Часть 11

Развлечений в колхозе было немного. Самым любимым и ожидаемым из них были танцы. Они проходили в колхозном клубе, который располагался в селе Нехлюдовка, и хотя до него и из Козелков, и из Малофеевки было около двух километров, небольшой зал клуба в этот день всегда был полон. За день до танцев на стенде возле правления появлялось объявление, которое самолично писал завклубом Анастасий Семёнович Колобков. Это был невысокий, абсолютно лысый мужичок плотного телосложения. Именно из-за своей внешности и фамилии Анастасий Семёнович и получил кличку «Колобок». Два года назад он переехал в колхоз, женившись на местной продавщице Зинке, и был назначен заведующим клубом. Откуда он появился и как судьба занесла его в провинцию, богиня истории, прекрасная Клио, умалчивает, но по манерам и особенному стилю изъяснения мыслей было понятно, что Колобок имел отдалённое отношение к богеме. Кроме внешности и странных для села манер, Колобок имел удивительную способность всё пропивать. Из дома тащить вещи он побаивался, поскольку его жена Зинка была бабой со взрывным характером и скорой на расправу рукой. Поэтому пропивал Колобков колхозное имущество. Сначала он пропил оркестр народных инструментов, который сам и организовал. Примерно за месяц он вынес из клуба два баяна, балалайку, дудку и трещотку. Потом пропали и ложки. От пристрастия к алкоголю пострадал и народный хор, а вернее, были пропиты стройматериалы для сооружения ступеней на сцене. Туда же сгинуло несколько костюмов, которые остались от театрального кружка. Председатель колхоза, Сан Саныч, и рад бы был уволить несуна, но, как и все, побаивался его жены. На удивление, Зинка обожала своего мужа и прощала ему частые попойки. А поскольку она заведовала единственным магазином в округе, и от её настроения зависело, откроется он или нет, приходилось терпеть. Солнечным пятничным утром Анастасий Семёнович неровной походкой подошёл к зданию правления, вынул из-за пазухи молоток, развернул рулон ватмана и начал прибивать его к доске объявлений. Плакат был написан яркими гуашевыми красками и украшен ромашками. Причём по цветкам можно было определить степень опьянения художника, возраставшую по мере рисования. Первые ромашки были довольно ровными и реалистичными. Потом мазки кисти стали неуверенными, а последние цветочки больше походили на расплющенных трактором раков. Полюбовавшись на своё творение, Колобок довольно улыбнулся и, завернув за здание правления, пошёл вверх по улице к дому председателя. Дверь ему открыла заспанная Софья Сергеевна. На ней был простенький ситцевый халатик, а голову, усаженную бигуди, прикрывал тонкий голубой платок. – Ключи не дам, – вместо приветствия сказала Колобку женщина. – Софья Сергеевна, голубушка, – сладко пропел Колобок, дыхнув на женщину свежим перегаром, – мне ж оборудование для дискотеки нужно устанавливать. – Завтра установите, Анастасий Семёнович, – сердито ответила женщина, – под моим присмотром. – Зачем вам, любезная Софья Сергеевна, так себя утруждать? – улыбнулся Колобок, сверкнув мелкими редкими зубами. – Я сам всё установлю и подключу. – Нет, – покачала головой жена председателя. – Сан Саныч распорядился приглядывать за вами. Оборудование дорогое. Не ровён час пропадёт! – Да куда же оно денется, солнечная вы моя? – удивлённо вскинул редкие брови Колобок. – Оно же тяжёлое. Не улетит же. – А куда, по-вашему, делись три кубометра досок, которые мой муж для клуба выписал? – усмехнулась Софья Сергеевна. – Неужто улетели? – Окститесь, любезная моя Софья Сергеевна, – сделал нарочито испуганное лицо Колобок, отчего ещё больше стал похож на персонажа всеми любимой сказки. – Это всё наговоры недоброжелателей! – Эх, если б не ваша