Глава 36: Сброс давления

Как только щелкнул замок за ушедшей Дианой, мир замер. Они остались стоять в центре гостиной — два зверя в неестественных позах, окруженные призраками невысказанных слов и ароматом чужих духов. Подарок от Дианы, сверток с бутылкой сакэ, лежал на кофейном столике, как неразорвавшаяся бомба, как саркастическое надгробие на могиле отношений Вулфи. Тишина была тяжелой, пропитанной напряжением ужина. Она гудела от обид, ревности, чувства вины и затаенного гнева. Зуки чувствовала себя грязной, будто ее три часа полоскали в ледяной воде лжи и вежливости. Ей хотелось кричать. Ей хотелось сломать что-нибудь. Ей хотелось, чтобы он сказал что-то, что угодно, чтобы разрушить это вязкое, удушающее молчание. Но он молчал. Он просто стоял и смотрел на нее. В его глазах была бездна — смесь усталости, отчаяния и чего-то еще, темного и дикого, что он сдерживал весь вечер. Первой не выдержала она. — Ты пишешь ей письма? — ее голос был низким, дрожащим от с трудом сдерживаемых эмоций. Вулфи вздрогнул, словно ее слова выдернули его из транса. — Формальные отчеты. О работе банка, о состоянии дел. Это часть… нашего соглашения. — «Соглашения»? — она горько усмехнулась. — И в этих «отчетах» ты восхищаешься своей незаменимой мисс Лейн? Он сделал шаг к ней. — Зуки, я… — Не надо, — прервала она его, отступая назад. Напряжение, копившееся в ней весь вечер, прорвалось наружу, как пар из перегретого котла. — Я не хочу слышать твои оправдания! Весь этот вечер… это было унизительно! Ты сидел там и позволял ей… разбирать меня на части своими вежливыми вопросиками, а я должна была улыбаться и делать вид, что мы просто коллеги! Я чувствовала себя… как бабочка под булавкой! Слезы злости и обиды застилали ей глаза. Вулфи замер. Он смотрел на нее — на ее горящие глаза, на сжатые в кулаки лапы, на то, как дрожат ее плечи от гнева. И в этот момент в нем что-то щелкнуло. Он увидел не просто свою любовницу или партнера по преступлениям. Он увидел женщину, которую он только что, своими собственными руками, провел через ад. И причина этого ада была не в Диане. А в нем. В его нерешительности, в его двойной жизни. — Ты права, — сказал он, и его голос был хриплым, полным какого-то нового, сокрушительного осознания. Он резко повернулся, подошел к кофейному столику, схватил сверток с сакэ, подошел к кухонному бару и, ни секунды не колеблясь, с силой швырнул его в мусорное ведро. Звук разбитого стекла был оглушительным, яростным. Он стал той самой искрой, которая подожгла пороховую бочку. — ВСЕ! — прорычал он, и этот рык был не голосом управляющего банком, а первобытным, звериным воплем волка, который больше не мог терпеть свою клетку. — С меня хватит! Хватит этой лжи, хватит этих игр, хватит этого… пожизненного заключения! Он развернулся к ней. Его глаза горели яростным, очищающим огнем. — Я не буду извиняться за этот вечер, Зуки. Я виноват. И это больше никогда не повторится. Слышишь? Никогда. И он пошел к ней. Не медленно, не соблазняя. Он шел как таран, как стихия. Каждый его шаг отдавался гулким эхом в тишине квартиры. Она не отступала. Она ждала его, дрожа, готовая то ли к удару, то ли к объятию. Он остановился в шаге от нее, и вся ярость, которая бушевала в нем, мгновенно сменилась чем-то другим. Голодом. Огромным, всепоглощающим, который будто копился в нем не один час, а месяцы. Он схватил ее, и это было похоже на столкновение планет. Его лапы зарылись в ее волосы, притягивая ее лицо к своему. Его рот впился в ее — грубо, яростно, отчаянно. Это был не поцелуй. Это была попытка выжечь из памяти унижение этого вечера, вырвать из себя остатки прошлого. И она отвечала ему с такой же слепой, отчаянной яростью, вцепляясь ногтями в его плечи, кусая его губы, пытаясь своим гневом поглотить гнев его. Они были двумя штормами, столкнувшимися в одной точке. Не разрывая поцелуя, он поднял ее на руки, прижал к стене, и ее ноги обвились вокруг его талии. Она сорвала с него свитер, он разорвал застежку-молнию на ее платье. Одежда, эта последняя броня цивилизованности, летела на пол ненужными клочьями. Они любили друг друга не на шелковых простынях. Они занимались любовью прямо там, в коридоре, прижавшись к холодной стене, а потом на полу в гостиной, на дорогих коврах. Это не было нежно. Это не было красиво. Это было яростно. Животно. Отчаянно. Каждое движение было попыткой стереть границу между ними, слиться воедино, стать одним целым существом, которое уже не могло существовать поодиночке. Они сбрасывали напряжение, выплескивали друг на друга весь гнев, всю боль, всю страсть, которая чуть не разорвала их на части за ужином. Когда все закончилось, они лежали на полу, тяжело дыша, мокрые, измученные, опустошенные. Зуки лежала на его груди, слушая, как бешено колотится его сердце. Он гладил ее по волосам, его движения были медленными, убаюкивающими. Ярость ушла. На ее месте осталась только тишина. Чистая, ясная, без призраков и недомолвок. — Это все было… ложью, — прошептал он в тишину, глядя в потолок. — Вся моя жизнь до тебя. Идеальная карьера. Идеальные отношения. Идеальный фасад. Блестящая, пустая оболочка. Он повернул голову и посмотрел ей в глаза. В его взгляде не было ни капли лжи. Только кристальная, болезненная честность. — Я думал, это и есть жизнь. Пока не появилась ты. С твоими «ошибками в тридцать семь долларов», с твоей одержимостью порядком, с твоим гениальным, пугающим умом. Ты — единственное настоящее, что у меня было. И есть. Он приподнялся на локте и убрал с ее лица растрепавшуюся прядь. — Больше никакого прошлого, Зуки. Больше никаких призраков. Только мы. Здесь и сейчас. Это мой выбор. Единственный, который имеет значение. Она смотрела в его глаза, и слезы, которые она сдерживала весь вечер, наконец-то полились. Но это были не слезы обиды. Это были слезы облегчения. Он не просто сказал ей, что любит ее. Он сжег за собой все мосты. На ее глазах. Он сделал свой выбор. И она знала, что сделала свой уже давно.