ярость, концентрированная в 47-ми цунях

*цунь равен примерно 3,7 см, следовательно, рост цзян чэна составляет около 176 см цзян чэн знает, что он низкий.  он еле-еле перерос на несколько цуней шицзе, мать смотрит на него с высоты своего роста, (хотя усянь многословно убеждает его, что такой эффект создаётся только из-за пугающей ауры госпожи юй), а сам брат может с лёгкостью закинуть руку ему на плечо и дурашливо прижать к себе в дружеском удушающем захвате.  естественно, цзян чэн вырывается, естественно, он пышет гневом и яростью, и, естественно, он гоняется за радостно гогочущим шисюном по всей пристани лотоса, невзирая на увещевания ничуть не скрывающей своей улыбки яньли и недовольные вопли соучеников, едва успевающих убраться с замысловатой траектории их движения.  — только попадись мне, гуй безрогий! — запыхавшись, вопит будущий глава клана цзян вслед удаляющемуся топоту и хохоту своего будущего помощника и правой руки и бессильно грозит кулаком туда же.  конечно, он мог бы его догнать — не без труда после ночной охоты, растянувшейся на три дня, — но тогда пропала бы часть очарования этой вечной игры, в которой они оба могли вести себя по-детски, не обращая внимания на свой статус, этикет и репутацию в заклинательском сообществе. соученики-юньмэнцы, привычные к такому, и ухом бы не повели, даже случись им упасть в порыве буйного веселья в озеро, но на людях цзян чэн был обязан беспокоиться обо всей этой взрослой мишуре за них двоих, поскольку вэй усянь, он уверен, о таком даже и не задумывался.  — а-чэн, — яньли, вышедшая встречать его, вернувшегося вместе с шиди только на рассвете третьего дня, в одной накидке поверх легкого ночного ханьфу, приближается и украдкой зевает. всё это время она терпеливо выжидала конца воинственных игрищ своих братьев немного в стороне. — мне приказать слугам подать завтрак или ты больше хочешь спать, чем есть? цзян чэн глубоко вдыхает прохладный утренний воздух и кашляет в кулак: привычный ненавязчиво-сладкий запах лотосов перекрывает жутчайшая вонь, идущая, как ваньинь подозревает, именно от его одежды. его кровь, расцветившая фиолетовый бурыми разводами, жгучая и масляно-черная нечисти, пот, не единожды выступивший и высохший, илистая грязь, намертво прилипшая к ткани, — всё это превратило его в того самого болотного яогуая, который и привёл его в такое плачевное состояние. — шицзе, сейчас я хочу бочку горячей воды, мыльный корень и чистые одеяния, — страдальчески поморщившись, признаёт цзян чэн, смущённо подёргав распоротый рукав — исключительно за спиной, чтобы сестра не увидела истинного размаха бедствия. — но не волнуйся, я всё сделаю сам. и если не засну в этой же бочке, то заявлюсь на кухню и тогда, — он довольно жмурится, сглатывая набежавшую слюну, — тогда бабушка лю накормит меня до отвала.  — не поленись, забеги к госпоже лю. она вечно причитает, что ты худой и не питаешься нормально, — согласно кивает яньли, мимолётно нахмурившись. — вы оба. — матушка говорит, что обильное питание важно для заклинателей, — пожимает плечами ваньинь. — да и этот придурок носится всюду, как шершнем ужаленный в одно неприличное место, так что вся еда в энергию уходит.  яньли мягко хихикает, прикрывая рот широким рукавом, и цзян чэн, не в силах противостоять солнечной улыбке сестры, тоже добродушно хмыкает ей в ответ. — всё, а-чэн, иди, — машет на него шицзе рукавом, как крылом, и вдруг опытным взглядом цепляется за распоротый острым когтем рукав. она знает такие повреждения, знает и тварей, что оставляют их, знает, что страдают не только одеяния. волнение возвращается в безмятежно-ласковые черты её лица, особенно когда она понимает, что цзян чэн пытался скрыть от неё это самое ранение. — стоять!.. до бочки с горячей водой посети, пожалуйста, лекаря. и не говори мне!.. — резким тоном яньли останавливает готовые сорваться с губ брата возражения и становится ужасно похожей на госпожу юй. — только не говори мне, что на тебе всё заживёт как на собаке. ты наследник ордена и не должен уподобляться каким-то псам! ладно, а-чэн? — смягчается она. — я ведь волнуюсь за тебя. и вэй ин, негодник, заставил тебя бегать с такими-то травмами! сходи в целительский павильон, прошу. — хорошо, шицзе, — бурчит цзян чэн, вздыхая.  