жена… – вздохнула женщина, но потом снова нахмурилась и добавила: – Завтра в девять утра жду вас у клуба, – и она захлопнула перед рыхлым толстым носом Колобка дверь. Не только завклубом был обеспокоен предстоящими танцами. Накануне этого события возбуждение охватывало жителей всех трёх сел. В субботу, сразу после обеда, мужчины, работающие на ферме, отошли к воротам, чтобы перекурить, а женский коллектив остался за столом, ведя разговор и потягивая компот из сухофруктов. – Ой, девочки… – вздохнула Аннушка, поправляя косынку, – как же я танцевать люблю! – А я себе платьишко пошила, – вступила в разговор Зойка. – Мне батя с района отрез привёз. Ситчик такой милый, в цветочек. Так я у Марии Фёдоровны выпросила чертёж, вот с него и пошила. – Я тоже пойду, – уверенно сказала Танюха. – Вот и мой Антошенька обещался прийтить. – Счастливая ты, Танюха, – вздохнула Зойка, – такого парня отхватила! – Это да, – гордо выпрямилась Танюха. – Мой Антоша парень красивый и на ласки охочий. Как обнимет, так у меня душа в пятки уходит. Ничего с собой поделать не могу. – Меня бы кто так приобнял, – вздохнула Аннушка. – Серёжка пару раз мне глазом подмигивал. Ну, я ему тоже подмигнула. И на этом всё кончилось. – Тебе Серёжка подмигивал, – низким грудным голосом сказала молчаливая Сашка, – а меня только дед Никифор один раз за зад ущипнул. Я думала, от страха рожу. – Всё бы вам, девки, про мужиков болтать, – усмехнулась Клавдия, – а удои вон, падают. И яиц в этом месяце сдали на три десятка меньше. – А тебе бы, Клавка, тоже про мужика-то задуматься, – одёрнула её Прасковья. – Года-то идут. Моложе мы с тобой не становимся. Может, тоже на танцы сходим? – Да куда нам, – махнула рукой Клавдия. – А что? – встрепенулась Прасковья. – Вот ты вместо своих штанов да рубашек мужицких платьишко надень, да на танцы. Все мужики твои будут! – Да какие мужики… – вздохнула Клавдия. – Видать, судьба у меня такая – бобылихой жить. В это время мужики угрюмо стояли в клубах сизого дыма возле забора, и философски молчали. Прервал молчание шофёр из Малофеевки, Захар. – Я Машку Михайлову хочу, – сказал он, задумчиво глядя на большую коровью лепёшку у забора. – И ещё Лидку. – Это которую Лидку? – нахмурился помощник завхоза Фёдор. – Да не твою, – махнул рукой Захар, – Сёмину. Нехлюдовскую. – Так ты ж женат, – усмехнулся Прохор. – И чего с того? – сердито сплюнул на землю Захар. – Теперь чо, хотеть нельзя? – А я б за Анькой приударил, – признался Прохор, – только всё никак не выходит. – А ты попробуй на ногах, а не на карачках на танцы зайти, – хохотнул Фёдор. – Ой, а сам-то ты по-трезвому на танцы ходишь? – надулся Прохор. – Не, – мотнул головой Фёдор, – по-трезвому я шибко робкий. К Лидке и на километр не подойду. – А я не пойду на танцы, – сказал Антоха, с наслаждением втягивая носом горький табачный дым. – Почему? – хором спросили мужики и голос Эдика в голове. Антоха ничего им объяснять не стал. Он поднялся с перевёрнутого ведра, на котором сидел, и лениво побрёл в конюшню. – Ты чего на танцы идти передумал? – спросил его Эдик. – Или забыл про наш уговор? На танцах народ соберётся, самое время за ними понаблюдать. – Там Танюха будет, – ответил Антоха, беря ведро с водой и щётку, – а я как её вижу, так у меня в голове мутнеет и сразу размножаться тянет. – При чём тут это? – не понял его Эдик. – А при том, – сказал Антоха, заходя в загон к Чёртушке. – Сам говорил, что надо с этим завязывать. Или забыл, что я Настеньку люблю? Не хочу больше Танюху обманывать. Она девка хорошая, добрая. – С Танюхой я тебе помогу, – ответил Эдик. – А на танцы ты сходи всё-таки. Понаблюдаем, принюхаемся. Может, найдём Ворюгу и распрощаемся с тобой. Разве ты этого не хочешь?