекой: — Я называю их демонами: как будто некие твари живут внутри меня, иногда просыпаясь и захватывая мой разум, наполняя его… странными желаниями… жестокими мыслями… Я не хочу давать им волю, я сопротивляюсь… — Твари? И ты, вроде как, держишь их на поводке? — Да, что-то вроде этого, — я замялся, подбирая слова, — я чувствую их, чувствую, когда они набрасываются на меня, но способен сдерживать их… по большей части. Я не могу позволить им причинить вред Лире. Она — самое дорогое, что у меня есть. — Хм… Попробуй запереть их в клетку. — Что? — совет оказался настолько неожиданным, что от удивления я даже раскрыл рот. — Раз уж ты представляешь эти внутренние сущности некими тварями, посади их в клетку: представь непреодолимую преграду — решётку, которую они не могут пересечь. Возможно тогда тебе не придётся контролировать их постоянно — ты будешь знать, что они надёжно заперты и не выберутся сами. Мысль оказалась настолько логичной, что я поразился, как сам раньше не задумался об этом. Представить мощную решётку, отдающую холодом и острым запахом металла, не составило труда. Запертые, демоны завыли от безысходности, а я обрадовался, что идея, кажется, сработала. Ещё несколько дней я не решался проверить надежность такой клетки. Я обещал Лире больше не приближаться к ней и собирался сдержать своё обещание. Многократно выстраивая в мыслях разговор, который бы не испугал и не оттолкнул супругу ещё сильнее, я так и не мог найти нужных слов. Неожиданным спасением стал тот экспериментальный напиток, что мы выпили у костра. Я всё ещё сопротивлялся нарастающему внутри жару, не желая переступать установленные Лирой границы, и тогда она сама сделала шаг навстречу… Раз за разом касаясь бархатной кожи, восторженно, почти с благоговением, я вкладывал в поцелуи всю бескрайнюю нежность, что пробуждала во мне моя прекрасная лилия долины. А злобные чудища бились, ударяясь о прутья клетки, злобно урча, выгибая спины и оскаливая беззубые пасти. Казалось, я всё же обрёл над ними контроль, и это чувство пьянило едва ли не больше, чем близость с Лирой. Я наконец мог дать ей то, чего она заслуживала: безграничную любовь, ласку, удовольствие. Без опаски, без необходимости терпеть боль, подстраиваться под меня и мои ужасные порывы. В этот раз я хотел делать всё для неё. Ночь, окутанная сладким дурманом зелья и восторгом от жарких прикосновений, была настолько волшебной, что я заснул, довольный собой и своей победой над демонами, в мечтах о нашей жизни с супругой, лишённой страхов и ограничений. И во сне меня настигло возмездие. Просочившись сквозь прутья клетки, точно ядовитый дым, озлобленные твари окружили меня, наседая, хватая за горло, раздирая грудь когтями, словно желая разорвать меня на части за одну лишь попытку усмирить их. В глухом мороке сна я раз за разом чувствовал, как пальцы, подчиняясь чьей-то чужой воле, сжимают шею Лиры, слышал её хрип, её угасающее дыхание и, наконец, ослабевающие удары сердца под моей ладонью. Раз за разом моя любимая погибала от моих рук. А демоны хохотали, наслаждаясь моей беспомощностью, моим ужасом. Проснувшись в холодном поту, я бросился к спящей рядом супруге и схватил её руку, припадая губами к тонкой нити пульса на запястье. Она жива. Всё это был лишь сон. Дурной сон. Моя дорогая лилия долины со мной, она моя, навсегда моя. Не знаю, сколько времени я провёл, пытаясь выровнять собственное дыхание, пока губы продолжали выцеловывать любимое запястье. Ласковая рука скользнула мне в волосы — Лира проснулась. — Ты в порядке? Ты ужасно стонал во сне. — Кошмары… это всего лишь кошмары…

***

Свою последнюю неделю в Италии мы провели, гуляя по Риму (та девушка, Бьянка, с которой Лира занималась магией иллюзий, устроила нам целую экскурсию), и возвращаясь в Инканторию лишь под вечер. Я предлагал жене снять номер в городской гостинице, чтобы не гонять волшебную карету туда-сюда, но она никак не могла отпустить от себя море. Эту страсть я так и не смог понять и разделить: было приятно слушать на берегу шелест волн и ощущать наполненный влажностью солёный воздух, но добровольно лезть в сырую бескрайнюю субстанцию у меня не возникало желания. Лишь один раз, поддавшись на уговоры супруги, я зашёл с ней в воду по пояс, но напрочь отказался делать хоть шаг дальше. Море пугало меня: оно не имело ориентиров, волшебная палочка и браслет оказывались бесполезными, это выбивало из-под ног опору. Впрочем, и та опора, что оставалась, была крайне ненадежной — мелкий песок скользил под ногами, проминался, затягивал по щиколотку. Несколько раз я чуть не упал, с трудом удержав равновесие и сжав руку Лиры. Во всем этом безумном опыте был только один несомненный плюс. — Если бы ты сейчас видел меня, уверена, ты сошел бы с ума! Но ты можешь прикоснуться, если хочешь. Даже здесь, в довольно свободной нравами Италии, девушки и юноши никогда не купались вместе, отгораживаясь высокими ширмами; да и сами купальные костюмы оставались целомудренно-закрытыми, приоткрывая взору разве что стопы и запястья. Вот только, намокнув, рубашка Лиры облепила её тело, словно превращая в античную статую. Действительно, увидев такое чудо, зрячий, пожалуй, мог ослепнуть. — Ты прекрасная Афродита, сотканная из морской пены. Супруга хихикнула, прижимаясь ближе и запуская руки под мою рубашку, влажную лишь по нижней кромке, а потому вздувающуюся парусом на ветру. С того дня, как мы выпили волшебный напиток, моя лилия долины стала намного откровеннее, и частенько её жесты и намёки оказывались слишком прямыми. Я прекрасно понимал, что происходит: как и я после нашей первой ночи, распробовав прелесть близости, Лира хотела ещё. И я не мог сопротивляться её желанию. Впрочем, и не хотел. Если расплатой за счастье моей жены станут лишь отвратительные кошмары, я готов платить такую цену.

