Часть 9

18 февраля 1999 года.

      Я лежал у себя на кровати в мужской спальне и рассматривал мрачные своды потолка, надеясь отыскать в них что-то неизведанное ранее. Составить компанию вызвалась лишь тишина, изредка нарушаемая булькающими за стеклом звуками. Проплывая мимо, жители озера беспардонно заглядывали в окна, пытаясь разглядеть обитателей здешних зелёных комнат.       Боковым зрением я увидел, как одна из русалок приветливо помахала мне рукой. Не выдав никакой реакции, я продолжил буравить взором переплетения каменных узоров. Поняв, что мне не интересна ни она, ни ещё полсотни подобных ей, водяная шутовка ощетинилась и, оскалив мелкие, но острые зубки, грозно зашипела.       Внезапно дверь отворилась, и на пороге показались Гойл и Забини. Завидев их, чудовище моментально ретировалось, бесследно исчезая в бездонных озёрных водах. — Ну, как ты? — плюхнувшись ко мне на постель, спросил Блейз. — Отходишь потихоньку? — Может, сходишь с нами на обед? — заботливо поинтересовался Грег, присев на корточки у изголовья моей кровати. — Или тебе чего-нибудь принести?       Я продолжил молчать, игнорируя их расспросы. Неужели они сами не в состоянии догадаться, насколько мне паршиво? Неужели не видели, как мой организм, насыщенный горем и болью, выталкивал из моей глотки каждый кусок пищи? Бренному телу было плевать на потребности, оно отторгало всё, что могло бы продлить его жалкое и никчёмное существование. — Драко, послушай… Ей уже не помочь, а тебе… — не унимался Забини, — тебе просто необходимо взять себя в руки и жить дальше.       Что-то в его словах меня задело, выдернуло из прострации. В солнечном сплетении неприятно заныло. Я перевёл на приятеля полный отчаяния взгляд и, медленно повернув голову, уточнил с нескрываемой злобой: — Необходимо кому?       Уловив в моих глазах плохо скрываемую агрессию, Блейз продемонстрировал поднятые в полусгибе руки и слегка помахал ладонями, как бы подчеркнув, что он не намеревался со мной конфликтовать: — Ты нужен друзьям, родителям. Наконец, самому себе. — Себе? — едко усмехнувшись, сквозь зубы протянул я и почувствовал, как мои глаза непроизвольно сузились. — Когда я нашёл её там… возле башни… лежащую на снегу… — Внезапно горло сковала неистовая боль, будто в него залили расплавленный свинец. Слова застряли где-то там, в области адамова яблока, так и не сумев вырваться наружу. Я судорожно сглотнул, ощутив, как по моим щекам начинают течь слёзы. — Я… умер там… рядом с Лавгуд. — Мы прекрасно понимаем, каково тебе сейчас… — немного заикаясь, промямлил темнокожий слизеринец, но я ожесточённо перебил его: — Заткнись! Ни черта ты не понимаешь, Блейз! Впервые в своей жизни я полюбил кого-то больше, чем себя. Мне было невдомёк, что я могу быть наполнен ещё чем-то, кроме гордыни и предрассудков. — Ярость и отчаяние буквально захлестнули меня с головы до ног. Внутренности сковало от нахлынувших эмоций.       Поднявшись на локтях, я потянулся к прикроватной тумбочке и, достав портсигар, выудил из него сигарету. Прикурив, лёг в исходное положение и закинул одну руку за голову, чувствуя, как плотный обжигающий комок медленно скользит по трахее, а затем исчезает в недрах моих лёгких. Гойл и Забини молча обменялись взглядами, в которых сквозила неподдельная печаль. — После горы прочитанных книг начинает казаться, будто ты понял эту жизнь и, возможно, даже научился разбираться в людях. Думаешь, что они все одинаковые: есть заносчивые, есть жалкие… Есть просто расчётливые, как, например, мой