Мгновения счастья

Судьба искусно прячет свои карты от постороннего взора.

Все мы иногда хотим заглянуть в будущее, чтобы узреть последствия наших поступков.

Мы просим у судьбы дать нам знак, направить на верный путь.

Была ли наша встреча знаком или проверкой, которую я провалила?

И смогу ли я когда-нибудь искупить свою вину?

Лира

После ледяной строгости Дурмстранга Петербург показался заснеженной сказкой. Я словно вновь была третьекурсницей, впервые вступающей в Хогсмид: меня затопило ощущением свободы, предчувствием чудес и чистым восторгом от новых открытий. Встречавший нас на вокзале волшебник оказался крайне улыбчивым полноватым мужчиной средних лет в модном пальто и забавной меховой шапке. Ещё издали завидев нашу компанию, он просиял и махнул рукой, подзывая к себе. Я тут же заозиралась по сторонам: чтобы понимать друг друга следовало использовать заклинание, но как незаметно достать палочку в такой толпе магглов? — Добро пожаловать! Добро пожаловать! — Колдун учтиво поклонился Оминису и галантно поцеловал мою руку. — Меня зовут Владимир, и я безмерно рад приветствовать вас в нашей дивной столице! Я на мгновение застыла, сбитая с толку, что понимаю речь русского волшебника безо всяких чар. Неужели он знал английский? Но в произношении совершенно не распознавался акцент. — Удивлены, что говорю якобы по-вашему? — хохотнул Владимир, заметив мою реакцию. — Разузнал, откуда вы родом, да подготовил артефакт. Как тот, что письмо иностранное распознает, токмо для речи. Редкая вещица, дорогая. Ну да нечасто к нам гости заезжают, можно иногда и потратиться, так я считаю. А какое время для поездки вы выбрали! Невероятно удачное! В этом году в честь наступающего нового столетия разбита настоящая ярмарка на каналах! Вам непременно стоит заглянуть, такого нигде не увидишь! А перед Рождеством... я, разумеется, имею в виду православное рождество, что седьмого января, великий князь Константин Константинович устраивает всамделишный бал на коньках в Михайловском замке! Я раздобуду пригласительные, если пожелаете... Казалось, речи русского мага не будет конца. Он улыбался даже во время разговора и так широко размахивал руками, что удивительно, как умудрился не задеть никого из прохожих. Легко расчищая нам путь в толпе, волшебник помог даже Нетли в непривычном облике служанки не затеряться среди незнакомцев. Я не знала, как реагировать на столь ярый энтузиазм, но, бросив взгляд на Оминиса, заметила, что тот улыбается, и позволила себе расслабиться. — ... Васька сейчас экипаж подгонит, да поедем с ветерком прокатимся! Ничего-ничего, знаю, что вы с дороги, по всему уж городу не покачу, только до дому доставлю. Мы как с супругой новую усадьбу отстроили, старую-то не продали. Думал, клуб там устрою, чтоб комнаты пустыми не стояли, а тут вона как вы вовремя прибыли. Стало быть там и поживёте, дом хороший… А вот и подарочки приветственные. — Первым легко заскочив в коляску, Владимир подал мне руку, и, когда все расположились на покрытом меховой накидкой сиденье, протянул нам с мужем свёртки. - Сударыня-то, насколько знаю, не сильна в невербальных чарах. Ну, то не беда! Муфта меховая и ручки белые согреет в холодную зиму и палочку волшебную спрячет. — Волшебник хитро подмигнул мне, осторожно гладящей мягкий белый мех подарка. — А вам сударь — модный аксессуар! Прошу, не принимайте на свой счёт, такие трости треть Петербурга носит. Опять же, рукоять откручивается, гляньте, сюда палочку крепим и оп-па — колдуем свободно! — Вы крайне изобретательны, — усмехнулся Оминис, ощупывая длинную трость с резным навершием, — но как же летом? — Ну трость-то настоящий джентльмен может носить в любой сезон, а вот дамы нынче взяли моду прятать палочки в рукоятках зонтов-парасолей. Есть у нас мастер в городе, такие изумительные вещицы делает, а уж рукоять ему переделать — раз плюнуть! А ежели хотите и вовсе без палочки чаровать, что крайне удобно, между прочим, тут уж милости просим в Колдовстворец! Коль скоро по Петербургу-то нагуляетесь, поезжайте в Вологду, да спросите у местных, где тут дом с резным палисадом. Магглы посмеются токмо, да рукой махнут, а уж наши-то, волшебники, подскажут! А вот уж и прибыли. Не буду мешать вам располагаться. Ежели потребуется что — на чердаке голуби почтовые живут, пишите в любое время. А завтра будем ждать вас с супругой к обеду, адресок-то мой знаете. А коли забыли, так в прихожей парочка клубков путеводных лежит, имя моё шепните, они и проведут... Едва экипаж скрылся за поворотом, унося с собой поток кипучей энергии нашего нового знакомого, я безудержно расхохоталась. Остатки тревог рассеялись, как дым. Если уж мы с Оминисом смогли примерить на себя суровую дисциплину Дурмстранга, освоиться в волшебном русском Петербурге у нас должно получиться с лёгкостью!

