... до конца

Все мы проходим разные стадии, переживая утрату:

отрицание, обвинение, отмщение, принятие, прощение, искупление.

Что касается меня: я прошла их все.

Лира

Какое-то время я провела без сознания, пока истошный вопль не вытянул меня из липких лап беспамятства.    — Святое дерьмо, что здесь произошло?! — На пороге комнаты, держа в руках обронённую мной на первом этаже волшебную палочку, стоял Тобиас с выражением ужаса на побледневшем лице. Вокруг всё было залито светом. Очевидно, не сумев ничего разглядеть в скрытой мраком комнате, хозяин дома заклинанием распахнул плотные шторы. Оглядев себя, я обнаружила замызганный подол старого домашнего платья, босые ноги без чулок (видимо, туфли потерялись где-то на лестнице), грязные спутанные волосы и распахнутое пальто в пятнах крови. Да уж, такой вид некогда элегантной леди Блэк напугал бы кого угодно.  Я повернулась к Оминису. Отогревшиеся в тепле дома пальцы вновь могли двигаться, и я с нежностью коснулась светлых волос, убрав пару прядок с любимого лица. Супруг казался таким безмятежным. Словно обычным субботним утром я проснулась на несколько минут раньше, чтобы полюбоваться своим спящим мужем. Чудный образ портило лишь то, что лежали мы не на мягкой перине, а на деревянном полу, доски которого уже пропитались кровью.  Я продолжала бережно водить рукой по плечам супруга, любовно обводя редкие родинки; по его узкой спине и ягодицам, не обращая внимания на дикий взгляд Тобиаса, которым он провожал каждое моё движение. — Л-Лира… Нужно… нужно что-то сделать… Мне не хотелось ничего делать. Я была рядом с мужем, и этого было достаточно.  — Т-т-тергео… Тергео! Прозвучавшее заклинание в миг убавило красных оттенков. Добравшись ласковыми пальцами до предплечий Оминиса, я осторожно приподняла и перевернула одно из них: белизну кожи разрывал глубокий разрез, когда-то истекающий кровью, а сейчас лишь пугающий безнадёжной чернотой.   Тобиас, видимо, понемногу приходил в себя, потому что спустя пару минут он подошёл, помогая мне встать, и протянул палочку. — Я понимаю, Лира, Вам сейчас нелегко. Идёмте вниз, выпейте воды, я пока тут… приберу. Но как только рука Оминиса выскользнула из моих пальцев, что-то щёлкнуло в голове. Я не могла оставить его. Я была виновата, что опоздала, что прилетела так поздно. Но я не имела права вновь допустить ту же ошибку. Больше я его не покину.  — Я никуда не уйду, я буду с ним, — прошептала я чуть слышно. Голос, сорванный удушением, разговорами и полётом в холод ещё не восстановился.  — Лира! — Меня чуть встряхнули за плечи. — Он мёртв. Нужно подготовить тело к похоронам, отчитаться Верховному Чародею, отправить письма родственникам… — Нет!  Вырвавшись из рук Тобиаса, я встала перед ним, прикрывая собой мужа. С удивлением обнаружив в ладони волшебную палочку, которую видимо неосознанно выхватила, я наставила её на мага. Тот медленно поднял руки, демонстрируя свою безобидность. — Я только хочу помочь, Лира. Вы не справитесь в одиночку. Не справлюсь… Помочь… В одиночку? Слова плавали словно в густом киселе. Но ведь я не одна — со мной супруг. Я больше никогда не буду одна, я всегда буду с ним рядом. Прекрасная в своей гениальности идея вдруг поразила меня. — Ты можешь... превратить его? — обратилась я к Тобиасу. — В драгоценный камень, например, у меня как раз потерялся один. — Лира, трансфигурация человека запрещена законом, — произнес маг медленно, словно втолковывая элементарные вещи ребёнку. Или сумасшедшей ведьме. — Знаю. Я спрашиваю, сможешь или нет. — Даже если смогу, я не стану этого делать.  Голос мужчины звучал спокойно и размеренно. Его безоружные руки всё ещё были подняты вверх, а волшебная палочка виднелась из заднего кармана брюк. В то время как моя была нацелена прямо в грудь. Нащупав в себе обрывки магии, восстановившиеся за то время, что я была без сознания, я слепила из них упругий шарик. Протолкнув свою волю сквозь пальцы, деревянную рукоять, и дальше, дальше... я наконец ударила ею в Тобиаса. — Станешь…

