Часть 21

Прошла неделя, как Антоха начал жить по правилам Эдика. Первые дни были для него самыми мучительными. Несмотря на то, что ел он часто и много, мысль о наваристом борще со сметаной с большим шматком сала вприкуску не покидала его ни на минуту. Но постепенно Антохин организм привык к правильной пище, и стало легче. А вот занятия с Амадеем Сергеевичем с гантелями и на турнике Антохе понравились. Тянущая боль в мышцах после них была приятной, и он чувствовал, как тело наливается силой и здоровьем. Чтение было отдельным удовольствием, которое открыл для себя Антоха. За неделю он успел прочитать несколько книг, которые ему посоветовали Эдик и Софья Сергеевна. Особенно его захватила поэзия. Он за пару дней проглотил японские танка, потом взял томик Есенина и утонул в красоте и изяществе слога. Очередным вечером Антоха отложил в сторону прочитанную книгу и, откинувшись на подушки, прикрыл глаза. – Ну как тебе? – спросил Эдик. – Что ты чувствуешь, когда читаешь стихи? – Зависть, – вздохнул Антоха. – Зависть? – удивился Эдик. – Ага, – Антоха привстал и любовно погладил обложку книги. – Я завидую людям, которые могут так складно описывать чувства. Я вот смотрю из окошка и вижу деревья, солнышко светит, птички песенки поют. Внутри всё переворачивается от счастья, а вот сказать об этом не могу. Нет у меня слов красивых, чтобы описать, что я чувствую. А тут… ты только послушай, – Антоха открыл книжку, перевернул несколько страниц и начал читать вслух: – Отговорила роща золотая Берёзовым, весёлым языком, И журавли, печально пролетая, Уж не жалеют больше ни о ком. Он закрыл томик стихов и глубоко вздохнул. – Вот как такое могло в голову человеку прийти? – Это дар, – ответил ему Эдик, – и он даётся не каждому. Но я думаю, что ты тоже можешь красиво говорить. Не рифмами, конечно, но иногда у тебя проскакивает складная речь. – Знаешь, о чём я ещё думаю, когда стихи читаю? – спросил Антоха и, не дожидаясь ответа, ответил сам себе: – О любви. Не о размножении, а именно о любви. Какое это на самом деле сложное чувство. А ещё почему-то, когда читаю стихи о ней, Танюху вспоминаю. – Скучаешь? – спросил Эдик. – Да, – коротко ответил Антоха и, отложив книгу на тумбочку, быстро вскочил с кровати. – Ладно… Давай не будем о грустном. Сейчас умоюсь и будем спать собираться. Намылив лицо хозяйственным мылом, Антоха долго фыркал, смывая его водой. Потом полил себе на спину из ковша и, вытершись полотенцем насухо, с минуту любовался собой в зеркале, напрягая мышцы на руках и груди. – Во! Глянь как играют, – подмигнул он своему отражению. – Скоро я в прежнюю форму приду и ещё красивше стану! – Не уподобляйся Нарциссу! – хохотнул Эдик. – Лучше ты уже вряд ли станешь. – Ой, на себя посмотри! – парировал Антоха, и немного подумав, добавил: – Кстати… А как ты выглядишь? Вот ты во мне уже почти месяц сидишь, а я даже не знаю какой ты. – Хм… – хмыкнул Эдик. – Давай-ка одну штуку попробуем. Только тебе придётся расслабиться и стараться ни о чём не думать. – Это я запросто, – весело ответил Антоха и пошлёпал обратно в комнату. По наставлению Эдика он достал тетрадку, простой карандаш и уселся за стол. Расслабив мышцы и освободив голову от мыслей, Антоха прикрыл глаза и с удивлением почувствовал, как его рука сама по себе начала двигаться и что-то рисовать на тетрадном листе. – Готово, – сказал Эдик, – можешь смотреть. Антоха открыл глаза и увидел на