отец! Он почти каждый день твердил мне одну и ту же фразу: «Не поддавайся чувствам, Драко, они сделают тебя уязвимым!» — Я ненавистно выплюнул последнее предложение, ощущая, как на языке появляется горечь. — Но вот наступает знаменательный момент, когда ты встречаешь человека, который не хочет войны, не хочет использовать кого-то в своих корыстных целях. Нет. Он просто любит тебя и открывает перед тобой целый мир. Предлагает взглянуть на всё через призму любви и милосердия, наполняя тебя светлой энергией, словно растение живительной влагой. Один маленький человек становится для тебя путеводной звездой, и ты понимаешь, что в лице него обрёл целую Вселенную. Старые предубеждения разрушены, а на руинах возвышается дивный цветущий сад новых умозаключений.       Парни безмолвно слушали, растерянно глядя на меня. Они, конечно, пытались уловить и, вероятно, осознать всё то, что я хотел до них донести, однако… На этот случай у маглов есть чудесная пословица, передающая недопонимание, которое возникло между мной и моими друзьями: «Сытый голодного не разумеет». Это была правда! — Не совру, если скажу, что с Луной чувствовал себя самым счастливым. Одно лишь её присутствие вызывало во мне божественный трепет. Я ни сном, ни духом не предполагал, что она покинет меня так скоро. А теперь… теперь знаю: всё самое прекрасное, что способна подарить тебе жизнь, она же у тебя впоследствии и отнимет. — Я затянулся и, выпустив изо рта серые колечки, резко зажмурился. От дыма ужасно щипало глаза и, дабы они перестали слезиться, я начал тереть их левой рукой. Однако исповедь следовало продолжить: — Я переживал, что может что-то произойти. Подозревал, что Пэнси хочет навредить Луне. Мне ничего не оставалось, кроме как воспользоваться заклятием неделимости, которое я когда-то обнаружил в одной из книг, хранящихся в секции запретной литературы. — Мне стало невыносимо жарко от нагрянувших воспоминаний. Поднеся сигарету, я зажал её между губ и, расстегнув пуговицы на манжетах, подогнул рукава плотной чёрной рубашки. — Мы провели ритуал и зачаровали татуировки. Как только ей стала угрожать опасность, символ на запястье девушки начал передавать сигнальный импульс. Я почувствовал адское жжение за ухом. Боль распространилась по всей голове, кожа горела настолько сильно, что, казалось, металлическая серьга в моём ухе вот-вот начнёт плавиться. Это случилось во время матча «Слизерин—Гриффиндор». Мне не удалось оказаться рядом с Лавгуд в момент, когда она так сильно нуждалась в моей помощи.       Дослушав моё покаяние до конца, Грег тяжело вздохнул и не спеша заговорил: — То, что случилось с Луной — ужасная трагедия, Драко. Но твоей вины здесь нет. — Гойл прав. Тебе не за что терзать себя, — подключился Блейз, — виновных в этой истории нет. — Меня не покидает стойкое ощущение того, что это Паркинсон столкнула её с башни. — Крепко затянувшись последний раз, я уничтожил окурок, воспользовавшись заклинанием Эванеско. Я отчётливо помнил, как каждая брошенная слизеринкой фраза была насквозь пропитана ревностью. Ей ничто не мешало устроить засаду для ничего не подозревающей Лавгуд. — Вряд ли, — прикусив изнутри щёку, нервно пробормотал Забини. — Я сильно сомневаюсь, что Пэнси докатилась бы до такого… Она вспыльчива, но весьма великодушна. Рукоприкладство для неё неприемлемо, а уж про убийство и говорить нечего.       