***

Первого сентября мы вернулись в Париж. Осень неожиданно преобразила город, прогнав из него духоту и пыль жаркого лета. Планируя в этот раз задержаться на пару месяцев, мы сняли небольшой домик в волшебном квартале столицы. Лиру захватила игра в светскую даму. Редко какой день обходился без визитов: посетив всех стоящих знакомства (согласно списку, предоставленному её французской знакомой) миссис Лайт начала наносить визиты своим новым подругам по женскому кружку, а также подругам этих подруг, и так до бесконечности. В некоторых выходах в свет я составлял ей компанию, но частенько она уходила в гости с кем-то из подруг. Два вечера в неделю супруга проводила на тех самых собраниях женского кружка, а по четвергам неизменно сама принимала гостей в нашем доме. Я понимал, как важны для Лиры эти встречи и игра в настоящую леди. В конце концов она была рождена и воспитана именно для такой жизни. К тому же несмотря на то, что я довольно быстро запутался в её бесконечных новых знакомых, я не находил общение с ними раздражающим или изматывающим, и уж пару месяцев готов был потерпеть. В некотором роде всё это казалось даже забавным. Единственное, что беспокоило меня — финансовая сторона нашего быта. Приданое наследницы Блэков было весьма внушительным, да и средства на счëте Тристис, которыми я мог распоряжаться, пока не иссякали. Но всё же по моим примерным подсчетам позволить себе столь красивую жизнь как та, что мы вели в Париже, мы могли в лучшем случае чуть больше года. Оставалось надеяться, что супруга, позабавившись какое-то время, вскоре готова будет вернуться к менее роскошным условиям. Впрочем, по крайней мере об одной статье расходов, как оказалось, можно было не волноваться. — Милая, а ты не знаешь, почему месье Леруа вчера назвал мой «новый» жилет «крайне любопытным»? Я абсолютно уверен, что надел тот же самый, что и на прошлой неделе, когда мы были у них в гостях. Стоящая напротив зеркала Лира звонко расхохоталась: — Прости, совсем забыла предупредить: я наложила иллюзию на твой костюм, чтобы он гармонировал с моим «новым» платьем. — У тебя новое платье? — Я задумался, пытаясь вспомнить наряд любимой прошлым вечером: вроде бы те же длинные рукава, что и обычно, много пышного кружева на груди и широкая лента с бантом на тонкой талии. — Нет, но все думают, что да. — Супруга развеселилась ещё пуще. — Магия иллюзий — удивительная вещь, и, оказывается, французы совершенно ничего в ней не смыслят, никому даже в голову не пришло, что я могу зачаровывать свои наряды. — Ты невозможная хитрюга! — не смог сдержать я смеха, в восторге от находчивости и практичности наследницы Блэков. — Не боишься, что обман вскроется? — Вовсе нет! Если что, оберну всё в шутку, да ещё и щегольну тонким мастерством. А может даже введу моду на иллюзии. Такая новая Лира, невозможно живая, бойкая и задорная, нравилась мне с каждым днём всё больше. Будто её истинная натура, задавленная строгим воспитанием и школьными правилами, теперь прорывалась наружу, расцветая в полной красе. И я тешил себя мыслью, что сам в некоем роде был причиной этого расцвета. Предоставляя супруге личное время и возможность заниматься интересными для неё вещами, я вынужден был найти занятие и для себя. Впрочем, долго искать не пришлось. Национальная библиотека Франции — одна из старейших и крупнейших библиотек мира — имела отдельный пристрой с волшебной литературой и доброжелательными служащими, готовыми принести любую книгу из магловской части здания и совершенно не удивляющимися слепому посетителю. Первое время я был настолько захвачен произведениями французских классиков, что наверняка оставался бы в читальном зале на всю ночь, если бы дома меня не ждала Лира. Постепенно работники и другие постоянные посетители библиотеки запомнили меня и смирились с моей привычкой долго в одиночестве бродить вдоль стеллажей в поисках следующей книги для прочтения. И тогда из рядов популярной литературы, французских учебников магии и научных трудов местных магов я всё чаще стал забредать в архивы. Подшивки парижских газет, несомненно, были весьма увлекательны, но по-настоящему меня интересовали генеалогические древа французских родов. А точнее, одно единственное древо. Поиски заняли у меня почти неделю, но в конце концов я наткнулся на небольшую заметку о бракосочетании одной из дочерей семьи Сорель с Марволо Мраксом, а затем и на адрес особняка Сорель в Париже.

***

Направляясь в родной дом моей названой сестры, я не имел чёткого плана, но надеялся, что, узнав об измывательствах над дочерью, месье Сорель по крайней мере встанет на мою сторону и, возможно, окажет посильную помощь. Я оказался неправ по всем пунктам. Статный лысоватый мужчина, встретивший меня в прихожей, был определённо не рад моему появлению. — Мракс? Вы не муж моей Тристис, верно? Брат? Я кивнул, несколько смешавшись: рассчитывал на более вежливое приветствие и подобающее знакомство, однако хозяин дома, не отвлекаясь на этикет, сразу с порога перешёл к делу: — Что Вам нужно? Приданое было более, чем щедрым, а больше девиц на выданье у меня нет: даже младшая Катье уже обещана. — Нет-нет, меня не интересует приданое или девицы на выданье. — Я хотел было продолжить, что сам счастливо женат, но решил, что это лишнее. — У меня к Вам разговор… о Тристис… о её жизни в нашей семье. — Что-то не так? — нахмурился месье Сорель. — Трис воспитана прекрасно, при заключении договора претензий от Вашего рода не было, а уж теперь, более чем через год, являться ко мне с жалобами… — О нет, месье, я вовсе не жалуюсь, я скорее наоборот хотел просить прощения от имени своего рода… — Ни дьявола не понимаю, о чём речь. Зачем Вы пришли? Что Вам нужно? — голос мужчины с каждым словом всё больше звенел гневом. Вовсе не на такой диалог я рассчитывал, когда шёл сюда. Собравшись, я постарался максимально кратко и внятно изложить свои мысли сомнительному родственнику: — Мои брат и отец измываются над Тристис, мучают её. Я люблю Трис как сестру, беспокоюсь за неё и хочу помочь ей. Я рассчитывал на Ваше содействие… — Помочь? Содействие? — Месье будто впервые слышал подобные слова. — Моя дочь выполняет свой долг, будучи послушной супругой. Кто ты такой, чтобы вмешиваться в её жизнь и осквернять подобными обвинениями свой собственный род? Уж с отцом и братом семейные дела решайте сами, нечего сор из дому выносить. Я в Ваше змеиное кубло лезть не собираюсь. Взмахом палочки распахнув входную дверь, месье Сорель явно дал понять, что разговор окончен.