***

В первый же день по приезду в Дурмстранг меня представили моей наставнице. Фрау Айзенхардт была высокой, худосочной женщиной в наглухо застёгнутой тёмно-серой мантии. Длинный прямой нос, высокие скулы и впалые щёки делали её слегка похожей на вампиров со старинных гравюр. И на многочисленных Блэков, что всё детство глядели на меня с портретов. Такое сходство как-то сразу вызвало у меня неприязнь. И судя по взгляду, брошенному на меня наставницей, чувство было взаимным. Применив Традурре, которым Оминис первым делом поделился с местными магами, фрау Айзенхардт холодно поздоровалась и проводила меня в небольшой класс, указала рукой на одну из парт, а сама взошла на кафедру. — Магия каждого волшебника характеризуется тремя параметрами, — начала свою лекцию фрау. — Это, условно, «сила» — объём магического резерва, определяющий, насколько мощные заклинания может использовать маг, и как долго будет длиться их действие; «потенциал» — соответственно возможность расширения магического резерва; и «скорость восстановления» — время, требующееся на то, чтобы восполнить израсходованный резерв. Сидя за партой в первом ряду, я внимательно слушала наставницу. То, что она рассказывала, казалось довольно очевидным. И тем более меня удивлял факт, что ранее я нигде не встречала подобной информации в столь структурированном виде. — Случалось ли с Вами опустошение резерва? — вдруг впилась в меня взглядом фрау. — Момент, когда после использования сложных чар или длительного применения магии Вы чувствовали, что не способны выполнить даже самый простейший Вингардиум Левиоса? — Да, — тихо ответила я, вспомнив ночь в ванной после первой нашей близости с Оминисом.  — Расскажите, пожалуйста, подробнее про тот случай. Какие чары Вы использовали? — Это было Агуаменти, я… наполняла себе ванну. — Через какое время Вы снова смогли колдовать? Я задумалась, пытаясь восстановить в памяти следующее утро. — Кажется уже через несколько часов я собирала вещи, складывала платья, книги… — Замечательно. Что ж, Ваш пример очень удобен, им и воспользуемся. Прошу, подойдите. — Фрау поманила меня рукой, сама же вышла из-за кафедры и почти незаметным движением волшебной палочки превратила ту в жестяную ванну. Невербально. — Наполните. Используйте Агуаменти. В полную силу, до последней капли. Находясь в лёгком шоке от того, что наставница так запросто проводит невербальную трансфигурацию, я несколько смешалась. Не желая ударить в грязь лицом, я не рискнула колдовать Агуаменти невербально и использовала стандартные чары. В жестянку потекла вода. Фрау, достав из кармана мантии часы на цепочке, очевидно, засекла время. Продолжая удерживать заклинание, я пыталась прикинуть в голове, удастся ли мне наполнить ванну полностью, и не перельётся ли вода через край. В прошлый раз я сама сидела внутри, значит воды было точно меньше, но сейчас я более спокойна и сосредоточена. Влияет ли это на что-то? Прошло около двадцати минут, когда струйка воды превратилась в редкую капель, а затем и вовсе иссякла. Кивнув, наставница спрятала часы в складках мантии и двумя невербальными чарами сначала опустошила с таким трудом наполненную мною ванну, а затем превратила её в небольшой постамент с медной чашей наверху. — В чаше лежит монета, возьмите её и положите на пол у подножья, — распорядилась фрау Айзенхардт. Вблизи монетка оказалась похожей на медный кнат. Присев, я, как было велено, устроила её возле постамента. — Как будете готовы, верните монетку в чашу. Используйте Вингардиум Левиоса. Можете сесть за парту или прилечь. Если нужно, приоткрою окно или подам Вам воды. Если Вы голодны, я распоряжусь принести ужин. Если потребуется в уборную, обращайтесь, я провожу Вас. — Благодарю, пока ничего не нужно. Фрау, кивнув, направилась к столику в углу кабинета и, достав какие-то бумаги, занялась своими делами. Я же рухнула за ближайшую парту, прижимаясь щекой к дереву. На удивление, я не чувствовала себя измотанной. Неизящно упасть на скамью было, пожалуй, поспешным решением. Подняв голову, я попыталась точнее прочувствовать своё внутреннее состояние, а затем и вовсе встала и сделала несколько шагов. Опустошение магического резерва действительно не делало меня слабой или обессиленной физически. Монетка поддалась через пару часов. За это время я успела несколько раз обойти класс, бездумно глядя на совершенно пустые стены, выпить предложенный стакан воды, посидеть за партой, вырисовывая пальцем узор древесины и, наконец, надолго замереть у окна, разглядывая непривычно низкое сизое небо и тёмную гладь воды. Фрау удовлетворённо кивнула, пояснив, что результат достаточно неплохой, и она готова заниматься со мной. Что-то на миг замерло в душе. Только сейчас я в полной мере осознала, что, покажи я плохой результат, меня не стали бы обучать, несмотря на все жертвы Оминиса. Каждый день я с трудом поднималась с постели, медленно и нехотя шнуровала ботинки и плотно запахивала выданный тулуп. Зевая, выходила в унылое серое утро, где меня уже ждала фрау Айзенхардт. С трудом передвигая ноги, я тащилась за ней, моля, чтобы наша «прогулка» скорее завершилась. Минуты тянулись тягучей смолой. Пару раз обойдя замок, мы возвращались к завтраку, где под неусыпным взором фрау я старалась впихнуть в себя жирный омлет, огромные куски мяса на толстых ломтях хлеба и этот мерзкий белый пудинг, который придумали, верно, чтобы издеваться над студентами. Удостоверившись, что я съела достаточно, наставница вновь уводила меня на улицу, на этот раз на высокий скалистый берег. Из кармашка фрау появлялись извечные часы, и тренировка начиналась. Изо дня в день я стояла на том берегу и лила из волшебной палочки галлоны воды в бескрайнее море. «Благодарю за работу, фрау Мракс, можете быть свободны. Завтра в то же время». Эта фраза, произносимая наставницей по окончанию каждой тренировки, знаменовала начало моего личного времени. Впрочем, с опустошённым магическим резервом возможностей найти интересное занятие в волшебной школе было немного. Мне выделили небольшую, аскетично обставленную комнатку в женской части замка. Замёрзнув на ветру, большую часть дня я тратила на попытки согреться, кутаясь в колючий плед и выпивая, чашку за чашкой, горячий чай. Однажды, вернувшись в свои покои после занятия, я столкнулась в дверях с незнакомой девочкой. Её светлые волосы были аккуратно убраны под чепец, голубые глаза мгновенно опустились в пол. — Здравствуй, кто ты? — Ich bin eine Dienerin, Frau.  Вот дьявол! Мои знания немецкого оставляли желать лучшего: удалось разобрать только «я» и обращение «фрау». С опустошенным тренировкой резервом я не могла применить заклинания распознавания речи. Но мой вопрос девочка поняла, а значит на мне самой чары ещё держались. — Извини, я не знаю вашего языка… Ты волшебница? Кивок. — Если произнесёшь заклинание «Традурре», я смогу понять тебя. Палочку нужно направить на себя, вот так. — Показала я жест, не уверенная, впрочем, что девочка рассмотрела — её голова по-прежнему была опущена. — Wie Sie möchten…  Не с первой попытки, но заклинание далось. — Я прислуга в замке, мадам. Меня приставили к Вам. Сказали, что Вы часто бываете измотаны занятиями и, вероятно, не сможете колдовать сами. Я принесла горячий чай и «бездонный» кувшин, если Вы захотите принять ванну... Юная волшебница отвечала прилежно, словно на уроке, но сказанные ею слова не вязались с образом. Прислуга? Да ей нет пятнадцати! И она колдунья… Как маленькая ведьма может быть прислугой в школе волшебства? — Как тебя зовут?  — Сара. — Девочка произнесла имя с небольшим акцентом так, что оно стало похоже на sorrow — печаль.

***

На следующий день, когда мы с наставницей возвращалась в замок, я рискнула задать ей вопрос. — Фрау Айзенхардт, вчера я встретила девочку-прислугу. Как она оказалась здесь? Помолчав некоторое время, не то недовольная моим вопросом, не то подыскивающая нужные слова фрау наконец пояснила: — Я знаю, что у Вас в Англии используется труд безотказных существ, практически рабов. Домовые эльфы — так, кажется, их называют? У нас не настолько варварские обычаи, мы используем наёмный труд. Но всё же здесь школа магии и пускать на порог людей с улицы было бы нарушением всевозможных правил. Поэтому на работу нанимаются сквибы. Но их не так много, чтобы покрыть потребности школы. Скажите, фрау Мракс, как Вы думаете: куда следует определить ученика, который был отчислен, не справившись с учебной нагрузкой? Вернуть родителям на домашнее обучение? А что, если у него нет родственников-магов? Перевести в другую школу — кто будет платить за его учебу? Любой, кто провалил переводные экзамены и был исключен по решению комиссии, может остаться работать в замке. Таким работникам полагается хлеб, кров и весьма скромное жалование, которое, впрочем, здесь и некуда тратить. А по достижении совершеннолетия бывшие ученики получают выходное пособие и могут отправляться искать свой путь в жизни. Настала моя очередь молчать, обдумывая услышанное и подыскивая слова. Я старалась не судить чужие обычаи, но… — Ей всего… сколько? Десять? Одиннадцать? — Это было единственное, что я смогла выговорить. — Вы, верно, о Саре? — понимающе кивнула фрау Айзенхардт. — Ей двенадцать Девочка росла в маггловском приюте, в девять лет в ней пробудилась магия, и по приюту начали сами по себе летать вещи. Надзор привёз её к нам. Она была самой младшей на курсе, но подавала большие надежды: острый ум, живое воображение. Но на третий год развитие остановилось. Переводная комиссия подтвердила, что магический потенциал у девочки слишком мал — она вот-вот достигнет максимально возможного для неё резерва, а значит банально не сможет справиться с программой четвертого курса. Сара, конечно, расстроилась, но приняла новость с достоинством. — Карета превратилась в тыкву… Я и представить не могла, что чувствовала одиннадцатилетняя девочка, которой сказали, что она больше не принадлежит к тому волшебному миру, что стал её новым домом. — Увы, наша жизнь не сказка, — горько улыбнулась фрау. — А в Дурмстранге достаточно сложная программа, с которой не всем под силу справиться. — Много вот таких? Исключенных? — осторожно поинтересовалась я, надеясь всё же, что девочек, разделивших судьбу Сары, ничтожно мало. — По-разному. На четвертом-пятом курсе больше всего, — бесстрастно ответила наставница. — В этом возрасте начинается взросление… Магия часто меняется: у кого-то становится более пластичной, у кого-то словно затвердевает. — И вместо того, чтобы учиться дальше бок о бок с друзьями, не сдавшие экзамены теперь убирают их комнаты? — Комнаты наши ученики по большей части убирают сами, но в целом Вы правы: вчера сидевшие за партой, сегодня идут готовить ужин, зажигать лампады и мыть полы. Естественный отбор.