***

— Мы с мужем решили срочно уехать, а ты зашёл попрощаться. Во время сбора вещей у нас разбилась какая-то склянка, ты использовал Тергео, чтобы помочь прибраться… — ледяным тоном наговаривала я новые воспоминания для Тобиаса, — а осколки трансфигурировал, чтобы починить сломанный браслет. После ты спустился вниз отдохнуть с дороги и проспал до поздней ночи.  Дождавшись кивка, я наконец отпустила Империо. Глядя сквозь меня пустыми от чар глазами, Тобиас молча вышел на лестницу. Вскоре скрипнувшая дверь подтвердила, что маг вернулся к себе.   Я неспешно переоделась в дорожное платье, расчесала и заплела волосы в высокий узел. Собрала все вещи в волшебный ларь, что подарили нам с мужем в Колдовстворце. Окинула напоследок пустые комнаты, убедившись, что ничего не забыла. Спустившись вниз, надела тёплое пальто, шляпку и крепко зашнуровала сапожки. На главном вокзале Салема дождалась летающей кареты до Нью-Йорка, а там купила два билета на маггловский пароход до Франции.   Все действия я выполняла машинально, не позволяя себе чувствовать, на время заперев все эмоции внутри. Каждый раз, когда мне хотелось сдаться и забиться в истерике, я подносила ко рту запястье, обвитое браслетом-змейкой, и мягко прижималась губами к прозрачному камушку, сменившему использованный портал.  Только после отплытия из Нового Света я, наконец, дала волю слезам.  Щелчок запертой двери каюты стал спусковым крючком: из меня будто разом вытянуло все силы, и, бухнувшись коленями прямо на жёсткий пол, я громко разрыдалась. Грудь жгло густой болью и отчаянием. Воспоминания о нашем первом путешествии через океан, о том, как я рассказывала Оминису о красоте закатов, о прогулках по верхней палубе, о ветре в волосах и ощущении свободы словно вгоняли раскалённые иглы глубже в сердце. Какими глупыми были наши ожидания и надежды! Зачем судьба подарила нам кусочек счастья, чтобы так дерзко всё отобрать? Отперев волшебный ларь, я увеличила его в размерах и по локоть засунула руки вглубь. Собирая вещи, я не задумывалась о порядке, и теперь скомканная одежда оказалась перемешана со шпильками для волос, бутылочками зелий, какими-то украшениями и прочим хламом. Выудив из общей кучи рубашки и пижамы мужа, я разворошила их, как гнездо, и забралась внутрь. Ощутив под рукой холодное стекло, я с радостью узнала флакон любимого парфюма Оминиса: бергамот, пачули, эвкалипт и горький миндаль. Не задумываясь, вылила всю бутылку на собранные вещи, укуталась в них, утыкаясь носом в тонкий батист и уснула, представляя, как меня обнимают родные руки. Или же провалилась в забытье, потому что очнувшись, понятия не имела, сколько времени прошло.   Все две недели плавания я едва ли выходила из каюты, мало ела и ни с кем не разговаривала. И хотя раньше бескрайний океан успокаивал меня, сейчас даже он был бессилен. Почти всё время я проводила, свернувшись калачиком на горке рубашек мужа и вдыхая аромат его парфюма. Слёзы давно иссякли, и вместо глухого отчаяния меня охватила апатия. Стало всё равно, куда плывет пароход и когда он доберётся до берега. Я всё ещё не имела ни малейшей идеи, зачем вообще отправилась во Францию. Как-то утром меня разбудила неудачно подвернувшаяся под бок мелкая вещица. Пошарив рукой, я извлекла на свет перстень — то самое «взятое взаймы» украшение Тристис, жены Марволо, что я надевала на нашу с Оминисом свадьбу. Где-то в глубине затопленного сизой мутью сознания вспыхнул крохотный огонёк сочувствия. Я вспомнила рассказы супруга о несчастной девушке, что была продана родным отцом замуж в другую страну, где новая семья издевалась над ней. О девушке, что была причиной, по которой Оминис больше всего на свете боялся привести меня в дом Мраксов. Потому что точно знал, на что способны его родственники. Он мог защитить меня, увезя так далеко, как только возможно. Но чтобы спасти Тристис, вырвав её из садистских рук Марволо и Честенера, требовалось нечто большее.    Крутя в пальцах перстень, я понемногу выбиралась из болота равнодушия. Обрывки мыслей и идей складывались в план. Прошлого не изменить: ничто не вернёт Оминиса, ничто не сделает меня вновь счастливой. Но я всё ещё могу кому-то помочь. А заодно отомстить Мраксам за тот страх, в котором супруг жил долгие годы. За то, что они когда-то стали причиной, по которой любимый отдалился от меня. И за их поганую проклятую кровь, которую Оминис ненавидел настолько, что желал избавиться от неё. До последней капли.  Губы привычно потянулись к кристально-прозрачному камню в браслете, покрывая его отрывистыми поцелуями.  

***

В иллюминатор виднелся далёкий берег. Приведя себя в порядок и упаковав вещи Оминиса обратно в ларь, я разложила перед собой волшебные палочки. Все три, что у меня были.   Палочка Эридана Блэка. Вяз и сердечная жила дракона. Палочка, что лучше меня знала пороки моего отца. Та, что вынуждена была подчиняться ему и с удовольствием обратилась против бывшего владельца, признав мою превосходящую волю. Та, что трижды за сутки блестяще исполнила заклинание Империус. Я коснулась новой соратницы кончиками пальцев. Древесина под моей рукой слегка нагрелась, с воодушевлением соглашаясь продолжить сотрудничество.  Палочка Лиры Блэк. Чёрный орешник и сердечная жила дракона. Палочка, что долгие годы была моим верным напарником, помнила мои первые успехи и первые неудачи. Та, что прошла со мной весь путь от непоседливого любознательного ребёнка до уверенной в себе могущественной колдуньи. Та, что предала меня, нанеся Оминису смертельные раны. Мне было противно даже касаться её. Уходя из дома Тобиаса, я чарами левитировала палочку в ларь и сейчас таким же образом достала обратно. Чувствуя невозможное отвращение, я вытянула палец и слегка ткнула ногтем тёмное дерево, словно мерзкое насекомое. Палочка не двинулась, будто обиженная подобным отношением. Тогда я крепко взяла её обеими руками, провела ладонью по знакомому с детства древку, вспоминая каждую царапинку и каждую неровность. И с хрустом разломала пополам.  И палочка Оминиса Мракса. Граб и волос единорога. Палочка, что оставаясь верной своему хозяину даже после его смерти, не желала работать в чужих руках. Все попытки выполнить с её помощью даже простейшее заклинание заканчивались злобным треском древесины и темнотой перед глазами.  — Твой хозяин не вернётся! — в отчаянии крикнула я на безмозглый кусок дерева.  Хотелось отшвырнуть мерзавку прочь, выместить на ней всю свою горечь и злобу. Но я не смела. Эта палочка помнила прикосновения Оминиса, была его надёжной опорой, его путеводной звездой с юных лет. И её преданность сложно было переоценить.  — Прости, — шепнула я, бережно притрагиваясь подушечками пальцев к моему товарищу по несчастью. — Я тоже по нему скучаю.  