***

День рождения Лиры праздновали с размахом. Зная, что мне несомненно придётся вручать свой подарок на глазах нескольких десятков приглашённых, я приготовил целых три. Первый, довольно практичный, но в то же время достаточно интимный, был подарен ранним утром. С каждой встречи женского кружка супруга возвращалась невероятно загадочной, частенько с жаркими от румянца щеками, какой-нибудь книжкой, которую она быстро прятала в сундук или шкатулкой, позвякивающей бутылочками зелий. Лира не спешила рассказывать о тайне бутылочек, и я бы, возможно, не обратил на них внимания, если бы тихий стеклянный звон не раздавался в молчании спальни чуть не каждый раз после нашей близости. На прямой вопрос супруга не смогла промолчать и, смущаясь, поведала мне о предназначении зелья, его рецепте и ингредиентах. Почувствовав себя невозможным идиотом, я рухнул на колени, целуя любимые ладони. Опьяненный нашими счастливыми мгновениями, я совершенно позабыл о безопасности. О том, как Себастьян, ещё на четвёртом курсе, где-то вызнав вот про такие «взрослые штуки», в красках расписывал мне ужасы раннего отцовства и способы его предотвращения. Наслаждаясь сладким дурманом тесных объятий, я позабыл обо всём. А Лира нет: она взяла на себя те вопросы, о которых в первую очередь должен был позаботиться я. И вот теперь на столике супруги уютно уместился её собственный маленький набор для зельеварения с хрустальными флакончиками и бархатными мешочками ингредиентов, крохотным котелком всего на пару-тройку порций и волшебным огоньком, не способным обжечь, но подходящим для приготовления зелья. Также, несмотря на уверения в безвредности отвара, я постарался взять в себя в руки и сделать так, чтобы Лире пореже приходилось пить это таинственное варево. Не скрою, ощущать на пике блаженства жар лона было бесподобно, но, как выяснилось, покрывать грудь или живот любимой своим семенем, следя как затем она проводит пальцами по коже, словно рисуя узоры липкой влагой, оказалось ничуть не хуже. Удивительно, но это будто сделало нас ещё ближе. Второй подарок — колье с изумрудами — вызвал бурный восторг на торжестве. Я заранее удостоверился у Лиры, что на ней в этот вечер будет зелёное платье (зелёный — цвет изумрудов, я знал это) и теперь под звонкие аплодисменты гостей застегнул на изящной шее супруги тяжёлое украшение. Специально заказанный волшебный оркестр играл любимые вальсы Лиры, и она танцевала до упаду, отвлекаясь лишь чтобы перекинуться парой слов с очередной знакомой, похвалить чьё-то «совершенно удивительное» платье, украдкой схватить с фуршета тарталетку с кремом или вытянуть меня на очередной танец. Я был вовсе не против танцевать с супругой хоть целую вечность, но сегодня мне не хотелось владеть ею единолично: в свой день рождения Лира заслуживала быть в центре всеобщего внимания и обожания. И наблюдая за движением силуэта, радостным вихрем проносящимся по залу, я как никогда сожалел, что не могу рассмотреть лица. Уверен, Лира сияла ярчайшей звездой в этот вечер, и все взгляды гостей были направлены на неё. Третий же подарок не был материальным. В некотором роде это был и не подарок вовсе, а всего лишь ответная благодарность за то наслаждение, что Лира подарила мне парой дней ранее. Праздничный день венчала нежная, чувственная ночь, посвящённая только ей, моей любимой лилии долины. Мне безумно хотелось, чтобы и она, наконец, достигла той высшей степени удовольствия, что доныне достигал только я. Пока мои старания оставались безуспешными, но я продолжал пытаться.

***

Лира

Встречи дамского клуба, куда меня пригласила Эмилия, каждый раз проходили в атмосфере смущённого хихиканья, тайком шуршащих перьев, делающих заметки в маленьких книжечках, и горящих глаз юных девушек. Большую часть времени мадам Моруа рассказывала о секретах счастливой супружеской жизни и учила нас хитростям и премудростям, которые следует знать каждой замужней леди. Частенько, однако, её лекции переходили в бурные обсуждения особенно волнующих нас тем. Многие девушки делились своим опытом или, наоборот, просили Эмилию подсказать решение какой-то насущной проблемы. Я же стеснялась при всех обсуждать наши личные с мужем дела, поэтому по большей части слушала и запоминала, стараясь делать выводы, как применить тот или иной совет в своей жизни. Но когда на одной из лекций зашла речь об ублажении любимого языком, я не смогла спрятать пылающих стыдом и смущением щёк и вынуждена была во всеуслышание признать, что ранее не делала подобного, но очень хотела бы научиться, дабы отблагодарить супруга в ответ за его ласки. Тогда впервые в направленных на меня взглядах я прочитала не жалость к красавице с уродливым лицом, что пыталась прикрыться модными обновками, не сочувствие к девушке, которой в мужья достался слепец. А нечто иное. Затаённое любопытство и жгучую зависть. Меня тут же назвали невероятной счастливицей, ведь редко какой муж по собственной инициативе решится на подобное. И пускай это ни коим образом не было моей заслугой, но в тот момент я невольно гордилась собой. Румянец не сходил с моих щёк до самого возвращения домой. В голове теснились советы и наставления, которые мне не терпелось проверить на практике. Оминис привычно ожидал меня в малой гостиной, скользя пальцами по страницам книги. Приветственно коснувшись губами его щеки, я сбросила сумочку и шляпку на невысокий столик у зеркала и, кликнув Нетли, отправилась переодеться в домашнее платье. За окном садилось солнце. Наступало моё любимое время суток – те несколько часов перед сном, что принадлежали только мне и Оминису. Я могла убегать на целый день по делам клуба, гулять с новыми подругами или отправляться в их компании в гости к очередному известному-на-весь-Париж-не-могу-поверить-что-вы-до-сих-пор-не-знакомы человеку, но вечером я непременно возвращалась к мужу. К его объятиям и поцелуям, до которых неожиданно стала очень жадной. После той первой нашей близости в Инкантории с меня словно спали оковы страха. И оказалось, что эти оковы сдерживали больше, чем я могла представить: будто под тяжёлой каменной крышкой колодца неожиданно обнаружилась не ледяная вода, а бурлящий кипяток. Я грезила нашей с Оминисом близостью. Я желала её снова и снова. От каждого взгляда на мужа мне безумно хотелось коснуться его, а от каждого прикосновения я разгоралась, как факел от прицельного Инсендио. Я чувствовала себя невозможно порочной, каждую ночь прижимаясь к Оминису так, что мои желания становились очевидны. Я ощущала себя безумно виноватой, осознавая, что отвергала супруга, когда после первой нашей ночи он тянулся ко мне за лаской, а теперь сама требую от него взаимности. И я была бескрайне благодарна мужу за то, что, не припоминая старое и ни в чём меня не упрекая, он с готовностью отвечал на все мои порывы. Даже на самые странные. Кто бы мог подумать, что идея со связыванием рук, что пугала меня по началу, со временем окажется не только почти постоянной нашей практикой, но и едва ли не необходимостью. А всё потому, что мои пальцы, словно не подчиняясь мне, стремились сжать, вцепиться, оцарапать бледную спину, рëбра и грудь, будто пытаясь проникнуть под кожу, к сердцу, оказаться ещё ближе. Точно, отдаваясь любимому, я хотела в свою очередь присвоить его себе. Сам Оминис не жаловался, скорее даже приветствуя мой энтузиазм, но увидев однажды алые капельки крови, сочащиеся из тонких порезов от моих ногтей, я следующим же вечером решительно протянула мужу руки, перекрещивая запястья. Этот жест стал нашим безмолвным знаком. В ответ на него Оминис применял те самые невидимые связывающие чары, скрепляя мои запястья передо мной, за спиной или над головой. Но были ночи, когда мне не требовалось связывать руки: прижатая грудью к постели, я могла лишь комкать простынь, да безуспешно пытаться приглушить ладонью бесстыдные стоны. Ещё с Италии Оминиса преследовали кошмары. Он часто просыпался посреди ночи от собственного стона или крика, а я не знала, что мне делать. Каждый раз на мой вопрос, могу ли я чем-то помочь ему, муж отвечал: «Просто будь рядом». И я была рядом. И я была невозможной эгоисткой, потому что, просыпаясь среди ночи и чувствуя горячее тело супруга, прижимающееся к моему, я могла думать только об одном. И мы прогоняли остатки сна и осколки кошмаров самым сладким способом. Занимаясь любовью с мужем почти что каждую ночь, я не уставала. Не остывала. Во мне горели и не собирались гаснуть азарт и любопытство. Я жаждала испытать с ним всё. Чем больше я слышала на встречах дамского клуба, чем больше читала во французских романах и узнавала от мадам Моруа, тем больше мне хотелось испробовать все способы, которые за многие годы придумало человечество для получения наслаждения. Я долго не могла понять те, что включали в себя боль и однажды, набравшись решимости, подошла к подруге, протягивая ей раскрытую книгу с описанием сцены, где главный герой хлестал свою возлюбленную кнутом, после чего они предавались страсти прямо в стоге сена. — Эмилия, чего я не понимаю? Разве героиня не должна была бежать прочь от такого мужчины? — О, милая, разумеется должна была. — Мадам понимающе закивала, пробежав глазами по строкам и легко узнав свой самый скандальный роман. — Но вот в чём дело: иногда боль позволяет пробудить в себе особые эмоции, усилить желания, почувствовать иное удовольствие. Это довольно занятная практика, но она, безусловно, не для всех. — Но как узнать… подойдёт ли мне этот способ? — смущённо выдавила я. — Для начала попробуй представить. Ты знаешь, как твой муж обычно прикасается к тебе. Что будет, если он сожмёт чуть крепче? Слегка шлёпнет? А если сильнее? Нарисуй всю сцену в своём воображении, какие эмоции она вызовет у тебя? Отторжение? Страх? Или любопытство? Или возбуждение? Подумай об этом. И если поймёшь, что готова к подобному эксперименту, постарайся выяснить, готов ли к нему твой супруг. Фантазии, которые вы реализуете, должны быть обоюдными.