всё-таки его… их а-цзе умеет быть устрашающей. те, кто смотрят на неё и видят только ласковую улыбку, сияющие добротой глаза и приятную вежливость, — настоящие глупцы. улыбка запросто может обернуться холодной гримасой, глаза грозно сощурятся, а сохранившейся ледяной вежливостью истинная дочь своей матери безжалостно вобьёт последний гвоздь в твой гроб, не употребив ни единого непристойного выражения. — я зайду к господину вану через полчаса, — ласково предупреждает яньли, и цзян чэн, уже повернувшись спиной, корчит рожицу, на ходу меняя маршрут и всё-таки шагая именно в сторону лекарского крыла. — и приведу твоих шиди, а то они наверняка берут пример с тебя, а-чэн. очень плохой пример. — да, шицзе.  бочка с горячей водой и сон в мягкой постели удаляются на неопределённый срок, испуганные неумолимостью в голосе шицзе.  в череде переходов цзян чэн снова сталкивается с вэй ином, который мигает ему радостно-укоризненной улыбкой, но ни капельки не отвлекается от того, что делает, а именно — тащит за рваный, расползающийся под его пальцами ворот младшего шиди одной рукой, держит за ухо другого шиди второй и весёлыми причитаниями подгоняет перед собой виновато галдящую ораву в лице ещё нескольких младших соучеников.  все они были на охоте вместе с цзян чэном, все они так или иначе пострадали, но наследник ордена цзян, отвлеченный усталой хмарью в голове и неуёмным вэй усянем, забыл скомандовать всем отправиться на осмотр к дядюшке вану. что обычно вообще-то делал.  ну а мелкота, не горящая желанием идти туда самостоятельно, расползлась кто куда, пока ваньинь вяло отбивался от братской любви шисюна и покорно принимал сестринскую.  цзян чэн одобрительно похлопывает вэй усяня по плечу, морщась от тянущего чувства в предплечье, и отправляется вслед за своими оболтусами — одним постарше и десятком помладше. некоторые обречённо вздыхают, отчётливо понимая, что теперь сбежать по пути абсолютно точно не выйдет. цзян чэн чувствует с этими страдальцами некоторое родство. вэй ин выглядит как курица-наседка, хлопочущая над своими детишками. но это только потому, что именно он чаще занимается подрастающим поколением клана, в отличие от цзян чэна, упорно грызущего гранит науки управления орденом. вэй усянь даёт аккуратный подзатыльник пятому шиди, хихикает над шуткой второго, искренне удивляется рассказу четвёртого и укоризненно качает головой, глядя на гордо предъявляемую ему рану шестого. цзян чэн закатывает глаза, не понимая, как усянь слышит каждого в этом гвалте — у него самого всё сильнее начинает болеть голова, так что он начальственным рыком, списанным у матушки, подгоняет затормозившую ребятню, и те, беспечно смеясь и выглядя так, будто у них неистощаемые запасы энергии, срываются с места, оставляя усяня наедине с его шиди. цзян чэн остро чувствует свою старость. сайгаком скачущий вокруг него вэй ин, что привычно закидывает на его шею руку, тоже не помогает ощутить себя моложе.  — отвянь от меня, чучело, — ваньинь пихает липнущего к нему усяня в лицо не самой чистой пятерней, а потом довольно смотрит, как тот отплёвывается и корчит возмущённые рожи. в лекарском павильоне сейчас стоит шум и гам, будто там собрались праздновать чью-то свадьбу, но нет, это всего лишь девятеро малолетних юньмэнцев проверяют на прочность нервы одного лекаря. нет смысла заходить туда сейчас, так что цзян чэн разворачивается и идёт прямиком на кухню. — а-чэн, подожди, а как же твоя рука? — обеспокоенно спрашивает вэй ин, обгоняя шиди и то и дело норовя свалиться в пруд, ибо идти спиной вперед по их наводным галереям — не самое умное решение.  — ну ты не видишь разве, какой бедлам там сейчас творится, — кривится цзян чэн. отголоски головной боли всё ещё продолжают обручем сдавливать мозг. — не нужен там ещё и я для полного счастья старика вана.  усянь задумчиво кивает, всё равно озабоченно косясь на потрёпанного брата.  цзян чэн в это время устало раздумывает, а пустит ли бабушка лю его, такого красивого и благоухающего, хотя бы дальше порога кухни. живот скручивает всё сильнее и сильнее, и ваньинь почти уверен в том, что дело вовсе не в синяке на полбочины, оставленном мощным ударом хвоста яогуая. — давай я возьму тебе еды, а ты пока нырнёшь в озерцо, искупаешься? — вносит конструктивное предложение вэй ин, одновременно с братом тормозя у поворота на кухню. — а то несёт от тебя, ух, — он даже нос зажимает, выразительно махая рукой перед лицом, — как будто ты в помойной яме эти три дня просидел!  — шёл — и ничего не воняло, а как остановился — так сразу гримасы строишь? — недовольно бормочет цзян чэн, но снисходительно машет в сторону шисюна рукой. он знает, что это завуалированные извинения за невнимательность при встрече и не может их не принять. — иди давай. только не тащи втихую, пень-через-плетень-твою-колоду, вэй ин! просто вежливо попроси! ты кто, старший ученик или вор позорный?.. — эй! это же не тебя бабушка лю обещала сковородкой огреть, когда увидит в следующий раз, — надувается усянь, прекращая строить из себя хули-цзин на цыпочках.  — в следующий раз после какого? после того самого, когда ты стащил у неё целый поднос с баоцзы? — иронически интересуется цзян чэн, пытаясь аккуратно стянуть с себя прилипшее в некоторых местах ханьфу. кровь — чужая и своя — надёжно скрепляет ткань и кожу, заставляя его скрежетать зубами. в конце концов ваньинь не выдерживает и, хохотнув при виде усяня, пытающегося просочиться на кухню через узкое окошко, прыгает в воду прямо в оставшейся одежде, вовремя вспомнив, как старик ван всегда размачивал дурно пахнущими настойками то, что не отдиралось без боли.  — а ты должен был стоять на страже и предупредить меня, вообще-то! — возмущённо вопит вэй ин аккурат в тот момент, когда цзян чэн выныривает из прохладных вод. судя по крикам женщин, грохоту посуды и ругательствам бабушки лю, усянь всё-таки попался и теперь существует нехилая такая вероятность, что старшая кухарка всё же сломает сковороду о дубовую голову его шисюна.  цзян чэн отплывает от деревянных стропил подальше в два широких взмаха рукой, ложится на спину, мягко подхваченный ласковыми волнами лотосового озера, и мечтательно смотрит в небо. полные негодования звуки форменного бедлама, который вечно приходит вместе с вэй ином, привычны его слуху и в каком-то смысле даже успокаивающи.  но… усяня всё-таки нужно спасать. — бабушка лю! — кричит цзян чэн добродушно, подплывая обратно и опираясь локтями на деревянный помост перехода.  на мгновение всё вокруг будто замирает. спустя несколько секунд повелительница кастрюль и сковород выглядывает в то самое узкое оконце, сквозь которое усянь пробирался внутрь. — а-чэн? — бабушка подслеповато щурится и цзян чэн машет ей рукой, тут же зажмуриваясь и фыркая из-за водопада брызг, рухнувшего на него с широкого рукава, что пока так и не отмок. видимо, лекарь ван не зря использовал то вонючее средство, а не обычную воду. — бабушка лю, вэй усянь не пытался ничего красть у тебя! — сообщает сухонькой старушке цзян чэн. и не скажешь, что она с невероятной для своего внешнего облика прытью таскает тяжеленные чаны с кашами или супами, какие и мужчине иной раз не поднять. — по крайней мере, не пытался красть у тебя для себя, — исправляется ваньинь, не способный лгать женщине, что кормила его ещё в самом детстве. — я только вернулся с трёхдневной ночной охоты и собирался позавтракать, но не захотел осквернять твою кухню отвратительным ароматом крови убиенной твари, что оставила свой след на моей одежде. усянь, как мой шисюн, вызвался помочь мне, не щадя своей непутёвой головы. возможно, ты сжалишься, отпустишь его и дашь нам еды?.. — я и в прошлый раз крал не для себя! — орёт изнутри вэй усянь и тут же обиженно ойкает.  — помолчи уже, олух! — громко фыркает цзян чэн и добавляет тише. — пожалей свою несчастную голову и спину, о которую кухарки сломали все свои метлы.  наконец вэй усянь, страдальчески морщась и потирая одной рукой спину, а второй — балансируя подносом, заставленным едой, показывается из здания. на этот раз он выходит более традиционным способом — через дверь, а не окно. вслед ему несутся беззлобные ворчания бабушки лю и ее группы поддержки в лице кухарок помладше. помощницы — в большинстве своём молоденькие девчонки — легкомысленно хихикают в рукава, но быстро исчезают в проёме, подчиняясь грозному взгляду госпожи лю. — злыдень ты, а-чэн, — грустно сообщает факт вэй ин, принимаясь за ранний завтрак вместе с подплывшим поближе братом. — даже спорить не буду, — кивает цзян чэн, набивая рот сочными, ещё горячими пельменями. вэй ин хватает последний, шипит, обжигаясь, и смешно, по-собачьи дышит, не в силах начать жевать. — карма, — назидательно поднимает указательный палец цзян чэн и замечает наконец отмокнувшие наручные повязки. — о, поможешь? усянь без возражений кивает и отставляет поднос подальше, чтобы не уронить. — кстати, я встретил шицзе, когда вылавливал твоих обормотов… — неторопливо начинает он, высунув язык от усердия и прикусив его кончик.  — мм? — она сказала, что приготовит тебе бочку и пару талисманов, чтобы ты подогрел воду, если она всё-таки успеет остыть до твоего прихода. — твои экспериментальные талисманы? хм… ты уверен, что они мне ничего не взорвут? а то помня о печальной судьбе твоей мастерской… — не-не-не, чэн-чэн, ты что! — вэй ин возмущённо ёрзает по деревянному настилу, но движения его рук всё ещё мягки и аккуратны. — этот этап я уже давно прошёл! и вообще, теперь это два разных вида талисманов, ты разве не знал? мы же использовали их на прошлой ночной охоте! теперь один рисунок — это согревающий талисман, я уже передал наработки мастеровым, чтобы они поля наши оградили зимой. а другая печать взрывающаяся. я мало того, что сам их испытал, ну, как раз тогда, когда мастерскую перестраивать пришлось…  — дважды. — …ну-у-у да, бывает. так вот, после этого госпожа юй их проверила, и ей понравилось, представляешь? она даже улыбнулась… ну, то есть, как улыбнулась, — вэй ин смешливо закатывает глаза. — она одобрительно приподняла уголки губ. но это всё равно считается за улыбку — при её-то спектре выражения эмоций! и в итоге она решила поставить их на поток, представляешь? так что ты можешь не тратить духовную силу на нагрев воды, а просто использовать мой талисман — он гораздо менее энергозатратен, я проверял! цзян чэн тепло улыбается, прикрывая глаза. усянь за болтовнёй успевает размотать одну руку и переходит к другой. переползает, точнее. рана на освободившейся от тряпок конечности неприятно сочится кровью, так что цзян чэн опускает немеющую руку в воду.  голова тоже тяжелеет, воодушевлённая скороговорка шисюна насчёт его каких-то новых исследований — из-за которых явно снова пострадает только что отстроенная мастерская и пятая точка усяня — начинает звучать отдалённым невнятным бормотанием.  — эй, цзян чэн! — внезапный крик заставляет ваньиня потерять равновесие, в котором он блаженно плыл до сего момента, и всполошенно подскочить, хватая воздух ртом и растерянно озираясь по сторонам.  что за?..  