***

Начавшись с получаса, тренировки понемногу продлевались, и к середине декабря нам с фрау Айзенхардт приходилось чуть не бегом бежать обратно в замок, чтобы успеть к обеду. Каждый день я бодро поднималась с постели, быстро и точно шнуровала ботинки и набрасывала уже ставший мне родным тулуп. Улыбаясь, выбегала в звонко-морозное утро одновременно с наставницей. Уверенным шагом мы шли бок о бок, радуясь прогулке. Минуты летели неуловимыми снитчами. Несколько раз обойдя замок, мы возвращались к завтраку, где, нагуляв аппетит, набрасывались на еду: воздушный омлет, сочные дольки мяса на ломтях пышного хлеба и задорно трясущийся манный пудинг. Довольно кивая моей пустой тарелке, фрау Айзенхардт звала меня на очередную тренировку. — Благодарю за работу, фрау Мракс, можете быть свободны… — … завтра в то же время, — привычно продолжила я фразу наставницы, однако в этот раз она неожиданно покачала головой. — Наши с Вами занятия окончены. Вы достигли своего плато. — Плато? — непонимающе нахмурилась я. Звучало не очень обнадеживающе. — Да. Уже трое суток Ваше время не увеличивается ни на секунду. Это значит, Вы достигли своего предела — плато. — Может быть Вы ошиблись? Неверно посчитали? — Со слабой надеждой взглянула я на фрау, разбиваясь о суровый взгляд. — Никакой ошибки быть не может. — Благодарю Вас за Ваше время и знания, — вежливо улыбнулась я, отворачиваясь и давая понять, что готова возвращаться в замок. Наставница кивнула, принимая благодарность и молча зашагала рядом со мной. Не выдержав, через пару минут я возобновила разговор: — Значит дальше этого плато ничего нет? Невозможно увеличить резерв сильнее? Помолчав какое-то время, фрау Айзенхардт всё же ответила: — Возможно, но Вам не следует этого делать. Преодолеть плато можно на сильных эмоциях — в случае смертельной опасности для себя или близкого человека. Тогда волшебник начинает использовать der modder — ил, или, как его ещё называют, «сухой резерв». Исчерпав всю магию до дна, чародей творит волшебство за счёт собственной жизненной силы. Задокументированных случаев, чтобы использовавший моддер волшебник остался жив, нет. Все свидетели подтверждают гибель магов, решившихся черпать из сухого резерва. — Ещё один вопрос, фрау, если позволите. Те девочки, что провалились на экзаменах и сейчас работают в замке… Есть какая-то вероятность, что комиссия ошиблась, оценивая их? — Исключено. Комиссия не ошибается. Потенциал каждой из них был точно определён. Оставшись на следующий год, они извели бы себя попытками справиться с поставленными задачами. И погибли бы, однажды допустив ошибку или от отчаяния попытавшись колдовать сухим резервом. Вы заблуждаетесь, считая нас жестокими. То, что Вы видите наказанием, на самом деле милосердие.

***

Я с восторгом смотрела на мягчайшую пуховую перину, представляя, как буду спать до полудня, затем в одном лишь пеньюаре неспешно завтракать вдвоём с Оминисом и, наконец, нарядившись в симпатичное пальто с меховой оторочкой, отправляться гулять по рождественским ярмаркам. Однако в первое же утро я по привычке встала с рассветом и, только зашнуровав сапожки, сообразила, что идти на прогулку придётся одной. Здесь не было подруги или наставницы, чтобы составить мне компанию, а будить сладко спящего Оминиса казалось настоящим преступлением. Город, припорошенный за ночь свежим снегом, с трудом выбирался из объятий Морфея. Центральные улицы пустовали и лишь во дворах, уходящих в бедные кварталы, копошились спешащие на работу трудяги. Решив использовать время с пользой, я обошла несколько ближайших кварталов, заприметив на будущее ещё закрытые из-за раннего часа лавочки с рождественскими украшениями и ёлочную ярмарку. Первое Рождество нашей семейной жизни должно было стать особенным. И пускай в этой стране католическое Рождество не отмечалось вовсе, мне хотелось поставить и украсить ёлку у нас в доме именно к этой дате. Огромное вечнозелёное дерево с ярмарки уже к вечеру принесли и бережно установили в гостиной, а выбирать игрушки я отправилась на следующий день, специально без Оминиса. С одной стороны — хотелось устроить ему сюрприз, а с другой — не позволить лишний раз чувствовать себя неполноценным: что делать слепому в лавке украшений?  Ходить по маггловским магазинам в одиночку хоть и показалось поначалу страшным, но я довольно быстро освоилась. Высмотрев хозяина или хозяйку лавочки, я незаметно взмахивала муфтой, в которой пряталась рука с волшебной палочкой, невербальным Традурре на пять минут делая обращённую ко мне речь понятной, и интересовалась товаром. И пусть я долго не могла отвести глаз от невероятных по красоте шаров, где внутри что-то искрилось и переливалось, в первую очередь меня интересовали игрушки, которые были бы любопытны наощупь. Впрочем, местные прилавки в изобилии радовали и такими вещицами. Конфеты, пряники, снежинки, сосульки, звёздочки, райские птицы — чего тут только не было! Не удержалась я и от покупки нескольких шаров, словно покрытых изморозью или вышитых кружевом. Вернувшись в дом, раскрасневшаяся от мороза и невероятно довольная покупками, я тут же бросилась наряжать красавицу-ёлку. Осторожно разворачивая хрупкую упаковку, я одну за одной бережно извлекала игрушки из коробок и левитировала к зелёным разлапистым веткам. Увлёкшись хитроумным развешиванием, я не сразу заметила, как скрипнула дверь, и в зал зашёл Оминис. — Догадываюсь, что это сюрприз и обещаю: я не буду смотреть на ель, только на тебя, — шепнул на ухо нежный голос. — Так и быть, — улыбнулась я и продолжила волшебный танец вокруг ёлки. Тихонько напевая под нос рождественские песни, я двигалась от коробок с игрушками к наряжаемому дереву и обратно, иногда исполняя изящные пируэты или переступая каблучками в такт мелодии. — Ты меня дразнишь, верно? — раздался голос Оминиса из стоящего неподалёку кресла. — Вовсе нет, — ответила я как можно искреннее, хитро усмехаясь про себя. Ощущение взгляда мужа раззадоривало, заставляло вести себя так, чтобы этот взгляд ни на мгновение не пропадал. Мне хотелось всецело владеть вниманием любимого. Отправляя игрушки на самую вершину ели, я сама вытягивалась струной и даже привставала на носочки, словно желая дотянуться рукой до высоких ветвей. А возвращаясь к коробкам, бережно касалась волшебной палочки кончиками пальцев, словно лаская её. Поворачиваясь так, чтобы Оминис прекрасно «видел» мои ладони. И с каждым разом я замечала, как впивались его руки в подлокотники кресла и как тяжелело дыхание. Наконец, украшения закончились, и, желая поставить красивую точку в этой игре, я потянулась, выгибая спину и незаметно вытаскивая пару шпилек из прически. Лёгкое движение головой — и вот уже чёрные локоны каскадом падают на мои плечи. Оминис шумно вздыхает. — Ой, кажется, шпилька выпала, — притворно ахаю я, нагибаясь и будто разыскивая что-то на полу. Мгновение — и на талию ложатся решительные ладони, притягивая меня в крепкое объятие. — Маленькая врунишка, — жаркий шёпот пролетает по шее, утопая в водопаде распущенных волос. Стоя за моей спиной, Оминис шагает вперёд, слегка подталкивая меня, направляя к креслу. Нащупав высокую спинку, он давит ладонью между лопаток, вынуждая нагнуться вперёд. Разгадав его намерение, бросаю ненужную сейчас волшебную палочку на подушки и призывно выгибаюсь, пока руки мужа ловко расшнуровывают моё платье... Больше всего я любила, когда он был сзади. Это чувство одновременной защищённости и подчинения сводило меня с ума. А главное — его руки, которые в такие моменты были, казалось, повсюду: оглаживали мои бёдра, обхватывали талию, ласкали грудь, стискивая между пальцами соски, сжимали шею, запрокидывая голову так, что, не зажмуривай я глаза, могла бы разглядеть люстру. Губы же, пролетая быстрой цепью поцелуев вдоль позвоночника, впивались в шею или плечо. Наутро в этих местах расцветали сиреневые кровоподтёки, а на запястьях алели следы Инкарцеро, которые очень удобно было скрывать закрытыми зимними платьями с высокими воротами и длинными рукавами. Мне было неважно, сколько меток оставит супруг на моей коже. Все они были знаками моей принадлежности ему. Моей преданности.

