Эпизод II. Свобода

Фигура в ассасинской робе, положив свободную согнутую в локте руку себе на талию, начала с незатейливых неторопливых хлопков пятками, постепенно ускоряясь, движения открепили с мёртвого положения носки и свобода раздвигающихся и ут же сударов собирающихся ног открылась. В пылу притопов, кружащих движений, притопов, перекрещиваний, взмахов и хлопков по задирающимся пяткам сапогов из кожи каймана откреплённой от поясной позиции руки, стали возникать несмелые вскрики. Несмотря на безостановочно убыстряющиеся темпы, старушка не отставала от партнёра: пробежки вперёд и назад, вращение одной линией — всё совершалось абсолютно синхронно. Её движения отличались: ещё более частые, но с меньшим замахом притопы, подбрасывание коленей вверх. Наконец, когда пружинистые, как и их танец, форшлаги воображаемой скрипки застлали их умы, из уст вырвались грубовато, простецки сынтонированные слова бесхитростной, наивной старой народной песенки, над головами поднялся развевающийся зелёный платок в кисти Мо-Мо. Стремительные смены положения в линию обхватом лопаток всеми четырьмя руками с нерегулярным чередованием неистовых кружений то против часовой, то по, разделения и отбежки раком и скачки на месте, с каждым разом, с каждым повтором бешеной мелодии скрипки становились для стороннего наблюдателя всё запутаннее, сливались в единый поток радости, триумф жизни, в итоге венчанный воскликом: «Хей!» — Мо, слушай, сейчас тебе будет очень больно. Но поверь, если ты выдержишь, всё плохое останется в прошлом. Понимаешь? Больше никаких препятствий к счастью! Бедняжка не могла знать, сумеет ли она претерпеть сие испытание. Естественный страх не удавалось изгнать. Он пронизывал всё вокруг, сжатое в мыслях до тесной капсулы, из которой не убежишь, не спрячешься. Не в силах уповать на себя, единственное, что Монинини была в состоянии сделать — довериться своему хабиби, пойти на рискованный шаг, ступить в неизвестность, не задумываясь об исходе, ради Лололошки и только. Веки плотно прижаты, напряжённые движения мускулов шеи, молчаливый кивок, больше походящий на поклон без возвращения. Тяжёлая настроенность старушки на попытку, срезонировав с оценкой Джоном Дейви Харрисом сложности предстоящей операции, воздействовала на него отнюдь не удручающе, но поразительным образом укрепляла в общности зрения, скажем, откровенность, исключающая искушение приукрасить, оградить любимого от истинного положения вещей, пусть и якобы его блага, откровенность людей, готовых всецело положиться друг на друга, хранила полное согласие с совестью, дабы та отозвала в важнейшую минуту все сомнения, приказала им не отвлекать мироходца и позволить сконцентрироваться на ответственнейшем деле, ключевом для всей многотысячелетней его жизни. Закрытые глаза не видели мерцающего фиолетового дыма, окутывающего их владелицу. Приближение таящего в себе угрозу момента, понимание, что с каждой долей секунды, отрезок времени, оставшийся до конца нынешнего привычного положения вещей, при котором уверенность в ближайшем будущем себя по большей части оправдывала, только сокращается, тревожили нервы, угнетали, пульс в висках передавался глазам, режущую ощущение в которых требовало их открыть, страх же увидеть нечто, могущее лишить остатка сил, остатка воли держаться, терпеть, не позволял этого, мурашки, говорило чувство, раскрыли свои пасти и язвами стали изрыгать плоть, переживания пронзающего чёрного копьеобразного решета с его заходами в самых непредвиденных местах и направлениях, таинственная сила, скользкими когтистыми лапами хватающая голову и пытающаяся заломать назад, убить, жгучая боль внутри, мириады мириад тончайших острых прутьев, протыкающих каждую клеточку безмерно страдающего тела — всё до единого — мираж, при одной мысли о возможности которого, растворившийся без следа, результат психологической накрутки. Взору открывшихся очей предстал лишь