сознание прошивает насквозь непониманием происходящего: он в своей квартире, в своей комнате, за окном шумят машины и бьётся в стекло ветка клёна, но сон, грезившийся ему только что, настолько ярок и правдоподобен, что препятствует пониманию, что на дворе сейчас 21 век, а не эпоха великих кланов. усянь, стоящий в дверях, не возмущается ступору шиди, не подходит ближе, не тормошит, как обычно, сходу начиная болтать языком всякую чепуху, а лишь отвлеченно чешет нос и не мешает приходить в себя. удивительно тактично с его стороны. цзян чэн вздыхает, откидывая одеяло и отставляя в сторону почти холодный, а значит, достаточно давно погасший компьютер, за которым он работал до того, как его незаметно сморило. он спускает ноги с кровати и снова вздыхает, потирая лицо рукой.  чёрт побери!  — это был не просто сон, да? — нерешительно интересуется усянь, всё ещё не решаясь подойти ближе. цзян чэн хлопает рукой по кровати, приглашая.  — да, — кивает он. — это была та… первая жизнь.  они нечасто говорят об этом так прямо. обычно — вскользь, в шутках, в попытках выиграть спор, апеллируя совершенно непонятными для других аргументами, говоря о случившихся слишком давно событиях. впрочем, и усянь впервые становится свидетелем того, как приходят воспоминания о прошлой жизни, а не, собственно, тем человеком, кому она снится.  — расскажешь? — он всё-таки садится рядом с шиди, но на самый край кровати, готовый уйти, если брату не будет нужно его присутствие.  — да не дёргайся ты, — фыркает тот, за шкирку подтягивая усяня ближе к себе. — не укушу.  вэй ин облегченно хихикает, понимая, что брату не грезилось ничего… печального, ужасающего или жестокого. он толкается плечом, получает привычный тычок в бок в ответ и успокаивается.  — ты знал, что я… — начинает цзян чэн и сбивается. — что он тогда, в своей первой жизни, искренне переживал насчет своего роста? усянь хлопает глазами, глупо приоткрыв рот; на его лице читается «загрузка новой информации. пожалуйста, подождите». что ж, пожалуй, цзян чэн примет это за ответ. — ну, теперь знаешь.  — вот гуй, что, реально? — вэй усянь всё ещё пытается осмыслить сказанное братом.  цзян чэн кивает и морщится. сейчас он поднимет не самую приятную для них тему, но что поделать, если их прошлые жизни — просто кладезь таких тем? одно событие цепляется за другое, второе за третье, и не факт, что все они светлые и радостные. скорее, наоборот.  — он даже думал, что это какой-то рок судьбы. ещё одно подтверждение, что ты — ну, то есть, другой ты — выше даже в такой мелочи. — что, прости?.. — возмущённо-растерянно выдыхает усянь. его брови как заползают на лоб в самом начале беседы, так там и задерживаются. и, видимо, надолго. — ты был лучше меня… то есть, него. лучше во многом, и он почти с этим смирился, но рост… это было больное место, как последняя капля, понимаешь? — продолжает рубить правду-матку цзян чэн, вспоминая ту ядрёную смесь эмоций, которую таил в себе прошлый он. — тот, другой я, был бесконечно благодарен тебе за помощь и поддержку, понимаешь? но даже эти чувства испортила злость на твою дурацкую легкомысленность. то есть, не твою, его. того усяня, — цзян чэн делает паузу и машет рукой. — ты понял, короче. и в итоге… тот я был так зол на свою слабость. на то, что всех моих… его усилий было недостаточно, что они были просто одним огромным ничем в глазах… других. «в глазах родителей», — проглатывает ваньинь. в этой жизни с ними всё получше, пусть цзян фэнмянь всё так же мягок, а юй цзыюань всё так же сурова и взыскательна.  — но… знаешь, как во второй жизни он себя чувствовал, когда ты вернулся в теле, которое было ниже его?.. да просто… отвратительно! ты всегда был для него чем-то неизменным: другом, братом, будущим помощником главы. но ты ушел, а потом… ушел насовсем. и сестра… тоже. и константа разрушилась.  — а-чэн… — виновато вздыхает усянь, бодая головой брата под подбородок. тот вяло усмехается и привычно закидывает руку на плечи шисюна, показывая, что прошлое все ещё остаётся в прошлом.  — но ты неправ! — внезапно восклицает вэй ин, резко отодвигаясь и едва не сваливаясь с кровати. цзян чэн машинально прихватывает его за воротник, удерживая. — кха-кх, цзян чэн, аккуратнее! задушишь же!  — невелика потеря! — хмыкает тот, игнорируя по большей части наигранное возмущение шисюна. — и в чём же я неправ?  — да во всём! — горячо заверяет усянь и осекается. — то есть, я не могу говорить за тебя, конечно же. но, поверь, тебя уважал народ: от самого последнего жителя пристани лотоса до каждого воина, что выжил лишь благодаря тебе. когда ты восстановил наш… дом, когда наладил снабжение, когда принял в орден тех, кто присоединился к нам во время войны — беженцев из малых кланов и бродячих заклинателей, когда пристань в буквальном смысле слова восстала из пепла… ты заслужил всеобщее уважение, понимаешь? — усянь настойчиво пытается поймать взгляд брата.  — я был не один, — набычившись, упрямо сообщает цзян чэн, отводя глаза. его уши медленно становятся ярко-малиновыми, а румянец, неровно растекшийся по скулам, начинает пятнать шею. — мне помогали. сестра, ты, помощники, торговцы, счетоводы… даже старейшины, гуй бы их всех побрал, зануд этаких! и другие. я бы не справился в сам.  — каждый торговец, трактирщик, даже попрошайка, и, уж тем более, каждый человек, что прошел с тобой весь путь во время военной кампании… они все были готовы отдать за тебя жизнь! — непреклонно говорит усянь.  и, помолчав, всё же произносит то, что вертится на языке: — я был готов отдать за тебя жизнь.   — ага, конечно, — почти неслышно бормочет себе под нос ваньинь. эта рана все ещё глубока.  — я правда был готов, — практически шепчет усянь, страдальчески морщась и комкая в пальцах ткань домашних штанов. — но… — не оправдывайся, — мотает головой цзян чэн. — я знаю твои мотивы. ты… мы не могли иначе. мы оба несли ответственность, но за слишком разных людей.  — да… но дело не в этом! — не дает себя сбить вэй усянь. — если не веришь в чужое уважение, то ты же не будешь отрицать, что тебя страшились наравне со мной? да, я был ужасным старейшиной илина, но ты… и твой кнут… и твоя неправедная, мстительная ярость… они приводили в неменьший ужас.  вэй усянь всплескивает руками и тут же прикладывает одну к сердцу, а другую ко лбу, имитируя обморок. цели — слабой улыбки брата — он добивается.  — но знаешь, что самое лучшее в этом?  — мм? — с сомнением тянет цзян чэн. — и что же? — то, что тебя уважали — и боялись. причем и враги, и союзники. когда мы говорим о страхе… — усянь морщит нос. об этом чувстве он знает не понаслышке. — это каждый сможет, если постарается. к концу войны даже лань сичэнь научился наводить ужас одной своей милой улыбкой! — потому что когда эта милая и вежливая улыбка возникает на лице, которое забрызгано кровью — и только вражеской, позволь заметить, — это всё-таки производит определенный эффект. — ну-у-у… да, — вынужденно соглашается вэй усянь и передергивается, не слишком радуясь всплывшим воспоминаниям.  его самого пугала скорее не пустая улыбка главы лань, а отсутствие чувств в глазах, что раньше сияли добротой и теплом. но… доброта сгорела вместе с домом, а тепло исчезло и вылиняло, как ланьские белоснежные одежды.  — но ты понял.  — но я понял, — кивает цзян чэн. — и всё же ты говоришь о войне — а это беспрецедентный случай. в смутные времена легко возвыситься даже самым слабым и ничтожным, а сильные и могущественные могут пасть на самое дно и не оставить после себя даже памяти.  вэй усянь закатывает глаза, поражаясь непробиваемости брата.  а ещё внезапно проснувшемуся пафосному слогу из прошлого.  но всё-таки… — ты серьезно, цзян чэн? или напрашиваешься на комплимент? — ах ты!..  цзян чэн мгновенно вспыхивает и одним резким движением сталкивает шисюна с кровати.  — а ну иди отсюда, паршивец! — ну что ты такой нервный, а-чэн! — с укоризной ноет вэй усянь, стаскивая подушку и с удобством устраиваясь на полу. — я же к тебе с открытой душой! — а я тебе в неё сейчас плюну!  