***

— Знаю: мы условились не дарить подарков, но я не смог удержаться. — Рождественское утро встретило меня нежной улыбкой Оминиса и небольшой коробочкой в его руках. Внутри оказалась музыкальная шкатулка, накрытая стеклянным куполом, где среди снежного поля стояли две фигуры. Стоило прокрутить ручку, как зазвучала нежная мелодия вальса, а пара под стеклянным куполом закружилась, взметая вокруг себя снежные вихри. Мне вспомнилось, что я видела в витринах похожие шкатулки с балеринами, эта же определённо была сделана на заказ — танцующая пара подозрительно напоминала нас с Оминисом. — Спасибо! — Я потянулась к мужу и благодарно чмокнула его в щёку. — Подарок прекрасен. — У меня есть ещё кое-что. — Супруг чуть отстранился, чтобы вытащить из кармана конверт. — Целых два подарка? Это нечестно! Я чувствую себя ужасно неблагодарной, ведь я ничего не приготовила, — пробормотала я, смутившись... — Во-первых, ты приготовила чудесную ель, так что мы квиты. — Оминис мило чмокнул меня в нос. — А во-вторых, второй подарок не от меня — это приглашение Владимира на балет. Для нас обоих. — На... балет? Но как же ты?.. — Балеты поставлены на музыку великих композиторов. Я с радостью послушаю, пока ты будешь наслаждаться танцем. И ещё неизвестно, кто получит от этого большее удовольствие, — не преминул самодовольно заметить супруг. — Ты лучший муж на свете, — не удержалась я от комплимента, крепко прижимаясь к родному плечу. — Как будто тебе есть с чем сравнивать, — хохотнул Оминис, обнимая меня в ответ. Темнело рано. Мы собирались отправиться на прогулку сразу после завтрака, но несколько задержались, благодаря друг друга за рождественские подарки. В итоге не успели мы дойти до ярмарки, как начало смеркаться. Но, оказалось, темнота не была помехой: на берегах канала зажглись десятки, если не сотни, фонарей, а перекинутые через застывшую воду мосты засияли гирляндами. Было сложно поверить, что волшебники не приложили руку к этой красоте — слишком уж чудесным казалось всё вокруг. Мы не спеша гуляли вдоль торговых рядов, впитывая в себя атмосферу шумного праздника, пили горячий чай из настоящего самовара и ели медовые пряники. Я то и дело подсовывала Оминису интересные безделушки с прилавков, которые он деловито ощупывал. А когда нас чуть не сбили мчащиеся мимо прямо по льду сани, муж заявил, что нам обязательно нужно прокатиться самим. Сидя в летящих, словно по воздуху, санях, я куталась в новенькую тёплую шаль и в ласковые объятия Оминиса. Мне не верилось, что всё это происходит со мной наяву. Что всё — не сон, не волшебная сказка из детской книжки. Казалось бы совсем недавно я разбивала своими шагами тишину поместья Блэков, готовясь к очередному неприятному разговору с отцом о браке по расчёту. И вот я мчусь по замёрзшей реке за многие мили от отчего дома, рука об руку с любовью моей жизни, а мимо нас летят задорные огоньки, весёлый хохот и ледяные брызги. И словно всё горе, пролетая мимо, остаётся позади, а впереди — лишь бесконечное счастье. Мы свободны. Мы влюблены. И мы вдвоём. Уже возвращаясь от канала, Оминис вдруг повернул голову, прислушиваясь к чему-то. — Что там? — Указал он рукой направление к одной из небольших площадей. — Кажется, ледяная горка. — Высокая? С такого расстояния сложно было сказать, но я попыталась прикинуть: — Футов пятнадцать... — Идём! —Вдруг по-мальчишески задорно улыбнувшись, Оминис потянул меня в сторону веселья. — Что? Куда? — Я последовала за мужем, до конца не веря, что он действительно потащит меня кататься с горы. — Оминис, там высоко... Оминис, это неприлично! Ловко маневрируя между людьми, муж помог мне забраться по деревянной лестнице, подошёл к самой кромке ската и... плюхнувшись прямо на дощатый пол, приглашающе протянул мне руку, призывая сесть ему на бёдра. Это было безумно, возмутительно и совершенно неподобающе. Но, разумеется, я не могла отказаться. Пока мы неслись вниз по ледяной горке, я визжала и хохотала от восторга. Зажатая ногами юбка так и норовила вздуться, ветер свистел в ушах и срывал с меня шапку, щёки горели не то от холода зимнего вечера, не то от жаркого стыда, а талию крепко сжимали самые надёжные руки на свете. Я заподозрила, что Оминис успел применить какое-то заклинание, потому что мы укатились по ледяной дорожке дальше всех, завернув в конце в небольшой сугроб. Откинувшись спиной на грудь супруга, я тяжело дышала, глядя в серое небо, с которого летели хлопья снега. В крови кипел адреналин, и одновременно с тем по телу разливалось какое-то абсолютное спокойствие. — Давай сделаем снежных ангелов? — Мне так не хотелось вставать, что я искала предлог остаться подольше в этом пушистом снегу. — Замёрзнем. Лучше слепим snegovick! — Осторожно ссадив меня, Оминис поднялся и, отряхнув пальто, протянул мне ладонь. На его губах всё так же сияла озорная улыбка.

***

Всю дорогу я, не переставая, улыбалась, шутливо ловила ртом снежинки и крепко прижималась к мужу, словно пытаясь передать ему хотя бы часть кипящего внутри восторга. И судя по тому, как ласково Оминис сжимал мою ладонь, изредка поднося её к губам, чтобы созреть дыханием или нежно коснуться поцелуем, он прекрасно понимал мои чувства. До дома оставалась всего пара кварталов, когда моё внимание привлекла незнакомая мелодия: прямо на улице, прячась под небольшим навесом от снега, стоял скрипач и играл невероятно трогательный неторопливый вальс. — Оминис, — тихонько шепнула я на ухо мужу, привстав на цыпочки, — я хочу, чтобы ты станцевал со мной. И мы закружились под снегопадом, словно та пара из музыкальной шкатулки. Казалось, весь остальной мир скрылся за хлопьями снега, оставив нас наедине с чудесной музыкой и волшебным вечером. Так хотелось остановить время, чтобы дивный миг тянулся бесконечно. И настолько я была наполнена счастьем в этот момент, что мне казалось это возможным. Мы вернулись домой совершенно замёрзшие и бесконечно счастливые. Нетли, завидев нас, всплеснула руками и помчалась готовить горячий чай. — Хочешь, наберу тебе горячую ванну? — Руки Оминиса скользнули по моим плечам, помогая снять пальто. — Знаешь, я хотела спросить у тебя то же самое, — мягко улыбнулась я в ответ. Я вспомнила, как первое время жутко стеснялась Оминиса. Даже при том, что муж не видел меня, мне было неуютно находиться в его присутствии обнажённой. Однажды он вместо Нетли принёс в ванную полотенце, и, встав позади, бережно укутал меня мягкой тканью. В тот момент я одновременно дрожала от волнения и таяла от невозможной нежности моего супруга. Едва касаясь кожи губами, он собирал капельки влаги с моей шеи. И мурашки разбегались стаями. Крикнув Нетли не беспокоить нас, я, закусив губу, потянула супруга в ванную комнату. И пока я колдовала, зажигая свечи, набирая горячую воду и добавляя в неё ароматных масел и трав, Оминис ловко расшнуровывал моё платье. Без раздумий и без стеснения мы вместе забрались в жестяную ванну. Я села между разведённых ног мужа, слегка откинув спину так, чтобы касаться его груди. Оказывается, я и не заметила, насколько сильно замёрзла. Постепенно отогревающиеся кончики пальцев покалывало, а ладони супруга вырисовывали узоры на моей коже, оставляя за собой лёгкий шлейф мурашек. Я закрыла глаза, расслабляясь и отдаваясь во власть нежных прикосновений. — Ты сегодня была невероятно красива. — Ты меня не видел. — Я слышал. — Уха коснулось горячее дыхание, а ласковые ладони скользнули вдоль тела, нырнув к самой сокровенной территории. Я тонула в сладкой неге, почти что позволяя горячей воде и ароматным травам унести меня в мир грёз. И лишь пальцы Оминиса, ласково дразнящие чувствительную кожу, удерживали меня наяву. Поначалу умиротворяющие, они постепенно разжигали внутренний огонь, что незаметно стал жарче пара, поднимающегося от воды. Я чуть поёрзала, с удовольствием ощутив нижней частью спины силу желания супруга. От моих действий Оминис, горячо выдохнув мне в шею, чуть согнул пальцы, касаясь какой-то особенно чувствительной точки. Закусив губу, я тихонько заскулила, не в силах терпеть эту сладкую муку. Мне хотелось его целиком. — Оминис, пожалуйста, — взмолилась я хриплым от волнения голосом. — Пожалуйста, что? — Муж продолжал дразнить меня неспешными ласками, добавив к движению руки лёгкое покусывание шеи. — Пожалуйста... — Этот негодяй знал, что я так и не научилась выражать свои интимные желания словами, и нарочно провоцировал меня. — Идём в спальню. — Нет, слишком далеко... Мне кажется, ты не дотерпишь, — ехидно усмехнулся Оминис. Его зубы, прикусив, чуть оттянули мочку уха. Глухим стоном подтвердив предположение мужа, я двинула бёдрами, сильнее прижимаясь к его паху. Ответный судорожный вдох вызвал в душе ликование — не я одна была на пределе. — Идём! — Вдруг убрав от меня руки, мой коварный соблазнитель схватился за края ванны и, выбравшись наружу, помог подняться и мне. Впрочем, далеко мы не пошли. Как не стали искать полотенца или волшебные палочки. Случайно или специально нагнув меня у умывальника так, чтобы точно напротив моего лица оказалось большое зеркало, Оминис одним плавным движением вошёл в меня сзади и тут же взял быстрый темп. Мои пальцы непроизвольно сжались, впиваясь ноготками в дерево рамы. В запотевшем зеркале отразились наши силуэты: обнажённые, разгорячённые, слившиеся в моменте страсти... О, Мерлин, из нас сейчас вышла бы превосходная иллюстрация к какому-нибудь роману мадам Моруа! Я чуть постанывала в такт движениям мужа, которые становились всё более отрывистыми. По телу, словно круги по воде, привычно разбегались волны удовольствия. Мне так нравилось качаться на этих волнах, зная, что как бы ни были беспокойны сии воды, они никогда не накроют меня с головой. Но в один момент что-то неуловимо изменилось. Словно приветливая лазурь волн потемнела, как перед штормом. Вместо лёгких пенных брызг то тут, то там заискрили электрические разряды. Я попыталась сказать что-то, но из горла вырвался лишь сдавленный стон. Я не знала, что происходит. Моё тело словно перестало подчиняться мне, и я не понимала, стоит ли взять его под контроль или отпустить вовсе? Я раздумывала пару секунд, ощущая всё нарастающее напряжение внизу живота, но вновь брошенный в зеркало взгляд отбросил последние мысли. К дьяволу контроль! И одновременно с этой мыслью меня захлестнула горячая волна. Всё тело сжалось, словно в попытке справиться с накатывающим удовольствием. Волнорез и девятый вал. Исход был очевиден. Я тихо вскрикнула, зажмуриваясь, изо всех сил вцепляясь в несчастное зеркало в стремлении удержаться на плаву, не пойти ко дну, захлебнувшись чувствами. Волны прокатывались одна за другой, пока наконец, не отхлынули, оставив меня измождённой, дрожащей, глядящей на своё отражение в мутном зеркале. Постепенно возвращаясь к реальности, я наконец различила сбивчивое дыхание Оминиса и по чуть заметной пульсации внутри поняла, что супруг финишировал практически одновременно со мной. — Мне не почудилось? Ты действительно... — Да.