***

Я пока не набралась смелости спросить у Оминиса о его фантазиях. Мои же порой становились настолько бурными, что я втайне радовалась слепоте супруга и его невозможности заметить мой жаркий румянец с другого конца комнаты. Но одну свою фантазию я готовилась реализовать прямо сейчас, опускаясь на колени перед сидящим на стуле мужем и дрожащими от волнения пальцами расстёгивая пуговицы его брюк. Я множество раз касалась супруга, но желая быть наравне с ним, в полной темноте. Сейчас, в залитой закатным солнцем гостиной, я впервые могла видеть так близко его «жезл страсти» (о, Мерлин, мне определённо следовало прекращать читать французские романы). Своими действиями мне удалось застать Оминиса врасплох, а потому представший моему взору орган был отнюдь не выдающимся, однако под любознательными прикосновениями он довольно быстро стал приобретать ту форму и размер, что я хорошо помнила. Мне всегда нравилось, как бархатистая кожа под моими пальцами натягивалась, горячела. Нравилась эта упругая тяжесть в моей ладони. Теперь же я могла не только касаться вслепую, но и наблюдать за движением своей руки. И это было на удивление захватывающе. Опасаясь сделать что-то не так, я прикасалась очень осторожно, плавно, самыми подушечками пальцев. Изучая и исследуя. Будто гладя единорога, что доверчиво подошёл ко мне. Не сдержавшись, я хихикнула от подобного сравнения. Профессор Ховин поставила бы мне «неуд» по уходу за магическими существами: единороги очень тонко чувствуют людей и позволяют притронуться к себе лишь невинным девицам, я же определённо не была невинной. Особенно в этот момент: на коленях, с членом мужа в своей ладони и постыдными фантазиями в голове. — Стоит ли мне поинтересоваться, что такого смешного ты обнаружила? — Ну, конечно, с его тонким слухом Оминис не мог не услышать моё неуместное хихиканье. — Пожалуй, не стоит, — рассмеялась я пуще прежнего. Смех стёр остатки волнения и я, наконец, решилась. — Только скажи, если я сделаю что-то не то. И глубоко вдохнув, как перед прыжком в воду, я наклонилась ближе к паху мужа, размыкая губы и осторожно обводя языком алую головку. Надо мной раздался шумный выдох, а в причёску ворвались беспокойные руки, выдирая шпильки, сминая в пальцах ленты. Сочтя это положительной реакцией, я устремилась дальше, вбирая упругую плоть в рот. Пальцы на мгновение вцепились в волосы на моём затылке, притягивая ближе и тут же отпуская. С глухим стоном Оминис откинул голову назад, ногтями впиваясь в собственные бёдра. — Это невыносимо, это слишком прекрасно, чтобы терпеть и бездействовать. Я ухмыльнулась и, вспомнив нашу ночь в Италии, когда Оминис был на моём месте, в шутку предложила: — Связать тебе руки? Я ожидала усмешки, ехидного комментария, даже просто игнорирования моей реплики. Но вместо этого супруг демонстративно медленно расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава, обнажая бледные жилистые предплечья. И протянул мне руки, скрещивая запястья. — Да. В голову тут же полезли шальные мысли, что лучше бы он сейчас поднял меня с пола этими руками, крепко прижал к себе, а потом усадил на колени, медленно и глубоко насаживая на свой возбуждённый… Я встряхнула головой, прогоняя непрошенные фантазии. Эти дьявольские запястья отвлекали меня, не позволяя сосредоточиться, а у меня была крайне ответственная задача, между прочим. — Убери их назад, за спинку стула, — чуть хриплым голосом попросила я. Оминис с ухмылкой выполнил мою просьбу и, дотянувшись рукой до оставленной неподалёку волшебной палочки, я наколдовала связывающие чары. Я так и не спросила мужа, что за заклинание он обычно использовал — никогда не думала, что мне самой может пригодиться подобное. Но и простого Инкарцеро в данном случае, мне показалось, будет достаточно. Ведь чтобы снять с себя волшебные путы, необходимо знать точное место, на которое завязаны чары. И я надеялась, что своими умениями смогу достаточно отвлечь супруга, чтобы не позволить ему сосредоточиться и додуматься до второй фаланги левого указательного пальца. И в тот самый миг, когда руки Мракса плотно обвил тонкий шнур заклятия, практически обездвиживая его, лишая возможности касаться меня, вынуждая только ощущать на себе всё, что я могла бы сделать, где-то в глубине вспыхнула жаркая искра восторга. Я наконец поняла, что чувствовал Оминис, когда связывал меня. Поняла, почему он так любил это. Пьянящая власть. Потомок Слизерина, наследник Мраксов. Гордый, такой строгий к другим и такой нежный со мной. Мой любимый, мой супруг. В эти мгновения он был целиком моим. Весь — передо мной. Лишённый зрения, волшебной палочки и рук. С обнажённой возбуждённой плотью в моих ладонях, самым чувствительным участком кожи в дюйме от моих губ. И зубов. Я могла сделать всё, что угодно, в этот момент. Я выбрала плотно обхватить напряженный член губами, скользя вниз, вбирая в себя, сжимая рукой там, куда не уже не могла дотянуться ртом.