***

Лондон привычно встретил меня непогодой. Оставив скромные пожитки в номере гостиницы, я прикрылась иллюзией кудрявой блондинки с курносым носом и спустилась в паб на первом этаже. Смеркалось. Из-за сильного ветра погода была нелётная, и поездку в Грейт Хэнглтон пришлось отложить на утро. Найдя местечко за стойкой, я по-французски попросила у бармена глинтвейн. Вдруг разговор за ближайшим столиком привлёк моё внимание. Сделав вид, что не понимаю английский и спокойно жду свой заказ, я прислушалась.  — Глядите-ка француженка! И чего она забыла в Лондоне? Да ещё в таком виде… Небось работница дома терпимости, — сально ухмыльнулся один из мужчин. — Мерлин, Энди, ты всё об одном… Решив было, что незнакомцы продолжат обсуждать мой вид, нравы француженок и мужские фантазии, я собралась отойти подальше в уголок, но следующая фраза заставила меня задержаться. — А вы слышали о Мраксах?  — Бедная девушка... Марволо привёз её из Парижа, да не уберёг бедняжку, скончалась в родах под самое Рождество. Я поморщилась от досады: надо же, и тут я опоздала. Речь определённо шла о Тристис, и судя по всему мой приезд в Англию оказался напрасным.  — В родах ли? — усмехнулся хриплый женский голос. — Моя сестра работает в Мунго и говорит, что юную жёнушку Марволо там в глаза не видывали, и повитуху к ним в поместье не вызывали. А знаете, к кому вызывали? К племяннице Честенера, ровно неделею ранее. — Племяннице? Уж не той ли, чьего мужа прошлой зимой тролль сожрал? — Той самой! И как, скажите мне, она могла понести, коли мужа уж год как нет? Сдаётся мне, то Марволо подсуетился, а жену свою сам и прикончил. — Не пори горячку, Мисси! Что за ерунда? К чему ему это? —  А то ты Марксов не знаешь! От них всякого ждать можно. Слепого-ты сынишку их после Хогвартса тоже никто не видел, авось и его где пристукнули по-тихому. Левая ладонь невольно скользнула к правому предплечью, где под рукавом чёрного платья прятался браслет в виде змеи, охраняющей самое дорогое сокровище. На стойку бара передо мной, наконец, опустилась кружка ароматного напитка, и я поскорее отошла, разыскивая свободный столик. Свободных не было, но у завешенного какой-то тряпицей окна сидел, склонив подозрительно знакомую кудрявую голову, молодой мужчина. Покрытые веснушками загорелые руки сжимали наполовину опустевшую кружку. — Сэллоу? — Приземлилась я на скамью напротив, сбрасывая иллюзию с лица. — Какие люди! Блэк. Что ты забыла в этой дыре? — горько усмехнулся Себастьян. В его голосе не было ни интереса, ни подозрения. Ничего. — Давно из Азкабана? — вежливо полюбопытствовала я. — Пару месяцев как. Успел выяснить, что сестра умерла, дом вместе с доброй половиной Фелдкрофта разрушили пепламбы, а лучший друг пропал без вести. Рука в очередной раз невольно рванулась к браслету. — Расскажешь ещё новостей? — Вряд ли. — Нарочито безразлично пожала я плечами. — Жила во Франции с самого выпуска, про наших общих знакомых почти ничего и не слышала. — И как там, во Франции? — Тепло. Себастьян усмехнулся. Мысль, что мелькнула в голове при виде лохматой макушки, окончательно оформилась в план.  — Скажи, ты правда использовал убивающее заклинание? — Аваду? Да. Желаешь научиться?  — Нет необходимости, — по моим губам скользнула почти искренняя улыбка. — Ты сделаешь всё за меня. Глаза Сэллоу не успели расшириться от понимания, как я уже взмахнула палочкой под столом, накладывая Империо. Единственное Непростительное, которое мне удавалось с успехом. То, которого было вполне достаточно. — Ты отправишься в поместье Мраксов. Убьёшь всех, кого найдешь там и сожжëшь дом, — тихо, но внятно произнесла я, глядя в карие глаза с давно потухшими искрами. — Когда тебя найдут авроры, скажешь, что услышал в таверне сплетни о том, как Честенер и Марволо убили твоего лучшего друга, и решил отомстить. Этого разговора, разумеется, никогда не было. Ты не видел Лиру Блэк с пятого курса и понятия не имеешь, где она может находиться. Прости, милый, что использую твоего друга. Но он будет лучшим инструментом мести твоим родственникам за всё, что они сотворили с тобой и с Тристис. Вновь скрывшись под иллюзией, я отхлебнула горячий глинтвейн, и, поставив кружку на поднос пробегающего мимо эльфа, вышла на улицу. Тем же вечером летающая карета унесла меня обратно в Париж. А на утро газеты сообщили, как сошедший с ума после двух лет в Азкабане С.Сэллоу заживо сжёг Честенера Мракса в его собственном доме. «По счастью» больше никого из семьи Мраксов там не оказалось — Марволо с ребёнком и новой женой в это время были в Лидсе.