***

Вернувшись в спальню, я надела заботливо приготовленную Нетли рубашку и присела за туалетный столик переплести на ночь косу. Ладонь, держащая гребень всё ещё чуть подрагивала, а в зеркале то и дело мелькала невольная улыбка. Сквозь счастливую дымку прокралась мысль, что нужно не забыть выпить зелье от последствий. Я потянулась рукой к ящичку и вдруг осознала, что набор для зельеварения, так и не распакованный, лежит в саквояже ещё с Дурмстранга, где зелье мне не требовалось вовсе. Запасов я не делала, тем более, что долго отвар не хранился. Когда я вообще пила его в последний раз? Ещё в Париже? Неуютный холодок пробежал по спине: после нашей близости с Оминисом в поезде я не использовала зелье. Даже не подумала о нём… А все следующие дни, занятые хлопотами в новом доме, мы почти не находили время друг на друга, ограничиваясь спешными взаимными ласками. Не считая сегодняшнего дня. И утра. И, Мерлин, того раза, когда я наряжала ёлку... Дьявол, сколько раз я пропустила? Достав котелок, я привычно смешала ингредиенты, укола мизинец швейной иглой и добавила в отвар каплю собственной крови. Голову не покидала тревожащая мысль: будет ли моя забывчивость иметь последствия? Ответ я получила в первую же неделю нового года.  Несколько раз пересчитав дни, я постаралась как можно точнее вспомнить предыдущие даты и выписать их по порядку на листок. Числа не сходились. Решив, что паниковать рано, я дала себе ещё неделю, но и через семь суток ничего не произошло. Дни крови не приходили. Я привычно зажгла огонёк под котелком, готовя очередную порцию зелья. Осторожно развязывая мешочки с травами, отмерила требуемые пропорции, дождалась нужного оттенка отвара, и, уколов палец, уронила алую каплю. Вместо того, чтобы раствориться, потеряв свой цвет в прозрачной жидкости, кровь забурлила и окрасила зелье в яркий кармин. Я судорожно сглотнула, гася огонёк под котелком. Опустила руки, сжимая пальцами ткань юбки. Меня трясло. Сколько угодно я могла успокаивать себя мыслями, что какой-то ингредиент мог испортиться, замерзнуть в холодной России и быстрее потерять волшебную силу, что я плохо вымыла руки и вместе с кровью в котелок попала какая-то грязь… В глубине души я уже знала правду. Достав из ящика стола писчие принадлежности, я постаралась унять дрожь в пальцах и вывести на бумаге аккуратные строчки: «Эмилия, зелье вместо прозрачного стало алым, ошибок при приготовлении не допускала. Что это может значить?» В ожидании ответа от мадам Моруа неделю я ходила сама не своя, изо всех сил скрывая переживания от Оминиса. Наконец, заветное письмо пришло. Дрожащими пальцами я распечатала конверт. Чернильные слова подтвердили мою догадку. Я ждала ребёнка.

***

Комната тонет во мраке. Сквозь тонкий тюль штор льётся лунный свет, но почти не освещает помещение. Я одна. Я как никогда чётко ощущаю своё абсолютное одиночество. Вдруг моё внимание привлекает серая колыбель, чуть заметно покачивающаяся в самом тёмном углу комнаты. И пронзительный крик. Я резко поднимаюсь с постели, на которой очевидно спала, но не могу сделать дальше ни шагу. Я отчётливо понимаю, что в колыбели надрывается криком голода мой ребёнок. Но единственное, что я испытываю — ужас. Панику, отвращение. И жгучую ненависть к себе за эти чувства. Я хочу, чтобы ребёнок замолчал. Я крепко зажимаю уши ладонями, но и сквозь них прорывается вопль. Пробирается под кожу. Вонзается ледяными иглами в плоть. Я не хочу! Не хочу подходить к тебе, прикасаться! Просто замолчи, замолчи же! Я просыпаюсь. Резко вздохнув, сажусь на постели. Комната окутана зимней тишиной и лёгким дыханием Оминиса. Тёплый свет фонарей играет на пастельного цвета обоях. Медленно встаю, стараясь не разбудить мужа. Меня всё ещё трясёт. На дрожащих ногах, придерживаясь за стены, иду в столовую — мне надоело рыдать в ванных комнатах. Сделав себе горячее какао, я села за стол, грея ладони о чашку. Образы из сна по-прежнему метались в моей голове, не давая покоя. Крик так и стоял в ушах, а паника стискивала грудь. Я была уверена, что то был не обычный сон. Предсказание? Предостережение? Не важно. Я чувствовала, что не смогу быть матерью, не справлюсь. Я попросту сойду с ума. Нетронутый какао давно остыл, а я так и сидела за столом, ошеломлённая, практически уничтоженная собственными страхами. Я допустила ошибку и должна всё исправить. Время не повернуть вспять, но должно быть что-то, что я смогу сделать, чтобы вернуть собственное спокойствие. Где мне найти совет? Где найти помощь? Ответ был только один — в Колдовстворце.