сиреневый туман с лиловыми отсветами в виде сферических облаков, медленно заглаживающиеся морщины на судорожно вытянутой в минуты ужаса руке и напряжённо нахмурившийся Джон. Монинини без труда угадала предельное сосредоточение и временами искажающую линию рта боль. «Он не хотел, чтобы я видела, как он страдает», — прозвучало в голове бабушки. Старушка снова закрыла глаза и предалась мирному наблюдению над своими реальными ощущениями, пока вдруг не отметила момент, когда порог был безвозвратно преодолён. — У тебя… у тебя… — Задыхаясь от радостного перевозбуждения и закинув пальцы в распущенные копны волос цвета ваксы, девушка поспешно шептала большей частью бессмысленные междометия, успокоившись, стала замедляться, но вместо того, чтобы остановиться, вдруг окончательно осознала всю невероятность случившегося, всю ломающую несгибаемые представления о возможном систему детства, еле дыша от лихорадочно проносящихся по телу ураганов трепета и надрывной экзальтации за гранью доступного внешнему выражению, обнаружила в голове освещённый со всех сторон маленький ключик от архива памяти, добавляющий вторую эмоциональную плоскость, параллельно чистому восторгу пробуждения основывающий уголок или скорее городок покоя и просветления перед лицом почти вечности, долгих столетий жизни мироходца, позволяющих вне суеты согреть душу неторопливым поворачиванием ключа в личинке замка. Лазурь подступивших к краю нижнего века капель переливалась при неярком свете восковых «факелов». Огромные исчерна-синие очи, пылавшие гаммой преображённых отблесков тревоги и меланхолии, и слившихся в ореоле надежды блаженства и ликования, устремились с невероятной энергией на чуть рассеянное от усталости лицо гостя из другой мультивселенной, а на самом деле, земляка, зарядили этой слепящей лучистой энергией и голосовые связки, разогнав речь до неудержимого блистательного визга: — У тебя получилось!!! Получилось, получилось, по-лу-чи-лось!!! Она трясла его за плечи, он, безвольно качаясь из стороны в сторону, по инерции сонно соглашался, сам не до конца понимая, что всем злоключениям настал конец, что больше никаких миссий, ими займётся первый Лололошка, что теперь никто, никто никогда не посмеет потревожить их покоя и разлучить, что отныне они заслужили право на свободную и мирную жизнь, домашний уют и незатейливое веселье праздников. — Да, я всё уладил, исправил свои ошибки, их последствия, рассчитался — и меня отпустили. — Несмотря на волнение, фразу он строил так буднично, словно не было бессонных ночей в попытках активировать с помощью имеющихся и никуда не идущих в сравнение с легендарными предметами этой реальности артефактами хотя бы площадью в половину квадратного дюйма портал, чтобы просунуть свёрнутые в трубочку страницы книги-руководства и в беспокойстве о том, найдётся ли там хоть кто-то последовавший ей. — Отпустили насовсем. — Что же теперь нас ждёт? Бывает же, что когда тебя больше ничего не держит, не знаешь куда идти? Может, нам стоит порадовать Дану, как думаешь? — Прекрасная идея. Но я сначала должен тебе кое-что показать. — Ло, это то, о чём я думаю? — Да, Мо, именно то, о чём ты думаешь. Повинуясь движению мысли пустотного мага, тихо погасли свечи, оставив лёгкое синеватое просвечивание пространства на не заглушающем его фоне. В области вытянутого диска белое сияние пустоты становилось плотнее, концентрированнее, порой искрилось, пока не достигло состояния маслянистых жидкостей, неторопливо блуждающих пятен в мерцающей, плавно переходящей в брызги бликов, рамки. На органном пункте гула, который бывает при погружении в воду, шершавые потоки ветра образовывали пятизвучные аккорды, украшенные звенящим шелестом блёсток. Окно в иной мир, как проектор вобрало в себя абсолютную белизну, нивелировавшую разнообразие пятен, и заставило скрестившую пальцы пару, предплечьями свободных рук отгородиться от невыносимой яркости портала.