бумаге чёрное пятно, больше похожее на кляксу. От него во все стороны шли полосы вроде лучей или паучьих лапок. – Жуть какая, – поморщился Антоха. – И после этого ты что-то про мою внешность говоришь? – Вообще-то я считаюсь красавцем, – обиженно фыркнул Эдик. – На паука похоже, – пожал плечами Антоха, – и цвет такой неприглядный. – А вот насчёт цвета тут ошибочка вышла, – ответил Эдик, – карандаш-то чёрный. Вот у меня и вышел паук. На самом деле я радугой переливаюсь и немного свечусь. – Это наверное красиво, – улыбнулся Антоха. – Мне приятнее думать, что внутри у меня фонарик, переливающийся разными цветами. – Цвета меняются в зависимости от состояния среды, в которой я нахожусь, – пояснил Эдик. – В данном случае эта среда – ты. Поэтому когда меняется твоя температура, психологическое состояние, наполненность крови кислородом или происходит всплеск выделения какого-то гормона, мой цвет сразу изменяется. – А если я сейчас, например, живот напрягу, – спросил Антоха, – ты какого цвета станешь? – Не напрягайся сильно, – рассмеялся Эдик. – Я-то просто цвет изменю, а вот ты можешь и оконфузиться. Большое количество потребляемой клетчатки ведёт к повышенному газообразованию и может привести к громкому звуку и неприятному запаху. Антоха громко рассмеялся и, сложив тетрадь вместе с карандашом в ящик стола, улёгся в кровать. Очередной понедельник оказался не только тяжёлым, но еще и дождливым. Ночной ливень перешёл в мелкую морось, которая сыпала с неба весь день. Антоха сидел в кабине трактора на краю поля и с аппетитом ел гречневую кашу с тушёной куриной печенью, заедая всё салатом из капусты и моркови, приправленным ароматным подсолнечным маслом. Издалека послышалось грозное рычание мотора, и через минуту на дороге затормозил старенький Москвич. Из него вылез председатель колхоза и, прикрывая голову папкой, неловко заковылял к трактору по вспаханной земле. – Антоха, ёксель-моксель! Выручай! – сказал Сан Саныч, забираясь к нему в кабину. – Ты в конюшне нужон! – А как же работа? – нахмурился Антоха. – Ничего! Завтра доделаешь, – махнул рукой Сан Саныч. – Там Чёртушка взбесился, мать его через плечо. Никого к себе не подпущает, бес черномордый! – Так это тебе к ветенару… ветерану… тьфу! ветеринару надоть, – пожал плечами Антоха. – Дык этот ветенар… ветеран… едренть! Ветеринар уже там, – разрядился матом председатель. – Этот хрюндель чернозадый и его не подпущает! – А Клавдию? Он же её как мамку любит, – удивился Антоха. – Так Клавку он шибче всех не подпущает, калаброд запупышный! – махнул рукой Сан Саныч. – Ты вроде с ним сдружился, может тебя он послушается? Выручай, Антох! А то ведь его пристрелить придётся, как бешеного. Уже через пятнадцать минут Антоха шёл быстрым шагом в сторону конюшни. Раздвинув руками толпу зевак, он вошёл внутрь и увидел возле стойла Чёртушки плачущую Клавдию, озабоченного ветеринара Куляшова и хмурого участкового Амадея Сергеевича. – Ну, чего он? – спросил Антоха, подходя к ним. – Да вот не знаем, – пожал плечами высокий и тощий ветеринар. – Может, его укусил кто, или ногу поранил где. Осмотреть себя не даёт, буянит и на стены кидается. – Я уж как его не успокаивала, – всхлипнула Клавдия, – но он меня не слушает. – Ладно, – сказал Антоха, решительно подходя к дверям денника, – я попробую его успокоить. Ежели чего, поможете мне выбраться. Ну, я пошёл… – и с этими словами он открыл засов и распахнул дверь.