***

Держа Оминиса под руку, я неспешно шла по улицам небольшого городка, выискивая взглядом кого-то, кто мог бы оказаться волшебником. Мы не знали, сможем ли вообще попасть в школу и как долго там пробудем, поэтому Нетли с основной частью вещей пока осталась в Петербургском доме. Большинство запримеченных мною прохожих только отмахивались или бурчали в ответ на вопрос о доме с резным палисадом. Я вновь и вновь без толку применяла Традурре к встречным, незаметно взмахивая спрятанной в муфте палочкой, пока, наконец, один молодой человек щеголеватого вида, хитро подмигнув мне, не мотнул головой, призывая следовать за ним. — Идёмте, я провожу, тут недалече. Вы к баб-Яне? Я перевела удивлённый взгляд на мужа, но и ему, судя по всему, это имя было незнакомо. — Нет, мы не к кому-то, просто…  Незнакомец понимающе улыбнулся и, приоткрыв калитку, обратился к... коту: — Баюн, тут гости, проводи к Марье. Огромный чёрный котяра, до того как будто спокойно спящий на лавке возле забора, приоткрыл один ярко-зелёный глаз и, потянувшись, прыгнул на тропинку перед нами. — Идите, Баюн проведёт, куда нужно. — Кивнул маг, указывая на торчащий трубой чёрный хвост.  — Спасибо Вам! — благодарно улыбнулась я волшебнику. — Не стоит благодарностей! Надеюсь, вам понравится в Колдовстворце! —  Напоследок приподняв шляпу в знак прощания, молодой человек скрылся за забором. Уже отошедший на несколько футов кот недовольно переступил лапами, словно поторапливая, и мы поспешили за ним. Обойдя дом, наш пушистый провожатый поскрёбся в неприметную дверь чёрного хода и, обернувшись, сверкнул изумрудными глазами. — Кажется, он хочет, чтобы мы открыли дверь, — шепнула я Оминису. — Так открывай. — Супруг ободряюще сжал мою ладонь. Глубоко вдохнув, я коснулась ручки и потянула на себя. За дверью оказалась не маленькая прихожая, которую можно было ожидать от такого дома, и не огромный холл школы волшебства. За порогом начиналась тропинка, ведущая через сугробы к виднеющемуся вдали резному терему. А по тропинке уже спешила к нам молодая женщина с длинной русой косой. Я машинально бросила в её направлении Традурре. — Проходите, что ж вы, как неродные. — Махнула рукой волшебница, подзывая нас. — Знакомы будем: Марья я, распорядительница тутошняя. Ну рассказывайте, как звать вас, да откудова приехали? Улыбчивая Марья сразу напомнила мне Владимира, и я понадеялась только, что девушка окажется менее разговорчивой, чем наш петербургский знакомый. — Оминис Лайт и моя супруга Лира, — вступил в разговор муж. - Мы прибыли из Британии: закончили Хогвартс и решили немного попутешествовать, познакомиться с волшебниками других стран, обменяться опытом... — Хогвартские, говорите? Так может братца моего знаете? Ивана? Как раз в том году должен был выпуститься, чëрт рогатый. Как уехал, только письма шлёт с голубями, нет бы приехать, родных повидать. — Девушка недовольно всплеснула руками. Неуверенно пожав плечами, я обернулась к Оминису. Никого по имени Иван на Слизерине я точно не знала. Возможно, брат Марьи был с другого факультета? — Не скажу, что близко знаком, но мы с ним встречались, — в голосе Оминиса, к моему удивлению, просквозило достаточно хорошо скрытое, но всё же распознаваемое сожаление о подобном знакомстве. Червячок любопытства тут же взял на заметку расспросить как-нибудь супруга о загадочном русском Иване. - Он студент по обмену? — Ванька-то? Скажете тоже, по обмену! Сам смотался: мамку, папку бросил. Мода ведь сейчас таковая — за границу-то учиться ехать. Мир всем повидать хочется! Удумали тоже. Больно тому миру они сдалися... Я невольно смутилась от таких слов. Мне тоже хотелось повидать мир, и я никогда не задавалась вопросом, а нужно ли это самому миру. Может мне суждено было провести всю жизнь в Лондоне, выйти за какого-нибудь чистокровного мерзавца и до конца дней жалеть о несбывшемся? Я слегка сжала руку мужа: именно благодаря ему мои мечты начали становиться реальностью, и я была невыразимо признательна ему за это. Вытоптанная среди белоснежных сугробов тропинка изогнулась и подвела нас прямо к высокому терему. Рядом искрился в январских лучах небольшой ухоженный пруд, а в нём рассекали воду величественные птицы. — Красивые лебеди у вас. — Кивнула я на прудик. — То Руслан и Людмила! — с гордостью заявила распорядительница. — Они при школе живут, ага! Казалось бы холодно зимой-то в пруду, а они не улетают, привыкли уж, да и подкармливают их тут. — А третий? — Указала я на серого лебедя, который, словно завидя нас, поспешил в сторону камышей. — Какой третий? — удивилась Марья и бросилась к ограде. - Раиса Петровна! Что ж Вы! С утра ищем, занятия Ваши отменить пришлось, а Вы тута! Ещё чего не хватало! Ну-ка возьмите себя в руки... крылья...что у Вас там! Оминис тихонько прыснул в кулак, я перевела поражённый взгляд на распорядительницу, а та, не дожидаясь вопросов, пояснила: — Учителька наша, Раиса Петровна — оборотень, ну или анимаг, по-вашему. У нас-то курс оборотничества в программу учебную входит, да только формы в основном птичьи: гуси, утки, голуби. Реже ласточки да лебеди. В сибирском-то отделении больше лисы, да волки, медведи ещё попадаются. А мы тут почти городские, у нас и облики попроще, чтобы народ не смущать, ежели кто к магглам выберется. — В сибирском? — растерявшись переспросила я. — А, вам о нас только рассказали? — понимающе закивала Марья. — Страна-то огромная, ведьм да колдунов много рождается, в одной школе всех и не обучишь. Вот и сложилось у нас тако, что школа вроде бы одна, да два отделения: наше, вологодское, для тех кто до Урала живёт, а уж кто из Зауралья аль из Сибири — те в омском учатся. Но там и климат суровее, и гостей не больно жалуют, а потому, кто проездом, тем к нам отправляют.   Дорожка в очередной раз свернула, открывая вид на расчищенную от снега просторную лужайку, где жались друг к дружке нахохлившиеся голуби и задорно крякали утки: целая стая, больше трёх десятков. — А это... настоящие или оборотни? — спросила я, с любопытством разглядывая птиц. — Да кто их разберёт? — махнула рукой распорядительница. — У старших курсов практика оборотничества неделю длится, надобно в образе-то птичьем пожить и обратно вернуться. Да только многие не возвращаются. А что, хорошо птицей быть — и подкормят тебя тута и пригреют. Всяко проще, чем человеком-то. Ни думать особливо не надобно, ни учиться. Мы уж привыкли, что к концу года пары-тройки студентов не досчитываемся, а в последнее время и до дюжины доходит. Обленились совсем, никто учиться не хочет! Марья прикрикнула на птиц, и те виновато склонили головы, а кто-то и вовсе засунул клюв под крыло. — А теперича вона и учителя туда же! Конечно, у Раисы Петровны сложный класс, но что ж теперь, и не работать вовсе? Так давайте уж все тута птицами обернёмся, да по миру пойдём! — не переставала возмущаться девушка, а я старательно прятала улыбку. За плечом тихонько хихикал Оминис. Широко распахнув дверь в терем, словно вовсе не боясь запустить внутрь холод, Марья тут же умчалась в соседнюю залу, на ходу размахивая руками и заставляя лавки аккуратно выстроиться вдоль стен, горшок на окне повернуться к солнцу другой стороной, а крючки на стене зазвенеть нежным перезвоном в ожидании наших шляп и пальто. Пока Оминис помогал мне снять верхнюю одежду, я с любопытством осматривалась по сторонам: повсюду, притягивая внимание, пестрели вышитые салфетки и лоскутные коврики, а на стенах теснили друг друга многочисленные панно и полки с деревянными поделками    — Вы тоже колдуете без палочки? — уточнила я, когда распорядительница вернулась за нами в прихожую. — Да, так уж повелось. Мы среди маглов живём, перед носом то у них палкой махать несподручно. Сами-то в Петербурге жили, как колдовали? — Под муфтой прятала, — отчего-то смутилась я. — А что, тут все без палочки умеют?  — Куда там! — усмехнулась девушка. — Старшие разве что, да и то через одного. А молодежь-то и вовсе повадилась вместо палочек перстнями колдовать! Магии-то всё равно, через какой волшебный предмет идти: что палка, что кольцо — ей одинаково. Вот мастера наши и начали выдумывать чудачества всяческие, а детям только в радость! Чего палкой-то деревянной тыкать? Скучно. А вот перстнем модным с блестяшкой колдовать нынче высший шик. Ух, я им устрою! Как скажу сдать все брюлики, да пусть так волшебствуют! А то распустились совсем…. — А можете нас научить… вот так, без палочки? — постаралась я вернуть Марью к сути разговора. Похоже, ругать своих студентов она была готова сутки напролёт. — Отчего ж нет? Научу, — охотно отозвалась распорядительница. — Только такая магия лучше с молоду даётся, взрослых-то сложнее переучивать. Ой, Вы ж голодные, небось, с дороги-то?  Девушка взмахнула руками, расстилая скатерть. И как только та коснулась стола, на расшитой узорами ткани появились наполненные всяческой снедью блюда и кувшины. — Трансфигурация? Аппарация? — заинтересовался Оминис, осторожно касаясь края бахромы. — Лучше! Скатерть-самобранка! Артефакт, то бишь. — Но как же... исключения к законам Гэмпа... невозможно получить еду из ничего... — А и леший знает, откуда она её берёт. — Отмахнулась Марья, наливая нам с мужем чаю и подхватывая из миски румяный пирожок. — Може с нашей кладовой запасы набирает, да чарует, а може и с царского стола тащит. Оминис кашлянул, чуть не подавившись: — Вы что, не считаете продуктов в кладовой? — А их не насчитаешься! — невозмутимо бросила распорядительница, подкладывая нам на тарелки яства. — У нас курс кашеварения для девок обязательный, а многие ещё и после занятий упражняются. Скатерть-то, конечно, хорошо готовит, да своими руками сделанное всяко всегда вкуснее, чем волшебное. А у нас такие мастерицы есть, какие пироги пекут — пальчики оближешь!