***

Оминис

Мерлин, благослови Францию! Не желаю знать, что рассказывают юным девушкам в этом их женском клубе, но преображение Лиры из английской скромницы в страстную любовницу определённо шло полным ходом. Впрочем, я вовсе не жаловался. Пусть неумелые, но откровенные эксперименты каждый раз ошеломляли меня. А я готов был на всё. С ней. Для неё. Ради неё. Я готов был терпеть непрекращающиеся кошмары, демонов, разрывающих, разъедающих меня изнутри. Пока Лира была счастлива со мной, я не мог найти в себе сил отказать ей ни в чём. А демоны не желали больше сидеть в клетке. Выбирающиеся раньше лишь во сне, со временем они начали проникать в мое сознание и средь бела дня. Чаще всего они атаковали внезапно, без предупреждения. Застёгивая на шее Лиры украшение, я ловил себя на мысли, что без труда мог бы сейчас затянуть эту тонкую цепочку, передавливая горло. Помогая с ужином, я то и дело представлял, как погружаю нож для мяса глубоко, по самую рукоять, в живот супруги, и её горячая кровь стекает по моим рукам. В такие момент я задерживал дыхание, сжимал кулаки, и старался вытеснить скользкую мерзость из своей головы счастливыми образами: ощущениями от прикосновений Лиры, нежностью и сладостью её поцелуев, улыбкой, что почти не сходила с её лица последнее время. Мне казалось, что я схожу с ума, что твари, отравляющие мысли, лишают меня не только сна, но и здравомыслия. Но как бы плохо мне ни было, я ни не секунду не ослаблял контроль, не приоткрывал клетку, в которой запер монстров по совету Камилло.