***

Несколько месяцев я провела в доме мадам Моруа. Эмилия, будучи понимающей женщиной и доброй подругой, ни о чём меня не расспрашивала. Я не знала, что она сказала мужу и как уговорила приютить на неопределённое время по сути чужого человека, но месье Моруа при каждой встрече был неизменно вежлив и доброжелателен. Первые недели один в один повторяли моё путешествие через Атлантику. Огонёк жажды мести и надежды на помощь Тристис выгорел, оставив после себя всё то же пустое пепелище апатии. Кутаясь в рубашки Оминиса и вдыхая его парфюм, я день за днём тонула в воспоминаниях, отчаянно пытаясь в этом глубоком море сладких миражей найти якорь, что помог бы мне вернуться в реальную жизнь. Но казалось, без любимого больше ничто не имеет смысла. Спустя несколько недель я, наконец, заставила себя разобрать вещи мужа. Среди наспех сложенных в бездонный сундук предметов гардероба обнаружились исписанные ровным почерком самопишущего пера длинные свитки пергамента, пара артефактов, что мы вывезли из Южной Америки и несколько мелких безделушек, скопившихся за время наших путешествий. Реликвии из Кастельброхо, над разгадкой которых Оминис продолжал биться в Салеме, я отослала его наставнице Настасье в Вологду. А бумаги, не решившись сжечь, отдала Эмилии.  — Милая, но я писательница художественных романов, а не журналист! Что мне делать с этой информацией? — Мадам недоумённо перебирала заметки, содержащие доказательства многолетних преступлений одного из самых известных британских родов.  — Просто сохрани. — Пожала я плечами. Тристис мертва. Честенер тоже. Особняк Мраксов обращён в пепел. Как и зачем теперь использовать скрупулёзно собранные Оминисом сведения о грязном прошлом его предков, я не знала. Но и выбросить то, на что супруг потратил годы работы, не поднималась рука. В конце зимы пришло письмо от Настасьи: она разгадала секрет одного из артефактов — той самой сферы, что светилась алым светом, когда на Рождество я нашла Оминиса в Салеме. Со слов ведьмы такие волшебные предметы способны долгое время впитывать эмоции, которыми делится с ними владелец, а затем разом выбрасывать накопленное. А поскольку волшебники обычно стремятся избавиться от отрицательных эмоций: злости или печали, то «выброс» может привести к внезапной вспышке гнева или, наоборот, погрузить мага в глухое отчаяние. Настасья также писала, что подобные артефакты распространены в Восточной Европе и особенно в Албании, а ещё считается, будто опытные легилименты способны усиливать и направлять их магию, подавляя волю и манипулируя сознанием волшебника даже на расстоянии. Девушка пыталась использовать простые объяснения, но большинство фраз всё равно прокатывалось по мне бессмысленным водопадом букв. Прочитав длинное письмо, я чётко осознала только одно — в смерти мужа виновата я сама. Вместо того, чтобы делиться переживаниями со мной, Оминис поверял свои чувства глупой безделушке. Да и как он мог доверять мне? Я же первая предала его, не решившись рассказать про ребёнка! Так чего я ждала? Что Мракс забудет и простит? Он простил. Но не забыл точно. И раз давшее трещину доверие между нами с каждым днём раскалывалось всё сильнее.  Какой я была наивной! Я виновата вовсе не в том, что не успела вернуться к мужу. Моя вина лежала гораздо глубже. Все мои утайки, секреты, мгновения неискренности словно собрались в огромный ком, что лавиной затопили меня, погребая под своей тяжестью. Мне казалось, я разучилась плакать, растратив запасы слёз, но жгучее давление вины безжалостно выжимало из меня всё новые и новые потоки, стекающие с ресниц. Заходясь в безудержных рыданиях, я целовала камень в браслете, шёпотом прося у супруга прощения.  К весне я понемногу стала выходить из особняка. Мне было не до вежливых улыбок и светских разговоров, а потому я продолжала избегать встреч со знакомыми, стремясь к уединению. Так все мои прогулки постепенно стали заканчиваться в городской библиотеке. Полумрак залов, тихий шелест и редкие едва слышные голоса складывались в удивительную атмосферу спокойствия. Я бродила вдоль стеллажей, пытаясь угадать: где проходил Оминис в наш прошлый приезд в Париж, за каким столом сидел и каких книг касался. Время от времени я наугад брала какой-нибудь том, открывала его на середине и начинала читать. Иногда — бросала через пару фраз, изредка — зачитывалась на долгие часы. А чаще всего — просто бездумно листала страницы, не понимая ни строчки. И однажды из круговерти слов вдруг выступили знакомые «проклятая кровь». В памяти тут же всплыл давний разговор, что я подслушала, будучи ребёнком: Эридан говорил так про мою маму. Какая-то неуловимая мысль словно вспыхнула в глубине сознания крохотным огоньком. Я бросилась к стеллажам с древами древних родов и, схватив всю стопку пергаментов, отмеченную фамилией Блэк, сгрудила их на ближайший стол. Найдя на одном из последних листов «Лира, г.р. 1882», я на несколько мгновений застыла, бережно обводя контуры стоящего рядом имени. Пергамент, очевидно, не был зачарованным, и все изменения в него вносились вручную: под именем Оминиса не был указан год смерти. Он был жив на бумаге. Жив для всех, кто мог прочесть этот пергамент. И лишь я знала правду. Отвернувшись, чтобы не испортить документ слезами, я сделала несколько медленных вдохов. Высушив слёзы, я вернулась к свитку, стараясь удерживать взгляд, так и стремящийся к любимому имени. Лира Блэк, далее Эридан и Денеб. Мои бабушка и дедушка, родители Денеб, также носящие фамилию Блэк. Дальше, выше по древу… Мужская линия уходит к семействам Розьё и Бёрк, а женская к Селвинам и… Мраксам. Искать фамильные древа Мраксов, уходящие корнями к Перевеллам и Слизерину не было смысла. И так было ясно, о какой «проклятой крови» говорил Эридан. Мерлин, почему мама никогда не рассказывала мне, что находится в родстве с Мраксами? И почему не сказал отец, когда согласился на помолвку с Оминисом? Я взглянула на ладонь, словно пытаясь проникнуть взглядом под кожу: разглядеть, какая доля крови Слизерина течёт во мне.  Я как никто знала: Мракс — это не просто фамилия. Это многие поколения предков, оставивших на тебе след. Глубоко внутри. Во всëм теле. В крови. Многие поколения, совершавших ужасные деяния людей. Стану ли я одной из них или смогу сопротивляться страшной, тёмной тяге, что течёт во мне вместе с кровью? А, может, я уже проиграла эту битву? Взгляд переместился к волшебной палочке, что лежала на краю стола, придерживая край пергамента. Палочке, что с такой видимой лёгкостью уже четырежды применила Непростительное заклятие.  «Ты же знаешь, что я не могу… использовать Импери…» — голос отца из воспоминания сочился ненавистью и презрением, в конце фразы сходя до шипящего шёпота.   Я вновь перевела взгляд с волшебной палочки на свою ладонь и обратно. Успешное применение Империуса никогда не было призванием этой палочки — Эридан ни разу не наводил эти чары. Так значит, дело было во мне? Это я готова была подавить волю отца, друга, одноклассника, случайного встречного…  Меня затошнило. Стремясь к своей цели, я без оглядки шла по головам. И всё равно проиграла. Всё оказалось зря. Я не смогла никого спасти, а смерть Честенера не принесла мне утешения. Лишь вину за то, что из-за моей прихоти Сэллоу вернулся в Азкабан.  Тем же вечером я попросила у Эмилии обратно записи Оминиса. И на последний лист пергамента добавила недостающие строки ещё об одном члене семейства Мраксов и о совершенных им преступлениях. Лира Мракс, в девичестве Блэк. Применение Империо к Эридану Блэку. Применение Империо к служащему Министерства Магии. Применение Империо к Тобиасу Джонсу. Применение Империо к Себастьяну Сэллоу.  Ну как, милый мой, я неплохо поддержала репутацию твоего семейства? Я, пожалуй, даже больше Мракс, чем ты. Горько усмехнувшись, я ласково коснулась пальцами камушка в браслете. Я могла бы хоть завтра добровольно сдаться аврорам. Но какой в этом смысл? Вырезка из «Ежедневного Пророка», сообщающая о смерти С.Сэллоу в Азкабане, подтверждала, что Себастьяну моё чистосердечное признание уже ничем не поможет. Как и Тристис. И уж точно оно не вернёт мне Оминиса.   Свернув длинный свиток, я запечатала его и спрятала в бездонный ларь. Быть может, однажды эти бумаги ещё пригодятся?