***

Жизнь в Колдовстворце оказалась невероятно уютной. Стоило больших усилий держать себя в руках и не налегать на пироги и блины, которыми нас угощала то скатерть, то сама Марья или её ученицы. Стараясь не потерять прогресс, что был достигнут тренировками в Дурмстранге, я упорно продолжала вставать затемно и отправляться на прогулку. Вместо бесконечного литья воды в пруд, я решила упражняться в иллюзии.  Выпивая свой волшебный резерв до суха, все несколько недель в прибрежном замке я и не помышляла скрывать родимое пятно — в строгой до суровости школе никому не было дела до моей внешности. Но ещё в поезде, желая прибыть в Петербург красавицей, я вновь попыталась спрятать своё уродство и неожиданно добилась успеха. Был ли тому виной расширившийся резерв или вспомнились тренировки с Бьянкой? Или, быть может, я наконец отпустила свой страх? Здесь, в Колдовстворце, иллюзия стала скорее упражнением, чем необходимостью. Каждое утро я проводила около получаса перед зеркалом, добиваясь идеального баланса: иллюзия должна была быть непроницаемой, при этом совершенно незаметной для взгляда, даже волшебного, и к тому же поддерживаться без корректировки как можно дольше. Я радовалась каждый вечер, когда перед сном проверяла иллюзию и снимала её на ночь. И если за день со мной не случалось никаких волнений, иллюзия держалась как влитая, ничуть не теряя качества к концу дня. Но, как оказалось, тренировки с Марьей в беспалочковой магии очень часто выводили из равновесия. Я почему-то ожидала, что моя новая наставница откроет мне некий особый секрет, с помощью которого я быстро научусь колдовать, как она. Но выяснилось, что никакого секрета вовсе и нет. — Это просто... желание, понимаешь? Повеление. Как ты колдуешь с палочкой? Думаешь: «Хочу, чтобы ко мне прилетела эта чашка». Взмахиваешь, говоришь заклинание — и она летит. И без палочки всё то же самое: ну не палочкой взмахивай, а рукой… да чем угодно, хоть скалку возьми иль сковороду. Предмет не имеет значения: магия в тебе и желание в тебе. Слова — не обязательны, палочка — не обязательна. Намерение и повеление. И всё.  Каждое утро распорядительница втолковывала мне эти, казалось бы, простые истины. Но как бы я ни старалась, применить советы на практике никак не выходило. Над простейшим Акцио я билась несколько суток. Подумав, что, быть может, подсознательно боюсь разбить чашку, я попросила у Марьи перо. В ответ она лишь посмеялась и заявила, что я могу тренироваться на чём угодно, хоть на курице. Тренироваться на живых существах я напрочь отказалась и вернулась к чашке. Через неделю чашка дёрнулась, звякнув о блюдце. Ещё через пару дней, в полном соответствии с моими опасениями, бойко взлетела и тут же рухнула, раскалываясь на две части. К концу второй недели упрямая чашка наконец приземлилась в мою ладонь, а на следующее утро я обнаружила её на том же месте, что и обычно, но наполненную горячим чаем. Марья была изобретательна в издевательствах. Каждый день я собиралась с духом начать разговор и каждый раз, не решившись, откладывала на следующий день. Марья была жизнерадостной, полной кипучей энергии девушкой. Не было похоже, чтобы её когда-то мучали кошмары или дурные предчувствия. Любые невзгоды распорядительница встречала с улыбкой, находя их лишь временными трудностями, что требуют решения либо терпения. Какой совет она могла мне дать? Я была совершенно уверена, что узнав о моём положении, Марья лишь обрадуется и станет уверять меня в абсолютно счастливом исходе. Мне же нужно было нечто иное.   Постоянно занятая делами школы и хлопочущая по хозяйству, распорядительница редко присутствовала на всех моих тренировках: обычно она забегала, смотрела на мои усилия, вздыхала или хихикала и, добродушно похлопав меня по плечу, убегала дальше. В одну из таких «проверок» Марья, забежав в зал, где я злилась на чашку, вдруг охнула и подбежала ко мне ближе. — А чегой это у тебя? Пятно родимое? Вроде ж не было раньше? Случилось чего? — А, это… — Я коснулась щеки, понимая, что, видимо, отвлёкшись на дурную чашку, незаметно отпустила иллюзию. — Всегда было. Я под иллюзией прятала. — Ничего себе! А я и не заметила! Это ты мастерски... Кто ж тебя так? — В каком смысле — кто? — непонимающе нахмурилась я. — Такие штуки сами по себе не появляются, — усмехнулась Марья горько и села на лавку, похлопав по местечку рядом. — Меня мамка тако ж прокляла. Не со зла, ни. Я ж до брака рождённая, потому и ведьма. А мать-то поздно поняла, что понесла, ничего уж нельзя было сделать. Таки я и появилась. И уж как невзлюбила она меня, что жизнь-то молодую ей испортила. Испортила, гляди-ка! Будто сама я придумала родиться! Вот и нелюбовь-то эта проклятьем вышла. Всё детство у меня знаешь какие руки страшные были? Все рябые, да в крапинку. Дети другие сторонились, думали заразная я какая. — Подожди, «были»? — зацепилась я за важное слово. — То есть проклятье можно снять? Оно обратимо? — Можно-можно. — Закивала Марья. — Ты к бабке Яне пойди. Она меня научила и тебя научит. Попытавшись вспомнить, где раньше слышала это имя, я сообразила, что о таинственной бабе Яне упоминал наш случайный провожатый в Вологде: он тогда подумал, что мы приехали к ней. Значит многие приезжали в Колдовстворец только для встречи с этой бабой Яной? Возможно она именно тот, кто мне сейчас нужен. И вовсе не для избавления от родимого пятна.   Расспросив Марью, как добраться до нужного места, я решилась идти на следующее утро.