***

В конце октября мы с Лирой оказались приглашены в гости к семье Тротье. Мадам Тротье, весьма экстравагантная дама, судя по всему была достаточно известна в среде французских магов и одно время даже преподавала в Шармбатоне, впрочем, вскоре предпочтя жизнь с мужем в столице. Большая часть вечера была посвящена рассказам о многочисленных поездках мадам в поисках уникальных волшебных существ для Шармбатонского вивариума и демонстрации колдографий. Наконец, после чая хозяйка поманила нас в соседнюю комнату, из которой доносились шорохи и недовольное ворчание. — Самое любопытное я, разумеется, припасла на сладкое. Полюбуйтесь на моих милашек. Мне не потребовалось поднимать палочку: «милашки» находились всего футах в пяти от нас, и даже браслет распознавал их контуры достаточно внятно. Трое щенков на привязи, завидя нас, оскалились и зашлись громким лаем, брызжа слюной. — Эти щеночки в родстве с Цербером, но в настолько далёком, что сами не ядовиты и сохранили лишь сущие крохи волшебства. Мы выгуливаем их даже в магловских районах: внешне они ничем не отличаются от обычных собачек. — Прощу прощения, но Вы уверены, что мы здесь в безопасности? — Я постарался как можно вежливее намекнуть хозяйке адских пёсиков, что не считаю разумным держать гостей и пусть не ядовитых, но несомненно агрессивных тварей на расстоянии нескольких футов. — О да, разумеется! — заверила мадам Тротье. — Гладить их, пожалуй, Вам не стоит, но в остальном они совершенно безобидны. Её слова были едва различимы за громким лаем. Я чувствовал, что и Лира сбита с толку не меньше моего, не в силах решить, довериться ли новой знакомой и спокойно продолжить беседу или же выбежать в гостиную, подальше от подозрительных зверюшек. — Ох, вот в чём дело, — спохватилась вдруг поправляющая ошейники своих любимчиков француженка, — Луи слишком крепко привязал их, вернувшись с прогулки. Он новенький и, верно, ещё не освоился. — Слишком крепко? Что Вы?.. — заметив, как руки мадам Тротье потянулись к верёвкам, я с палочкой наизготовку шагнул в сторону, заслоняя собой супругу. Внимательно вслушиваясь и следя браслетом за каждым движением, я ждал, что вот-вот несомненно жаждущие крови псы бросятся на нас. Но на удивление, как только поводки ослабли, предоставляя тварям свободный доступ к любой части комнаты, они будто потеряли к нам интерес. — Но… почему? — Важно ощущение свободы, иллюзия, — пояснила хозяйка, почёсывая одного из щенков за ухом. — Они никуда и не хотят, им нравится свой уютный уголок, лежанка и мисочки с кормом, но хочется знать, что всегда есть возможность достичь чего-то большего. Иллюзия свободы? Слова мадам Тротье не выходили у меня из головы. Что, если я был неправ, следуя совету Камилло и запирая своих демонов в клетку? Возможно, им тоже нужна некая иллюзия свободы? Их тоже стоит выгуливать, позволяя слегка порезвиться, чтобы затем они, удовлетворенные, не беспокоили меня? Но что я мог позволить себе, не причиняя вреда Лире? И на какие мои фантазии могла бы согласиться она в качестве некого компромисса? Ответ настиг меня внезапно: я не успел ни продумать свою речь для супруги, ни попытаться осторожно вывести её на разговор, одно письмо нарушило мои планы. Каждый день в почтовом ящичке на входной двери обязательно обнаруживалась корреспонденция: письма Лире от её новых подруг по женскому кружку, открытки с благодарностями, визитные карточки и приглашения на обеды, ужины, музыкальные вечера и даже балы. На плотной белой бумаге или изящном тонком пергаменте, подписанные «Мистеру и Миссис Лайт», частенько надушенные, эти письма были неотъемлемой частью утреннего ритуала: мы с Лирой поочередно зачитывали их, составляли ответы, планировали наш вечер и отмечали в календаре более далёкие даты, на которые намечались мероприятия. Поэтому, когда по возвращении из библиотеки уже почти у самого порога на меня неожиданно спикировала сова с привязанным к лапке слегка неряшливым куском пергамента, я удивился настолько, что поначалу решил, будто птица ошиблась адресатом. И лишь зайдя в дом и внимательно пробежав пальцами по строчкам, понял, что ошибки не было. «Ты мерзкое бесхребетное отродье и всегда им был. Как смеешь ты прятаться, словно крыса, и копать под свою собственную семью? Думал, сбежав из Англии, скроешься от моих глаз? Знай, чтобы бы ты ни задумал, какой бы грязью не собрался покрыть наш род, ты все ещё его часть, и ты пойдешь ко дну первым. P.S. поздравляю с удачным браком, передай юной Блэк, что нам всем не терпится познакомиться с ней поближе.» С каждым прочитанным словом я чувствовал, словно рука отца сжимается на моей шее. Как, чёрт возьми, он отыскал нас здесь? Под чужой фамилией, в доме, скрытом чарами так, что найти его могли только узнавшие адрес от меня или Лиры лично. Кто мог раскрыть моему отцу наше местонахождение и взломать защитные чары? Вязкий липкий страх окутал меня, затягивая в свою сеть. Одной ладонью опершись о высокий столик в попытке обрести опору, другой я расстегнул пару пуговиц на вороте, пытаясь сделать глубокий вдох. Раздался звон хрусталя и плеск воды — с края потревоженной тумбы упала, разбившись, ваза с цветами. — Нетли! Голос разнёсся по дому раскатом грома. Ну разумеется, кто еще мог выдать нас кроме этого эльфа? Несмотря на все клятвы, что она дала, прислужница Лиры, видимо, сумела передать что-то о нас семейству Блэков, а те в свою очередь связались с моей семьей. Я не был уверен, что в моих предположениях сейчас была логика, но ужас, порождённый письмом отца, разъедал меня изнутри, требуя возмездия. Демоны бесновались за возведённой решёткой, почуяв момент моей слабости, тянули лапы, напоминающие обрывки сырого тумана, к моему разуму. «Иллюзия свободы»? Внутренне содрогаясь от того, что творю, я осторожно убрал надёжные прутья, оберегающие меня от монстров. — Хозяин звал Нетли? — Да. — Волна холода словно окутала меня, наступая от кончиков пальцев, замораживая мой голос; по спине пробежала струйка пота. — Скажи, Нетли, верно ли, что ты нарушила клятву и раскрыла семье Блэков наше местоположение? — Нет, сэр. — Эльф замотала головой так, что уши чуть не захлопали ей по щекам. — Нетли не нарушала клятв, сэр, Нетли верна госпоже Лире и господину Оминису. — Ты лжёшь мне, Нетли. — Я не понимал, сам ли говорю эти слова, или демоны, дотянувшись до горла липкими конечностями, подчинили меня своей воле. — А ты знаешь, что делают с эльфами, которые лгут своим хозяевам? — Хозяин Оминис может наказать Нетли, но Нетли не лжёт хозяину. В её тихом голосе звучали слëзы, и демоны радовались этим страданиям. Понадеявшись, что в качестве жертвы мои внутренние монстры удовольствуются небольшим наказанием домового эльфа, я потянулся за волшебной палочкой. Я чувствовал себя ужасно, угрожая верной служанке, но знал, что она простит меня. Вдруг в стуке каблучков и шорохе юбок в комнату ворвалась Лира. — Оминис, прекрати, это не она! — Супруга уверенно встала передо мной, заслоняя испуганного эльфа. И чудища, словно учуяв её, тут же развернули свои головы, оскаливая пасти. — Я готова поручиться за Нетли, она верна нам и никогда бы не выдала ничего даже против своей воли… — Вон отсюда! — рявкнул я на жену. Предоставленный на растерзание собственным демонам разум переполнялся образами. К раздирающим меня гневу, страху, панике и ярости добавилось новое, но не менее яркое чувство — возбуждение. И меньшее, чего я сейчас хотел бы — сорваться на любимой. Но упрямая супруга кивком и взмахом руки отослала эльфа прочь, сама приближаясь ко мне и успокаивающе касаясь плеча. — Если хочешь злиться, злись на меня, но не трогай Нетли. Я застонал сквозь сжатые зубы. Дьявол, Лира, ты делаешь только хуже. Чудища облизывались, носясь, как бешеные псы, внутри моей головы. — Нам нужно рассуждать логически. Может