***

— Прошу, не подумай, что я спрашиваю из пустого любопытства. Тебе ведь и самой станет легче, если поделишься тем, что на душе. — Не оставляя попыток разговорить меня, мадам Моруа в очередной раз подсела поближе за ужином. Ей муж вновь задерживался на работе, что давало нам возможность пообщаться без лишних ушей.  — И возможно, с твоего согласия, разумеется, я могла бы написать роман на основе твоей истории… — Не смеши меня, Эм, никто не захочет читать роман с грустным концом, — уголки губ чуть приподнялись, имитируя улыбку. Словно позабыв, как вообще чувствовать радость, моё тело отказывалось изображать привычные когда-то эмоции.  — Ты не права, — уверенным голосом заявила Эмилия, взмахом палочки подзывая к нам пару чашек с чаем и блюдца с кусочками торта: она явно нацелилась на длинную беседу. — Хорошая история не обязательно должна хорошо заканчиваться. Знаешь, что в первую очередь ищут девушки в книгах? Эмоции! То, чего им недостаёт в их безумно скучной жизни с унылым мужем и толпой детишек. «Дети, кухня, церковь» — так, кажется, описывают в Германии женскую долю. И вот эти степенные леди, с детства приученные не показывать своих чувств, тайком по ночам взахлёб читают о страстной любви, о пылкой ненависти, о чём угодно, чего они лишены… — Тебе бы романы писать… ах, да, ты же и так их пишешь, — попыталась я подшутить над подругой, но та лишь махнула рукой, усмехаясь.  — Я к тому, что финал не определяет саму историю. Гораздо важнее, сумела ли история вызвать улыбку или слёзы, заставила ли сердце биться чаще. — Однако все твои книги заканчиваются свадьбой, — беззлобно уколола я Эмилию, беря в руки чашку чая, но игнорируя десерт. Я всё ещё не могла заставить себя есть вместе с четой Моруа. Аппетит то пропадал вовсе, и я сутками не брала в рот ничего кроме чая, то вдруг просыпался посреди ночи, и тогда звала верную Нетли, позабыв, что и она покинула меня навсегда.  — Вот и не все! — фыркнула мадам Моруа, подтягивая к себе отставленное мной блюдце с тортом. —  А скажи-ка мне, дорогая, не ты ли мне однажды поведала о своей любимой сказке Андерсена? Что же, печальный конец сделал эту историю хуже?  Я ненадолго задумалась, погружаясь в воспоминания. Маггловские сказки, находящиеся под запретом в доме Блэков, всегда были мне особенно дороги. Я не знала, и никогда уже не узнаю, где мама их раздобыла и как умудрялась прятать от отца, но несколько тоненьких книжек с неподвижными картинками были зачитаны мною до дыр, в то время как красивейшие, пропитанные магией иллюзий, томики волшебных сказок продолжали пылиться на полке. И чаще всего моя детская ручка тянулась именно к сказке о маленькой русалочке, что раз за разом заставляла меня рыдать над её несчастливой судьбой. Так чем же мне так полюбилась именно эта, грустная, история? И ведь я, как и Русалочка, мечтала вырваться из отчего дома, увидеть настоящий мир, встретить своего «принца». И готова была заплатить собственной жизнью за эту мечту.  — Да и с чего ты взяла, что твоя история закончена? — голос Эмилии вырвал меня из размышлений. — Ты ещё так молода и, несомненно, пройдёшь длинный путь. — Какой путь, Эм? — Я с горечью взглянула на подругу. — Я не знаю, как жить без Него. Просто не знаю. У меня словно вырвали сердце… Всё, что я могу чувствовать — это боль от моей потери.  — Не драматизируй так, милая, — совершенно спокойно ответила Эмилия, ковыряя ложкой бисквит. — Твоё сердце на месте. Да, оно болит. Но оно продолжает биться. А ты продолжаешь жить. А знаешь, что это значит? Что у судьбы на тебя есть планы. Что тебе суждено совершить нечто важное, нужное! Что ты должна принести что-то в этот мир.    «Принести что-то в этот мир». Слова мадам Моруа не желали выходить из моей головы, продолжая день за днём водить там хороводы. Что я могла? Разрываясь между отчаянием и ненавистью к себе и к этой проклятой судьбе, что отняла у меня самое дорогое, чем я могла быть полезна?

***

— Скажите, баб Ян, а можно от мёртвого зачать? Вологда встретила меня пышным яблоневым цветом. Как и в прошлый приезд, всё вокруг было кипенно-белым, но в этот раз не от снега. Сердце больно кольнуло, когда я представила Оминиса, с улыбкой вдыхающего аромат цветущих деревьев и не замечающего запутавшихся в волосах лепестков. Решив не беспокоить Марью, я попросила сторожа-кота проводить меня сразу к бабе Яне. И вот теперь, рассказав старой ведьме о случившемся, я безучастно наблюдала, как она долго ругает меня на чём свет стоит и плюёт по углам избушки. — Совсем сдурела, девка! Ишь чего удумала! Мёртвым в землю надо, а не на белых ручках алмазами сиять! Очевидно, осознав, что её слова не возымели надо мной эффекта, старуха успокоилась и села на скамью чуть поодаль. — Да что тебя теперь уму-разуму учить, всё одно — поздно… — Баба Яна тяжело вздохнула. — Глупость ты придумала, тут тебе никакое колдовство не поможет. Да и нельзя тебе дите сейчас: сердце-то пока не на месте, только горе другим можешь нести. Я удивленно взглянула на ведьму, а та, словно вспомнив о чём-то, подмигнула мне и полезла в старый сундук. — Ты, помнится, по школам чародейским хотела путешествовать? Так я тебе в этом подсоблю. О Махотокоро слышала, небось? Хорошее место, не только колдовству учат. Там-то тебе и помогут, разум куда надо направят, да сердце разбитое подклеют — Выудив из глубин сундука какую-то вещицу, баба Яна, довольно улыбаясь, вернулась ко мне, протягивая… клубок ниток. — Сама я дороги не знаю, а вот клубочек-то прямо до дверей тебя проведёт. — Откуда он у Вас? — Я с величайшим удивлением протянула руку. Откуда в русской глубинке вдруг взялся зачарованный клубок, ведущий в японскую школу магии? — Студенты ихние по обмену приезжали, уж много лет тому назад, — пояснила старуха, — да оставили пяток таких. Для одарённых учеников наших. Сказали: выбери, баб Ян, кого поупористее. Я остатние-то раздала в давние годы. Этот последний. — И Вы отдаёте его мне? Я ведь даже не Ваша ученица! — Я бережно сжала путеводный клубок, не в силах поверить, что действительно держу в руках ниточку к дверям Махотокоро. — А ты наших-то видала? С каждым годом мельчают, человеками и то быть не хотят. Сколько у Марьи в этом выпуске новых гусей да уток, а? Уж не половина ль курса? А им и пригоже: кормют, поют, да по перьям гладят. Чем не жизнь! А ты-то иная, ты сдюжишь. Сколько трансформация-то держится? — Кивнула баба Яна на мой браслет. — С Рождества… — пробормотала я. Последние недели я почти физически ощущала тяжесть трансфигурации. Я всё ещё могла творить простое бытовое колдовство, но была уверена, что мощные чары вряд ли осилю.  — Ох, сильна девка! Сильна да упёрта! Такие б силы да на доброе дело, а ты труп мужнин с собою таскаешь. Эх... До Омска-то я тебя проведу тайной тропою волшебной — в миг там окажешься. А дале уж тебе на корабль летучий надобно — они до Японии частенько летают, авось и тебя прихватят с оказией. — С пятном-то родимым как совладала? — словно между делом спросила баба Яна, пока мы шли по лесу к неведомой тайной тропе.  — На отца переложила… — пробормотала я тихо, стыдясь своих слов. Ненависть и презрение к Эридану выгорели во мне вместе с другими чувствами. Теперь всё казалось одинаково: что ненавидеть его, что прощать.  — Оно и видно. Ребенка погубила, мужа потеряла, отца прокляла… Одни беды несёшь ты близким, дитя… — Старуха вздохнула. — Время-то назад не воротишь. Тех, кто ушёл за вуаль уж не вернуть. А с отцом, пока жив он, ещё исправить ничего не поздно. — А если не хочу я исправлять? — Дело твоё, поступай как знаешь, — хмыкнула ведьма, — да только в третий раз ко мне не приходи помощи просить…