***

Я открыла глаза в уже знакомой комнате, скрытой мраком. Вот только в том углу, где раньше стояла колыбель, теперь сидела я сама. Съежившись, стараясь укрыться от крика, который вновь преследовал меня. Но на этот раз это был не бессловесный вопль, а целый град из слов, каждое из которых било меня в самое сердце. — Ненавижу тебя! Предательница! Ты должна была любить меня! Почему ты не любила меня? Я содрогалась от рыданий, уже не пытаясь закрывать уши ладонями — это было бесполезно. Слова моей дочери проникали сквозь любые преграды. Били наотмашь. Протыкали раскалёнными иглами. Жгли ледяной стужей. А перед глазами стояло милое детское личико, искажённое гримасой злости. И отвратительным родимым пятном во всю щёку. Очнувшись от кошмара, я не смогла больше заснуть и решила идти к бабе Яне сразу, как рассветёт. По указанной Марьей дороге я добралась до одинокой избы в лесу. При моём приближении откуда-то сбоку взвился чёрный ворон и, облетев по широкой дуге, присел у окна, трижды стукнув в него клювом. Спустя пару минут на пороге показалась пожилая колдунья: седые волосы выбились из длинной косы, пристальный взгляд словно проникает под кожу, длинная лоскутная юбка метёт пол, а руки словно сами собой продолжают перетирать в ступке какие-то травы. Я невольно залюбовалась таким обликом, который явился будто со старинных гравюр. Мне даже показалось, словно в её образе воплотилось само понятие «старая ведьма». — Здравствуйте… — Я замялась. От бабы Яны словно исходила аура невероятной силы. Все мои проблемы тут же показались ничтожными и не стоящими её внимания. Но разворачиваться и уходить теперь было бы глупо. —  Меня зовут Лира, я приезжая. Марья сказала, я могу обратиться к Вам за помощью… Разрешите, я применю заклинание, чтобы понимать ваш язык… — Не нужно заклятий, девка, — неожиданно мягким голосом ответила старушка. — Тут место зачарованное: все друг друга понимают: что люди, что звери. Проходи, коли пришла, да рассказывай беду свою. Смутившись, я неловко поднялась по высоким деревянным ступеням и вслед за бабой Яной зашла в избушку. А ведь и правда: после первой встречи с Марьей, когда я сама использовала на ней Традурре, я совершенно забыла научить девушку чарам, а после мы общались каждый день, даже не задумываясь.   Внутри избы сильно пахло травами — пучки неизвестных мне растений то тут, то там свисали с деревянных балок. В углу полыхала жаром русская печь, а рядом на выскобленном столе исходил паром только вынутый горшок. Поискав взглядом, куда можно было бы присесть, я притулилась на край лавки. Ведьма устроилась напротив, выражая готовность слушать. — Марья рассказывала, что Вы помогли ей свести проклятие, — неуверенно начала я. — Она подумала, что моё родимое пятно тоже могло появиться по такой причине, и Вы сможете… — Не за этим ты пришла ко мне, — оборвала вдруг рассказ баба Яна. — Про пятно родимое верно говоришь, да только тебя другое гложет. Я тяжело сглотнула, нервно заламывая пальцы. Могла ли я доверять незнакомой колдунье? Даже если нет, у меня не было выбора. Больше довериться было некому. — Я беременна, — выпалила я, словно вытаскивая из раны острый осколок, что мучил меня долгие дни. — Я пила зелья, чтобы такого не случилось, но… забылась и пропустила несколько раз. А я… я не хочу этого ребёнка. Я вижу кошмары о нём, они сводят меня с ума. Я не готова. Не сейчас. И я подумала, возможно… есть какое-то средство…      Ведьма недовольно хмыкнула, пристально вглядываясь мне в глаза. Помолчала несколько мучительных минут и наконец бросила: — Есть у меня средство, девка, коли нужно. Да только не то это решение, что принимается наспех. Хорошо ли подумала? Перед глазами пронеслись образы из снов: те туманно-серые мгновения отчаяния, что с каждым разом всё сильнее утягивали меня в безумие. Я вся сжалась, словно ожидая крика и проклятий в свой адрес. Оцепенение, беспомощность, паника…  Нет, я не выдержу. Я не смогу.  Я кивнула. — Ну смотри... Твой выбор, на твоей совести будет. Про карму-то слыхала? Понимаешь, что аукнется тебе ещё решение твоё? — Понимаю, баб Ян. — Взгляд не желал подниматься от сцепленных в замок пальцев. Мне было стыдно перед ведьмой, перед собой, перед Оминисом, которому я так и не сказала ни слова. Но я понимала, что стыд не изменит моего решения.  — С мужем-то не хочешь посоветоваться? — спросила старуха, словно услышав мои мысли. — Нет. — Я покачала головой. Я была абсолютно уверена: как бы ни отреагировал Оминис, он бы только всё усложнил. Этот ребенок — моя ошибка, мне её и решать. — Ну, как знаешь. — Баб-Яна поднялась с лавки, направившись в большому сундуку, что стоял под окном. — Отвар около часа будет готовиться, передумать в любую минуту можешь.  — Я не передумаю.  Вновь хмыкнув, колдунья достала из сундука несколько склянок, наполненных тёмными жидкостями, пару мешочков с чем-то сыпучим и, вернувшись к столу, засуетилась возле маленького котелка.  — Расскажи пока про пятно родимое, — не поднимая головы от работы, попросила старуха. — Оно у меня с самого детства, как себя помню, — пожав плечами, я несмело начала рассказ. Что нужно упомянуть? Что может быть важным? Марья говорила, её прокляла мать. — Меня мама всегда любила, это не могла быть её вина… — А отец? — усмехнувшись, ведьма перевела на меня взгляд, словно проникая им куда-то глубоко, в самое сердце. — Отец всегда терпеть не мог, — выплюнула я горькие слова, — у него от первой жены двое дочерей было, и когда она умерла в родах, женился второй раз, на собственной кузине. Очень уж ему нужен был наследник… Наследник-то родился, мой брат Геркулес, но потом мать снова забеременела, и появилась я: ещё одна дочь, на которую следовало запасать наследство, да ещё и с уродством, как оказалось. Старуха помолчала, добавляя в кипящий котелок несколько трав из мешочка. Не желая отвлекать её, я молчала, ожидая дальнейших вопросов. Или ответов. — Два пути есть, - наконец, заговорила вновь баб-Яна, помешивая варево, — простой да сложный, как водится. Можешь проклятье на отца своего переложить. Всю его ненависть ему вернуть. Есть обряд один, захочешь — научу. А по правильному-то простить тебе отца своего надобно: понять его помыслы, принять его ошибки, да забыть обиду свою. Тогда и проклятие само падёт. Да только вижу я: не твой это путь. Не готова ты. Коли уж своего собственного нерожденного невинного ребенка не любишь, куда тебе отца полюбить, что двадцать лет тебя за человека не считал. — Держи. — Морщинистая рука протянула мне кружку с отваром. — Учти, плохо будет почти сутки. Хочешь, тут, у меня, пересиди, коли от мужа скрываешь. Я и присмотрю, ежели чего. — Спасибо, баб Ян, записку можно послать? — Пиши, Карла отнесёт. Чёрный ворон, услышав своё имя, вспорхнул откуда-то с высокой балки под крышей и приземлился, скребя когтями, на спинку стула. Найдя клочок бумаги, перо и чернила, я быстро написала Оминису, что задержусь и вернусь лишь к следующему вечеру. Привязав письмо к лапке ворона, я сделала глубокий вдох и взяла в ладони чашку. — А ты не думала, что неспроста тебе именно сейчас дитя дано? — спросила вдруг баба Яна, всматриваясь в моё лицо. — Что, если не сама ты про зелье своё позабыла? Может то судьба тебя направила? — А что, если неспроста я именно сейчас с вами познакомилась? А у вас как раз и рецепт нужного отвара нашёлся… Может, это судьба? - Уголки губ чуть приподнялись в грустной улыбке. — Ох, девка! Всё по-своему переворачиваешь! — недовольно сплюнула ведьма и встала, оправляя юбку. — Дел у меня невпроворот. Коли решишься — пей, я через час зайду, принесу тебе что, ежели надобно будет. А коли нет, ну так и вылей к чёрту, да к мужу вернись со спокойной совестью. Я только кивнула, не в силах отвести взгляд от зеленоватого отвара. Хлопнула дверь, раздались шаги по тропинке, и всё стихло. Ладони подрагивали, и по поверхности настоя расходилась рябь. Пить или не пить? Я закрыла глаза, пытаясь представить оба исхода. Что будет, если я выпью отвар? Для нас с Оминисом ничего не изменится: мы останемся в счастливом мире для двоих, объедем ещё несколько волшебных школ и десяток стран, получим новые знания и поделимся своими, заведём знакомых и, быть может, друзей. Осуществим свои мечты. Что будет, если не выпью? Неизвестность. Страшная, гнетущая, беспросветная неизвестность. Справлюсь ли я с ней? Кто знает. Но ценой моей ошибки будет слишком многое. Я изо всех сил старалась вообразить счастливую семейную жизнь, в которой нас будет уже не двое — трое, но вместо образа очаровательного пупса в кружевных пелёнках темноту за сомкнутыми ресницами разрывал дикий вопль. Мой ребёнок кричал, умоляя меня о помощи, которую я не могла ему оказать. Не разжимая век, я поднесла к губам чашку и залпом осушила её. По языку разлилась едкая горечь. Ядовитые щупальца заструились по горлу, проникая внутрь. Кончики пальцев похолодели. В ушах зашумело. Отбросив кружку, я схватилась обеими руками за живот. Что я натворила?