быть мы сами были не осторожны, кому-то раскрыв настоящие имена? Несмотря на всю ситуацию я не мог не рассмеяться: и это моя эмоциональная лилия долины напоминает мне о логике! Смех застал демонов врасплох: они замерли, крутя головами, вынюхивая следы злости и гнева. Но мгновения их промедления действительно позволили мне взглянуть на ситуацию трезво. И хлопнуть себя ладонью по лбу от осознания. — Сорель… Я такой идиот… — понимая, что супруга не в курсе моей авантюры, я пояснил: — Некоторое время назад я нанёс визит отцу Тристис, хотел донести до него ужасы жизни его дочери в семье Мраксов, надеялся заручиться его поддержкой, но похоже только всё испортил. — Ты назвал ему наш адрес? — Лира мягко гладила моё плечо, поощряя продолжить рассказ. — Нет, но… — меня настигло очередное озарение, — письмо ведь и не пришло к нам в почтовый ящик, сова бросила его мне прямо в руки у порога… — Твоему отцу вероятно доложили только, что мы в Париже. Поэтому сова не смогла найти защищённый чарами дом, но нашла тебя на улицах. — Да, вероятно, — меня накрыла такая волна облегчения и стыда, что даже монстры присмирели, утыкаясь мордами в мохнатые лапы. — Прости меня, милая моя, и передай мои извинения Нетли. Я мягко привлёк супругу в объятия, ласково проводя по её волосам. Кровь всё ещё кипела от остатков гнева, подушечки пальцев покалывало осколками страха, а брюки были тесными от фантазий, не желающих покидать раззадоренный демонами разум. И вот уж чего я не ожидал, так того, что в этот момент Лира прижмётся ко мне всем телом. Очень близко. И хмыкнув каким-то своим мыслям, прошепчет мне на ухо: — Мистер Лайт, Вы получили дурную весть, переволновались, побуянили в доме, накричали на домового эльфа и чуть не разругались со мной. Что из этого Вас так воодушевило? — И супруга двинула бёдрами, обозначая, что прекрасно чувствует моё возбуждение. — Я собирался наказать твоего эльфа, но тут появилась ты и… я представил, как мог бы… наказать тебя, — с трудом выдавил я, утопая в стыде. — И… что же именно ты представил? — спросила невинным голоском моя лилия долины вместо того, чтобы бежать от меня прочь или дать пощёчину за подобные мысли. — Ты хочешь, чтобы я произнёс это вслух? — Нащупав ладони Лиры, я завёл их ей за спину, чуть сжимая, давая понять, что я не шучу и имею ввиду вполне реальное наказание: унижение и боль. — Да, я хочу, чтобы ты рассказал мне в подробностях всё, что хочешь, а потом я скажу тебе, что из этого ты сможешь со мной сделать. Мерлин, храни Францию! Кто эта распутная девица, и что она сделала с моей скромной супругой? — А тебе, оказывается, хочется быть наказанной? — Продолжая сжимать тонкие запястья, я освободил одну из рук, чтобы, опустив её чуть ниже, сжать ягодицу Лиры. Чуть грубее, чем обычно. Я всё ещё надеялся, что жена образумится и сбежит. Но она по-прежнему оставалась рядом. — Ну что ж… Я хочу… — Сглотнув образовавшийся в горле комок, я сделал глубокий вдох, ныряя в топь своих фантазий, что демоны тут же услужливо подсунули мне. — Хочу повторить тот раз, когда ты… делала это ртом… Хочу, чтобы ты снова стояла на коленях, но теперь у меня не будет связанных рук, я буду собирать в кулак твои волосы и направлять тебя… Она прямо передо мной, и браслет позволяет чётко распознать контуры её тела: закрытое, застëгнутое на все пуговицы домашнее платье, длинные рукава, высокий воротник. Идеальная, примерная, скромная супруга. Опустившаяся на колени так, что мой член касается её слегка приоткрытых нежных губ, и мне достаточно небольшого движения, чтобы скользнуть дальше, в жар её рта. Я не сдерживаю тихого стона. Меня захлёстывают ощущения, но их недостаточно. Я совершенно точно знаю, чего хочу. Запуская пальцы в причёску Лиры, привычно вытаскиваю шпильки и ленты. По моим ладоням струятся гладкие локоны, и я наматываю их на руку. Как давно я мечтал так сделать! Сжать в ладонях всё это богатство: всё, что обычно спрятано в скромный узел на затылке или убрано изящными косами. Всё, что недоступно для других, лишь для меня. Лишь моя привилегия — «видеть» длинные распущенные локоны Лиры Блэк. Касаться их, пропуская пряди между пальцев, наматывать на кулак, оттягивая маленькую головку назад так, что член выскальзывает наружу и притягивая затылок к себе, вновь погружаясь во влажную нежность. — Я хочу делать это грубо, резко, быстро… Но недолго, потому что планирую успеть с тобой ещё многое. — Чувствую, как щёки Лиры наливаются стыдливым жаром, и провожу языком по тонкой коже за ухом. — Хочу отстегать тебя, так чтобы на твоих нежных ягодицах остались следы. — У тебя есть розги? — Голос подрагивает не то страхом, не то любопытством. — У меня есть подходящее заклинание… Я хочу перекинуть тебя через свои колени и отстегать так, чтобы ты кричала… Упираясь локтями и коленями в софу, Лира лежит на моих коленях. Я раздет ровно на половину — надевать брюки обратно было бы глупо, а снимать рубашку и жилет показалось лишней тратой времени. В одной руке — волшебная палочка, в другой — пена нижних юбок, которую я направляю всё выше по ногам к талии супруги. Наконец, собрав все эти бесконечные ткани, провожу ладонью по тонкому кружеву панталон и вскидываю палочку с негромким: — Пунио Фладжеллум. Лира негромко вскрикивает, скорее от неожиданности, чем от боли. И я повторяю осторожный взмах палочкой, произнося заклинание чуть громче. Наслаждаясь резким вздохом жены, мягко поглаживаю нежную кожу сквозь тонкий батист. — Мне прекратить? — распутав ленты, сдвигаю тонкую ткань, рисуя узоры пальцами теперь уже по обнажённой коже. — Продолжай… — Пунио Фладжеллум! Полустон-полувздох. Тихий, но слышный. Запускаю ладонь в разметавшиеся локоны, стискивая их, заставляя Лиру поднять голову, посмотреть на меня. — Не прячься, — спускаю ладонь вдоль шеи, останавливаясь на том месте, где под моими пальцами бешено бьётся пульс, — скажи, если тебе больно или страшно. Несколько мгновений порочный ангел на моих коленях подыскивает слова, чтобы наконец поразить меня ими в самое сердце. — Немного больно, но это… приятная боль. Мне не страшно. С тобой не страшно. Порывисто тянусь вперёд, жадно целуя сладкие губы и, повторяя чары невербально, ловлю ещё более сладкий стон. — А потом я хочу нагнуть тебя у того стола, — я кивнул в угол комнаты, — и взять тебя сзади, сжимая руками твою талию, бёдра, грудь. Я даже не хочу раздевать тебя — лишь задрать юбки и стянуть бельё… Направляя ладонь между ног Лиры, я собираюсь готовить её к предстоящему проникновению, но неожиданно с удивлением понимаю, что это не потребуется. Влага чуть не стекает по моим пальцам. Не удержавшись, я в свою очередь ехидно замечаю: — Миссис Лайт, Вам только что засунули пенис в глотку, оттянули за волосы, отхлестали магическими розгами и собираются жёстко отыметь на столе, как прислугу. Что из этого Вас так воодушевило? Вместо ответа супруга, застонав, двигает бёдрами, насаживаясь на мои пальцы. Лира часто дышала куда-то мне в шею. Её сердце билось в ускоренном темпе, явно напуганное моими словами. — Так что из этого ты хочешь, чтобы я сделал с тобой? — прошептал я ей на ухо, под конец легонько прикусывая мочку. Я был уверен, что Лира выберет что-то наиболее безобидное из озвученного, или просто улыбнётся моим фантазиям и уйдёт, но ей удалось удивить меня. От одного её слова по всему телу пробежала дрожь. — Всё. Я сделал глубокий вдох, словно давая супруге последний шанс передумать, и, будто ныряя в бездонную бездну, утянул её в жаркий поцелуй. В моей голове ревели демоны, пальчики Лиры суетно расстёгивали пуговицы моих брюк, а мои — судорожно сжимали ткань её платья. Наконец, почувствовав, как брюки и кальсоны опали на пол, я мягко надавил на хрупкие плечи. И, верно истолковав моё намерение, супруга плавно опустилась на колени… Мои фантазии стали явью.