***

Меня ждало ещё одно бескрайнее море и ещё одна школа магии, хранящая секреты и не приветствующая гостей. В этот раз меня не влекли ни жажда знаний, ни возможные приключения. Я искала лишь спокойствия. И, если возможно, исцеления.  Школу Махотокоро прятали иначе, чем Хогвартс, Инканторию или Дурмстранг. Сам по себе адрес не был такой уж тайной, однако далеко не все, даже будучи приглашенными, могли попасть внутрь. Вход в школу преграждали высокие двери, что не открыть никакими чарами. Желающему пройти надлежало ждать перед этими дверьми дозволения. Минуты, часы, сутки… Ходили легенды, что некоторые маги, жаждущие попасть в Махотокоро, провели у дверей несколько недель.  И я готова была ждать, сколько потребуется. Мне было некуда идти, некуда возвращаться. С собой я не взяла никаких припасов. Прибыв с волшебным клубком к высоким дверям, я встала коленями на холодный камень и намеревалась стоять так, пока хватит сил. Через какое-то время ноги затекли и пришлось сесть, а затем и лечь, свернувшись и устроив голову на руки так, чтобы браслет с Оминисом касался моего лица. Пока он был рядом, пока я чувствовала его поддержку, я не намеревалась сдаваться. Я буду тут, у этих ворот. Пока они не раскроются передо мной или пока я не умру в ожидании. Я так и не узнала, сколько времени провела там, на камнях возле входа. Провалившись не то в сон, не то в забытье, я очнулась от громкого скрипа и окутавшего меня тепла. Входя на дрожащих от холода и усталости ногах в распахнутые двери Махотокоро, я гадала, какую цену я заплачу за знания и тайны в этот раз. Всё оказалось просто. Приезжим гостям дозволялось посещать любые занятия и даже брать частные уроки, вот только при попытке покинуть школу перед гостем вставал выбор: Непреложный обет, что полученные знания не будут никому переданы и использованы во вред школе Махотокоро и Японии, или Обливиэйт.

***

— Ты сотрёшь мои воспоминания? Мы с Сёйчи, моим наставником и новым другом, сидели на высоком холме неподалёку от школы, глядя вдаль. Где-то далеко впереди океан смешивался с небом, размывая горизонт. Подходила к концу осень, а вместе с ней и мои дни в Махотокоро. Я наконец решила, куда направлюсь дальше. — Я удивлён, Хоси. Хоси — звезда — так меня звали здесь с первых дней. Я с радостью приняла это прозвище, желая оставить в прошлом настоящее имя. Имя, что очевидно приводило к роду Блэк, а дальше, сквозь серый туман лет, протягивало алую ниточку крови Мраксов. Имя, что омрачало всю жизнь тянущимся за мной пакостным следом. Мне хотелось избавиться от него, начать всё заново. С чистого листа. — Я удивлён, Хоси, ты показала себя примерной ученицей, ты накопила багаж знаний, что не всякий способен унести. Почему же ты хочешь расстаться с ним? — Ты неверно понял меня. Я хочу, чтобы ты стёр все мои воспоминания. — Это невозможно, Хоси. Ты сама не знаешь, о чём просишь. Я вновь вгляделась в бесконечную синеву вдали. Где небо? Где море? Или они уже давно стали едины? — Я потеряла единственного человека, составлявшего смысл моего существования, Сёйчи. Я не знаю, как жить без него. Месяцы обучения, суровой дисциплины и долгих медитаций не смогли залечить мою рану. Боль не пропала. Она засела где-то в глубине, продолжая терзать меня.  — И чем, ты думаешь, тебе поможет потеря воспоминаний, Хоси? — Пока я помню, как была счастлива с ним, вся остальная жизнь будет для меня несчастливой. — Ты ещё так юна, Хоси. Ты, разумеется, сможешь быть счастливой. Если опустишь своё горе и свою боль, если сможешь простить себя. «Простить себя». Я слышала эти слова слишком часто, но всё ещё не представляла, как воплотить их в жизнь. А может, я и вовсе не умела прощать? — Значит, ты не сотрёшь мою память? — Ни я, ни кто другой здесь. Память священна, Хоси. Память делает тебя той, кем ты являешься. В ней твоя сила. Не предавай свою память, не старайся забыть то, что принесло тебе боль. Извлеки из этого урок и иди дальше. — Зачем, Сёйчи? Что может ждать меня впереди? — Всё самое лучшее, Хоси. Ты молода, умна, чутка. Ты сможешь принести пользу этому миру. Не отказывайся от этого. Перед тобой длинный путь. Тебе нужно лишь отпустить то, что держит тебя и сделать шаг. Я молча хмурилась. Вступать в спор с наставником было бесполезно. Вот только давать советы со стороны намного проще, чем исполнять их самой. — У меня для тебя подарок, Хоси. — Сёйчи вдруг улыбнулся и вытянул откуда-то из-за спины небольшой свёрток. Аккуратно развернув тонкую бумагу, он протянул мне волшебную палочку. — Ива и перо феникса. Её сделал для тебя Мастер. Ты используешь чужую палочку. Это неправильно. Нужна своя. Эта тебе подойдёт. Я неуверенно коснулась пальцами на вид очень простой, но в то же время изящной палочки.  — Это шутка, Сёйчи? Я едва колдую простой Люмос, зачем мне новая палочка?  Это было правдой. Поддержание трансфигурации Оминиса давалось мне с каждым днём всё тяжелее. Даже здесь, в волшебной школе, в сосредоточении магических энергий, которыми я подпитывалась, я чувствовала, как утекают мои чародейские силы. Чувствовала, что если в ближайшее время не избавлюсь от браслета, он вытянет из меня всё волшебство, и я стану сквибом.  — Не отказывайся от подарка, Хоси. Кто знает, что принесёт завтрашний день? Я вежливо поблагодарила наставника и уже поднялась с травы, чтобы вернуться к школу, но не удержавшись, задала последний вопрос: — Как ты думаешь, мы с Ним могли бы быть счастливы? Возможно не здесь и не сейчас, но в какой-то другой жизни. — Несомненно. Вы обязательно будете счастливы. В следующей жизни или несколько жизней спустя, когда мир будет совсем другим, и только яркие звёзды будут всё так же сиять на небосклоне, вы встретитесь вновь.