вэй усянь проглатывает смешок, закашливается и валится на ноги брата, хватаясь за горло и при этом смеясь.  — ты это, — цзян чэн аккуратно подпинывает его под спину, — не помирай там! а то это будет максимально тупая смерть.  — но согласись, — хрипит вэй усянь, подхихикивая и держась за грудь, — она будет абсолютно в моем стиле.  — ну да, — мрачно кивает ваньинь. — конечно. в твоем.  — так, а-чэн! — усянь вскидывается и угрожающе наставляет палец на шиди. — не сбивай меня с мысли… я это… сам собьюсь.  он внезапно замолкает, нахохливается, обняв подушку руками. цзян чэн настороженно наблюдает за тем, как широкая дразнящая улыбка растворяется на лице шисюна, и на смену ей приходит светлая печаль.  — знаешь, ты никогда не замечал восхищения и любви младших шиди, направленных на тебя. ты всегда смотрел только на тех, кто, по твоему мнению, превосходил тебя, и старался догнать их… — догнать тебя, говори уж прямо, — фыркает недовольно цзян чэн. — и какого черта ты снова поднимаешь эту тему? — заткнись, а? — осуждающе косится усянь.  ваньинь скептично поднимает брови и руки, но жестом показывает, что сдаётся и замолкает. в груди покалывает от застарелой боли и невероятной неловкости. эти вопросы… черт. они же никогда их не обсуждали! и, — цзян чэн обещает себе, — не будут обсуждать и впредь, что бы ни рассусоливали о проговаривании чувств эти нелепые психологи. — так вот! — снова говорит усянь и, поймав себя на этом в очередной раз, разочарованно стонет. — боже, ты как госпожа юй — никогда не дослушиваешь до конца! хорошо хоть у тебя сейчас цзыдяня нет; а то эта страшная женщина прерывала меня не словом, а ударом.  и легонько шлепает ладонью по губам шиди, который уже почти готов что-то ляпнуть. цзян чэн ребячески показывает ему язык и средний палец.  усянь отпальцовывает ему в ответ и закатывает глаза.  — в общем, я сейчас начну говорить, а ты — цыц! и чтоб не сбивал меня, придурок, а то я до второго пришествия не закончу! — усянь подскакивает с нагретого местечка, швыряя подушку обратно на кровать. — цзян-гуй-бы-тебя-побрал-чэн! — вдруг почти орёт он. ваньинь вздрагивает и очумело косится на вставшего в позу «руки-в-боки» брата. — я поражаюсь твоей избирательной слепоте! твой уровень в заклинательстве недостаточен? полный бред! помнишь, как ты и десяток только-только присоединившихся к тебе бродячих заклинателей спасли целый полк павлина? конечно, возможно, дело было именно в цзинь цзисюане, но — будем честны — он не то чтобы прям совсем плох! твои способности в управлении орденом плохи? да ладно! ты практически в одиночку восстановил пристань лотоса и наладил там быт! когда я вернулся, она разрослась втрое больше прежнего! твой рост? да плевать! ты сама ярость, сконцентрированная в 47-ми цунях! гроза следует за тобой, ты сам — гроза всех неправедных людей, как пели в народе. вэй усянь, распалившись, подскакивает с пола и яро жестикулирует, указывая на брата, ошарашенного его экспрессивностью.  — ты вменял мне, что я слеп в любви? да ты сам слеп, как крот, в столь же элементарных вещах!  — эй… — цзян чэн тоже встает, чтобы не смотреть на усяня снизу вверх, и осторожно кладет руку ему на плечо. тот этого даже не замечает, возбужденно бегая туда-сюда — три шага вправо, разворот, три шага влево, — по не самой большой комнате.  — да, ты был ниже меня или… кого ещё, но точно выше обычного человека. однако ты не побоялся бы вломить самому не минцзюэ, отстаивая свою точку зрения! да что там главе не! вэнь жоханю, я думаю, тоже бы нехило перепало, если бы ты добрался до него первым.  цзян чэн даже закашливается от такой абсолютной уверенности брата в нём. вэнь жохань? эта старая задница, загнавшая под свой каблук почти весь мир?..  не, это всё-таки уже слегка перебор.  — да дело не в этом… — отмахивается вэй ин от его судорожного кашля. — не в этой вэньской отрыжке, чтоб ему на том свете икалось, — усянь уже перестает сдерживаться в выражениях. — мне ты тоже никогда не стеснялся вмазать с разворота, если я начинал слишком много о себе мнить, да и остальным спуску не давал. ни младшим шиди, ни своим воинам, ни… никому. и все тянулись за твоими стандартами, потому что ты сам задавал невероятно высокую планку в первую очередь себе. себе, понимаешь? так что не надо, цзян чэн. ты… ты вечно говоришь… говорил… что я, приёмыш, сын слуги, являюсь олицетворением девиза ордена юньмэн цзян. но почему тогда до тебя никак не может дойти, что ты сам по своей сути такой же?.. усянь наконец замедляет темп своей речи, отчаянно повышая голос в конце, и вперяется взглядом в ошеломленного цзян чэна.  тот неуверенно поводит плечом и отводит глаза.  ему чертовски непривычно видеть, ощущать, — слышать! — что-то настолько теплое, убежденное, почти безнадежно категоричное, затрагивающее рваные, ломаные струны его души, которые он прячет глубоко-глубоко внутри.  — цзян чэн? — когда вэй усянь аккуратно кладет ладонь на плечо брату и сжимает, ваньинь осознаёт, что молчит слишком долго. — прости. я перегнул палку? мне уйти? — нет! нет… сядь, идиот, — ваньинь качает головой и дергает вэй ина за руку, чтобы не мельтешил перед глазами. — просто я немного в… шоке, если говорить приличным языком.  — я надеюсь, в хорошем смысле?  — странно, но да. ты… ты никогда не говорил мне такого… тогда. почему?  усянь скептически хмурится.  — ты бы меня не услышал. да и я… я знал это, я думал так, но… цзян чэн понимающе кивает.  но мозгов поговорить нормально им хватило только в третьем перерождении. да и… тогда обстоятельства совершенно не располагали — в первой жизни все слишком быстро пошло кувырком, да и молоды они были, молоды и глупы, раз думали, что у них будет всё время мира; а после возвращения усяня спустя тринадцать лет небытия закостеневшее в горечи и злости сердце цзян чэна тоже не способствовало этому разговору.  — а-чэн, незачем нам копаться в старом белье, — придвигается ближе усянь, наваливается привычно на плечо, сжимает предплечье. — прости, что поднял эту тему. мы живы, рядом, вместе растём.  — над собой или вширь? — пару секунд помолчав, хмыкает цзян чэн. — но я понял, что ты хотел сказать. я… эм. я приму это к сведению.  — это вежливый синоним «пошел к черту со своей чепухой»? — интересуется вэй ин. интонация легкая, но нажим пальцев на чужом предплечье становится сильнее.  — нет, — цзян чэн поворачивается всем телом, слегка бодает лбом плечо шисюна. непривычная для них сентиментальность, но сегодня, сейчас — можно. — я правда подумаю над твоими словами. не могу сказать, что сразу поменяюсь под их влиянием, но…  — но это уже что-то. по крайней мере, лучше, чем было, — облегченно выдыхает вэй ин и проказливо улыбается. — кстати, можем порадоваться! — чему это? — недоуменно вздергивает бровь цзян чэн.  — ну как же! мы обошлись без смертоубийства и, что важнее, без братоубийства! это точно достижение века! цзян чэн обреченно закатывает глаза и под хихиканье шисюна сталкивает того в очередной раз с кровати.  повзрослев, пройдя через множество испытаний и круговерть жизней, не сдавшись ни на миг, научившись говорить словами через рот о том, что его беспокоит, обретя какую-никакую, но мудрость, вэй ин по-прежнему остаётся раздолбаем без особого царя в голове. и, наверное, это здорово?..  цзян чэн почти умиротворенно вздыхает, наблюдая, как усянь очень «незаметно» пытается подкрасться к шиди с бесчестной целью — защекотать до изнеможения. или, быть может, устроить битву подушками, благо, на одной из них он сейчас сидит.  ваньинь еле заметно усмехается и ловко ускользает от сопровождающегося боевым кличем броска усяня, тут же принимая вызов и подхватывая своё оружие.  — старейшине илина никогда не победить главу ордена юньмэн цзян!.. — как хорошо, что этот старейшина всегда пытается достигать невозможного, да?..