***

На следующий же день мы уехали в Австрию. Лира едва успела попрощаться со своей дорогой подругой, а прощальные письма остальным знакомым дописывала уже в дороге, одолжив моë самопишущее перо. Побродив несколько дней по старинным городам и пополнив воспоминаниями зачарованную карту, мы, не сговариваясь, поняли, что думаем об одном и том же направлении дальнейшего путешествия. Дурмстранг. Лиру эта мрачная школа привлекала возможностью работы с магическим резервом, что было для неё следующим пунктом в плане развития магии иллюзий. Я же, как бы ни пытался внушить самому себе, что Дурмстранг — оплот тёмной магии, где нам с женой не место, надеялся скрыться там от преследующего нас (даже если только в моих мыслях) взгляда отца. И пускай именно моя фамилия и знания моего рода стали пропуском нам с супругой в эту закрытую от всего волшебного сообщества школу, я знал, что как только мы переступим её порог, никто из внешнего мира не сможет связаться с нами или добраться до нас без нашей воли. Цена за это была высокой, но не непомерной. Как бы не желал я оставить в прошлом все воспоминания о тёмных чарах, изучаемых и применяемых в семье Мраксов, наше с Лирой настоящее значило для меня гораздо больше. Да и не стоило себе врать: те чары, что мы применяли в наших «играх» тоже не были такими уж светлыми. «Я, Оминис Мракс, наследник древнейшего рода и потомок основателя школы Хогвартс, Салазара Слизерина, обещаю открыть тайны всех известных мне темномагических заклятий, включая называемые в Британии «непростительными», и обучить им всех желающих в обмен на кров и стол мне и моей супруге Лире», — именно эти слова, выведенные на пергаменте самопишущим пером под мою диктовку и заверенные личной магической печатью, стали нашим пропуском в закрытый замок среди скал на берегу холодного моря. Мы провели в Дурмстранге чуть больше месяца. Вынужденные придерживаться местных правил, мы с Лирой практически не пересекались: наши комнаты находились в разных частях замка, и пока я беседовал с местным преподавателем Тёмных искусств и обучал небольшую группу старших студентов, она занималась с суровой фрау, которую уважала, но побаивалась практически половина мужского преподавательского состава. Находиться в одном помещении нам с супругой было дозволено лишь во время трапез, и несмотря на присутствие посторонних, я безмерно ценил эти короткие минуты, за которые мы успевали обменяться новостями. С радостью слушая об успехах Лиры в развитии магического резерва, я тем не менее чувствовал, как тяжело ей даются тренировки. Но, похоже, они давали именно тот результат, на который Лира рассчитывала, а каждый её небольшой шаг вперёд означал, что мои старания не проходят даром. Я лишь надеялся, что мне хватит духу использовать тёмную магию и не потонуть в ней достаточное время, чтобы моя лилия долины смогла расцвести в полную силу. Самым удивительным стало то, что уроки Тёмных искусств, которые, как я считал, станут для меня мучением, на самом деле с каждым днём становились всё легче. Будто бы вместе с чарами я вытягивал из себя тонкие иглы, что были во мне всю мою жизнь. Иглы, что вонзали в меня Честенер, Марволо и старшие кузены. Иглы, что сидели внутри меня, причиняя боль, заставляя избегать применения тёмной магии. Сейчас же я, одну за другой, вытаскивал их, словно передавая другим эту боль и эту ответственность. Мне было неважно, что они сделают с ней. Я не желал причинять вреда маглам, я не хотел, чтобы тёмные искусства поглотили моего лучшего друга, я боялся вскрывать те хранилища знаний, что были спрятаны в моей памяти: то, чему меня учили в семье и то, что должно было стать достоянием рода Мраксов. Теперь же я с облегчением раздавал эти знания, словно с каждым заклинанием снимая с себя тяжёлый груз. Не все чары я демонстрировал: просто не мог, да и не хотел заставлять себя. Непростительные, чары мучений, проклятия разума — многое я пояснял только в виде формул, движений палочки, подробных пояснений по использованию. Но без демонстрации. К счастью, этого было достаточно, никто и не настаивал. Судя довольному тону студентов, их самостоятельная практика проходила вполне успешно. Демоны затаились. Я с облегчением и настороженностью следил за ними, но после «выгула» в последний вечер в Париже они действительно присмирели. Первое время в Дурмстранге своё отсутствие желания близости я списывал именно на «сытость» демонов, общую гнетущую атмосферу холодного замка и непривычный строгий режим. Но после пары недель, за которые во мне ни разу не возникло стремление даже прикоснуться к Лире, я начал понимать, что дело в чём-то ином. И в конце очередного занятия, когда профессор Фрам казался наиболее добродушным, заполучив в свою копилку знаний очередное тёмное проклятье, я решился на вопрос: — Подскажите, а как Вы умудряетесь поддерживать дисциплину в замке? Я имею в виду: молодые люди и девушки учатся вместе, им вероятно любопытно общество друг друга и… — О, я знаю, что Вы имеете в виду. — Профессор понимающе усмехнулся. — Видите ли, мы достаточно строго следим за целомудрием вверенных нам юношей и девиц. Как Вы уже заметили, у них не так много общих классов, женские и мужские общежития находятся в разных зданиях… ну а чтобы наверняка не случилось никаких… эксцессов в пищу добавляется один совершенно безвредный препарат. — Насколько я могу судить, не только в пищу студентов. Что ж, похоже я мало внимания уделял современным достижениям зельеваров, что наконец научились решать множество актуальных проблем вроде нежелательной беременности и сексуального влечения среди школьников. Даже любопытно, отважится ли Хогвартс однажды на подобные препараты или так и останется оплотом веры в безупречное воспитание и силу воли юных волшебников Я невольно улыбнулся, вспомнив, как на четвёртом курсе проблемы взросления накрыли и нас с Себастьяном. От неутолённого желания хотелось лезть на стену. Всегда умеющий найти подход к людям Сэллоу, порасспрашивав старшекурсников, заявил, что нам попросту не повезло и либо мы решимся на отчаянные меры, либо умрём девственниками, не дотерпев до гипотетической свадьбы. У юношей нашего круга на самом деле было не столь много вариантов решения проблемы: сексуальный опыт получали либо с прислугой, либо со старшими родственницами, либо в специальных домах Лондона. Прислуги в домах Мраксов и Сэллоу давным-давно не водилось, а прочие варианты казались мне отвратительными. Себастьян, впрочем, к концу пятого курса всерьёз задумался над идеей наведаться на каникулах в лондонское «заведение». Но не случилось. — Верно, преподаватели едят ту же пищу, следовательно, действие зелья распространяется и на них. Но лично я не вижу в этом ничего постыдного. К чему в школе прочие мысли? Как студенты, так и учителя должны быть сосредоточены исключительно на учебном процессе… Заметив нотку фальши в словах профессора Фрама, я осторожно расспросил работающий на кухне персонал и от одной из кухарок услышал несколько иную версию: — Тут несколько лет назад скандал был: одного из учителей застали с юношей… в неудобном положении. С тех пор всех и опаивают. Да Вы не беспокойтесь, зелье действительно безвредное: если не пить постоянно, выводится бесследно через пару дней. Как уедете отсюда, так всё сразу вернётся, как было.

***

Уезжали мы на магловском поезде. В Петербурге, куда мы направлялись, не было отдельных кварталов для магов, как в Париже, или волшебной деревеньки вроде Хогсмида поблизости. Мы знали об этом заранее и готовились: читали книги о быте маглов, их обычных привычках и образе жизни, старались меньше и как можно более незаметно использовать волшебные палочки, я переучивался на «зрение» только через браслет, а Лира мастерски накрывала иллюзией Нетли, делая из неё настоящую человеческую прислугу. Поездка на поезде была в некоем роде последней проверкой на нашу «достоверность» для маглов. Впрочем, решив, что не будем использовать волшебство без крайней необходимости, мы нарушили это обещание в первые же часы поездки: за окнами набирала обороты зима, вагон топился плохо, и чтобы не замерзнуть, пришлось наложить лёгкие чары обогрева на своё купе. Ещё находясь под действием зелья, большую часть поездки мы смирно сидели напротив друг друга, читая газеты, распивая чай или обсуждая какие-нибудь бессмысленные глупости. А к вечеру второго дня пути, желая достать что-то из багажа, Лира потянулась к полкам, когда вагон неожиданно качнуло. Я схватил, удерживая, тонкую талию, и в этот миг в голове что-то щёлкнуло, проясняя сознание. Подтолкнув жену вперёд, я прижал её грудью к дверце купе, впиваясь поцелуем в шею. По жаркому вздоху и тому, как гибкое тело в ответ прильнуло ко мне, я понял, что эффект зелья закончился для нас обоих. И пока Лира шептала что-то про Нетли, которая должна скоро вернуться, и чары тишины, я спешно задирал юбки её дорожного платья и расстёгивал собственные брюки. Момент единения, такой долгожданный после недель воздержания, заставил меня впиться зубами в плечо супруги, сдерживая рвущийся наружу стон, а её пальчики притянули мою ладонь ко рту, заглушая её собственный. Мы были вместе. Жадно и пылко любя друг друга в маленьком купе сквозь снега мчащегося навстречу неизвестности поезда. Ледяные стены страха, опасений, недопониманий между нами пали. Мы открылись друг другу, обнажая наши тайные желания и безумные фантазии. Демоны смирно сидели в клетке, ожидая следующей «прогулки». Чего ещё можно было желать?