***

Вновь приближалось Рождество. Праздник, что стал мне ненавистен. И я знала только одно место, где хотела бы быть в этот день. Ведь я уже приняла решение. Это Рождество мы с Оминисом последний раз встретим вместе. Голубые воды Средиземного моря плескались у моих ног. Здесь не было снега и мороза. И если бы я не знала точную дату, ни за что не догадалась бы, что в Италии сейчас зима.  Опустившись на песок, я устремила взгляд к горизонту. Камилло сказал, что чудом получил моё письмо, ведь Инкантория уже была скрыта чарами Фиделио и переписка с внешним миром не велась. Но, оказалось, маг удачно выехал по делам в Рим именно в тот день, когда его достигла отправленная мной сова. Было ли это неким знаком, что я должна сюда вернуться? Или просто случайным совпадением? Увидев, что я прибыла одна и явно не рвусь рассказывать о произошедшем, вежливый итальянец не стал настаивать. Мне была предоставлена полная свобода передвижения по Инкантории, меня ни о чём не расспрашивали и ни к чему не принуждали. Правда всё же одно место Камилло и Фиделио меня уговорили посетить.  Небольшая комната, в которую я вошла, была абсолютно пустой: серые стены, серый пол, пара канделябров на потолке. По указанию Камилло я закрыла глаза, чуть слышно просвистел рассекаемый волшебными палочками воздух, мгновение… и мне в лицо плеснуло влажным ветром. Где-то вдали слышались крики чаек, далеко внизу о каменные глыбы разбивались высокие волны, пахло водорослями, грозой и океаном. В удивлении я распахнула глаза, но комната вокруг меня оставалась неизменной. Иллюзия действовала на все органы чувств кроме зрения. — Мы назвали это Иллюзией Оминиса. В его честь. Слёзы сами собой заструились по моим щекам. Ты считал себя воплощением тьмы, проклятым, одержимым демонами. Но ты оставил после себя столько света…   В последний раз коснувшись губами холодного камня, я сняла браслет с руки. Последние дни я чувствовала, как поддержание трансфигурации вытягивает мои силы. Даже простейшие чары переставали мне поддаваться. Происходило то, о чём рассказывала фрау Айзенхардт: я перешла своё плато и черпала силы из «сухого резерва». Ещё немного, и это могло убить меня. Не самый плохой исход, по моему мнению, но… вряд ли Оминис хотел бы для меня такой судьбы. Слишком много зла я натворила в этой жизни. И если, как говорил Сёйчи, у нас с супругом есть шанс встретиться в другой жизни, я должна успеть искупить свою вину. Крепко зажмурившись, я до боли сжала браслет в ладони, словно напоследок крепко обнимая мужа, и со всей силы зашвырнула далеко в море. 

***

Я осталась в Италии. Больше не было на земле места, где бы я чувствовала себя дома. Моим домом был Оминис. А здесь, в Инкантории, по крайней мере было море. Морю было всё равно сколько слёз в него выплакано и сколько тайн похоронено в его глубинах. Оно не привыкло делиться чужими секретами и не раскрывало своих.  Я вновь встретила Бьянку и с трудом узнала её: девушка, казалось, постарела на десятилетия. Позже я узнала, что мужа Бьянки убили магглы. Распознав в нём волшебника, они пытались вызнать местонахождение Инкантории и заставить магов помочь в разгорающейся гражданской войне. Но Орландо отказался выдавать тайну, и тогда его запытали до смерти.   Мы с Бьянкой делили маленький домик, посильную работу и долгие часы молчания. Каждая из нас таила свою боль внутри, не смея делиться с окружающими, словно опасаясь, что вырвавшееся на свободу горе уничтожит нас обеих. И однажды утром я проснулась с чёткой мыслью, что знаю, как разорвать этот заколдованный круг из печали и отчаяния. Написав несколько писем и договорившись о портале до Дурмстранга, я спешно уехала, чтобы через несколько дней вернуться вместе с Сарой. Оставшиеся крохи своего приданого я вложила в её обучение в Инкантории. Каждый день после уроков моя подопечная прибегала в наш с Бьянкой домик, рассказывала незамысловатые истории из школьной жизни, радостно делилась полученными знаниями и сплетничала о новых знакомых. Эта девочка таила внутри собственное горе, такое непохожее на наше, но от того не менее болезненное. День за днём мы слушали её звонкий голос, давали советы, благодарили за помощь по хозяйству, пока наконец не начали говорить сами. Понемногу: короткими воспоминаниями, осколками наших былых жизней.  Мы делились своим горем и делили его на троих. И такое, высказанное вслух, горе словно становилось чуточку меньше с каждым разом. Будто крохотные пылинки, взлетевшие в воздух мановением руки, оседали обратно, растеряв по дороге десяток собратьев. Прошло несколько месяцев, прежде чем я снова смогла колдовать что-то сложнее Люмоса. Но уже и это было невероятной удачей: я почти уверилась в том, что растраченная магия не вернётся никогда. А вместе со способностью колдовать понемногу приходило и понимание дальнейшего пути. Сложно было как-то назвать те уроки, что я начала вести. В расписании Инкантории они значились просто «класс Лиры». Я обучала своих девочек элементарным, но полезным чарам, рассказывала о других странах, обычаях, волшебных школах. Наш кабинет, окутанный иллюзией становился то заснеженной Вологдой, то полуразрушенным храмом Южной Америки. Я делилась своим опытом, пережитыми трудностями. Учила верить в себя и стремиться к цели.  За стенами школы бурлили волны недовольства. По Италии, да и по всей Европе искрило социальное напряжение. Знающие о существовании волшебников магглы, стремились перетянуть нас на ту или иную сторону, использовать как уникальное оружие. Но мы сохраняли нейтралитет. Скрытая за пеленой заклятия Фиделиус Инкантория непоколебимой твердыней взирала на то, как рушится мир вокруг.  А я каждый день рассказывала своим ученицам, что и во время войны распускаются цветы, что жизнь продолжается и после смерти. И что даже если вы погрязли во тьме горя, вы всё ещё можете нести в этот мир свет.  Каждый день я приходила в маленькую комнатку, где меня ждала «Иллюзия Оминиса». Закрывая глаза, я представляла, что мы вместе с мужем стоим на скале над морем. И ветер шепчет его голосом. Мои ученицы росли и покидали школу. Первой, конечно, стала Сара. Но вместо того, чтобы навсегда оставить позади Инканторию, меня и Бьянку, моя подопечная отправилась в странствие по Европе, из которого привезла с десяток девочек-сирот, от которых отказались другие волшебные школы. Камилло, ставший главой Инкантории, только качал головой и шутил, что мы превратили исследовательский городок в детский сад, но отказать не мог. Средства на содержание девочек неожиданно стала присылать мадам Моруа, разузнавшая о нашей инициативе, а следом, по её примеру, и другие французские дамы. Первые годы я часто приходила к морю, словно надеясь, что оно передаст мне какую-то весточку от мужа, скажет, верный ли я избрала путь. Но море молчало, тихо шелестя прибоем. И я стала приходить реже. Но два дня в году я неизменно проводила в одиночестве на берегу — день рождения Оминиса и день его смерти. Очередное лето подходило к концу. Всего через несколько дней в моём классе появятся новые лица: новые девочки со своими мечтами и страхами. Новые огонёчки, которым нужно будет бережно помочь разгореться, не дать погаснуть под порывами жестокого ветра. Удивительно, но кажется, я нашла своё место в этом мире. Сделало ли это меня счастливой? Я повертела в руках волшебную палочку. Ива и перо феникса. Эта палочка не ведала тёмной магии, не знала о том, что творила в прошлом её хозяйка. Мы вместе начали жизнь с чистого листа. Возродились из пепла…  Мне вдруг стало любопытно. Я никогда в жизни не использовала заклинание Патронуса. Ходили слухи, что потомки чистокровных семей и вовсе не могут использовать эти чары. Что уж говорить о той, в ком течет кровь Мраксов… Закрыв глаза, я погрузилась в воспоминания, что причиняли сильнейшую боль, но в то же время были самыми счастливыми. Наш первый танец с Оминисом на балу Йоля, наша помолвка к поместье Блэков, и Оминис, стоящий передо мной на одном колене, наш первый неловкий поцелуй и наша первая, пусть и неудачная ночь, наше первое совместное Рождество, заснеженный Петербург, путешествие через океан. Его запах — аромат моей Амортенции — бергамот, пачули, эвкалипт и горький миндаль. Его голос, его прикосновения, весь он… Оминис Мракс. Мой возлюбленный, мой супруг, мой единственный в этой жизни и в следующей, когда мы обязательно встретимся вновь. — Экспекто Патронум! Когда я открыла глаза, лицо было мокрым от слëз, а над волнами, вольно раскинув крылья, рыдала рассеивающая тьму чайка. 

***

В марте 1912 года мне неожиданно пришло письмо из Америки. Как-то разузнав о моих уроках в Инкантории, директор Салемской школы пригласила меня приехать в гости и провести несколько лекций для их девочек. Возвращаться в Америку было страшно. Вся страна словно осталась овеяна мрачным флёром произошедших событий. Но возможность поделиться своими знаниями и своим опытом с новыми ученицами перевесила чашу весов. Перебираться через океан я вновь решила по-маггловски: на воду как раз спускали новый пароход, что должен был стать жемчужиной современных достижений. Пароход отбывал из Саутгемптона, и раз уж дорога вела меня в Англию, я на несколько часов заехала в Лондон.  Эридан сильно постарел. До меня доходили слухи, что после нашей последней встречи он перестал посещать светские рауты, ходить на собрания в Министерство, а затем и вовсе выбираться из дома. Кто-то даже болтал, что старик Блэк словил редкое проклятие. Но я знала, что на самом деле он стыдится показаться на людях с родимым пятном в пол-лица. А мерзкая отметина смотрелась на отце в разы хуже, чем на мне. То ли она сама расползлась за годы из-за морщин, то ли это была какая-то особенность переложения проклятия, но тёмное бугрящееся пятно покрывало не только щёку, но и половину лба Эридана, скулу и часть шеи.  — Зачем явилась? — как всегда «вежливо» поприветствовал меня отец, увидев на пороге. А я словно растеряла все слова. За всю свою жизнь я, пожалуй, могла исписать сотни свитков словами, что хотела сказать своему отцу. Там были бы вопросы о маме, пустая брань, жалобы на несправедливость, глупые претензии. Сейчас же, глядя Эридану в глаза, я больше не видела в них своего отца. Только старого, едва знакомого мне мага. Ему мне нечего было сказать. Но всё же я должна была произнести хотя бы одну фразу. — Я прощаю тебя. И как только последний звук слетел с моих губ, лицо Эридана очистилось. Не было больше родимого пятна, что все эти годы было камнем преткновения между нами. Не было больше ничего, что нас связывало бы. Не оглядываясь и не прощаясь, я покинула поместье. Отчего-то я была уверена, что больше никогда сюда не вернусь.

***

Я проснулась среди ночи от необычных звуков. Каюта по-прежнему была укрыта тишиной и мраком, но вот снаружи было неспокойно: из коридора доносились взволнованные голоса и топот ног. А сквозь иллюминатор, обычно открывающий вид на тёмную гладь волн, виднелась только беспросветная пучина. «Титаник» шёл ко дну.  Достав волшебную палочку, я заперла дверь. Наверное, я могла бы спастись: выбраться на верхнюю палубу, заколдовать какую-нибудь деревяшку на полёт или непотопляемость и ждать помощи. Но зачем?  Сев обратно на койку, я положив голову на колени и вгляделась в тьму за стеклом. В конце концов, это будет даже красиво. Мы вместе с мужем останемся лежать на дне Атлантики, что так манила нас в школьные годы. Незрячими глазами сквозь толщу воды будем наблюдать, как меняется мир. Как растут мои девочки, которых я многому успела научить, как они находят своё место в этой жизни, а потом передают знания дочерям. Возможно, мы увидим, как однажды женщины станут равными мужчинам, как не станет браков по расчёту, и как для юных девушек будут открыты все дороги, по которым они только пожелают пройти.  А может, словно в сказке Андерсена, мы превратимся в морскую пену. И чайки в сизом небе будут плакать о нашей несчастливой судьбе.