Усевшись на кровати, я презрительно посмотрел ему в глаза и саркастично заявил: — Ну да, в гроте… наставить на Луну палочку со стороны Паркинсон было верхом её великодушия, Блейз. — Послушай меня, Драко, — спокойно продолжил он, — меньше всего на свете я хотел бы сейчас ссориться. Мне правда искренне жаль Лавгуд, но… Предлагаю, оставить этот разговор до тех пор, пока Пэнси наконец не выйдет из больницы и не вернётся в школу. — Ещё бы мы к нему не вернулись, — огрызнулся я. — Отцу Луны наверняка захочется узнать, что его единственная дочь не покончила с собой, а стала жертвой на голову отбитой выпускницы. — Ты что несёшь?! — словно ошпаренный, подскочив с моей постели, крикнул Забини. Его лоб покрылся испариной, а на висках проступили пульсирующие вены. — Ты хоть думаешь, что говоришь?! Паркинсон не убивала Лавгуд! — Парни, по-моему, вам стоит разойтись, — как-то невпопад высказал своё мнение Грег, — пока вы друг друга не размотали и не умножили на ноль. — Прости, я совсем забыл, что твоя Паркинсон — святая всех святых. Не забудь прошептать об этом, когда будешь её трахать… — Слова, ставшие для Блейза отправной точкой, словно для быка красная тряпка. В следующее мгновение его кулак со всего размаха впечатался в мою челюсть. — Ты же сам сказал… — Взглянув на возвышавшегося надо мной товарища, я вымученно улыбнулся, обнажив окровавленные зубы. — Пэнси невинная овечка… Настолько невинная, что была готова сутками напролёт стоять передо мной на коленях, засунув в рот… — Закрой свою мерзкую пасть, Малфой! — взбешённо крикнул товарищ, набрасываясь на меня и продолжая наносить удары. Я пытался отбиваться, как мог, но голод и слабость сыграли со мной злую шутку: силы быстро покидали моё тело. Хотя, кого я обманываю… Я нарочно не сопротивлялся, желая себе смерти. Специально спровоцировал Забини, чтобы тот убил меня. Раз Луна умерла из-за Паркинсон, пускай я умру от рук своего лучшего друга. — Блейз, твою мать, прекращай! — Гойл схватил однокурсника за шиворот и с силой дёрнул, стаскивая его с меня. — Чёрт возьми, какая муха вас обоих укусила?! — А ты что… не слышал, что этот ублюдок говорил о Пэнси? — задыхаясь от возмущения, воскликнул темнокожий слизеринец, заправляя обратно в штаны торчащую рубашку. — Думает, что его Лавгуд кому-то сдалась! — Проваливайте отсюда оба, — тяжело дыша, прокряхтел я и, оставшись повержено лежать на кровати, сплюнул в руку кровавый сгусток. — Хорошо, мы уйдём, но ты, пожалуйста, подумай над тем, что я тебе скажу, — устало вздохнув, ответил Грег, продолжая заслонять собой разъярённого Блейза. — Я понимаю, что ты находишься в подавленном состоянии из-за утраты близкого человека, но… это не повод делать из друзей врагов, обвиняя их в том, чего они не совершали. — Если ещё раз услышу, что ты вздумал оклеветать Паркинсон… — оскалившись, начал было Забини, но, получив от Гойла тычок, тут же затих. — Успокойся! Хорош уже понапрасну воздух сотрясать. — С этими словами слизеринец крепко схватил товарища под руку и торопливо повёл его к выходу из спальни.       Когда за ними затворилась дверь, я закатил глаза и, тяжело вздохнув, повалился на помятое бельё. В помещении снова воцарилась гробовая тишина. Только за оконным стеклом теперь никого не было слышно, и потолок мне стал абсолютно не интересен. Всё, что досталось в награду: ноющая от пережитых побоев голова и алые пятна на белизне пододеяльника, в качестве напоминания о неудавшемся убийстве.

***

      Всё, что так давно копилось на душе, вылилось наружу надрывными рыданиями прямо в туалетной комнате для мальчиков. Долго пялившись на себя в зеркало, я трясся над раковиной, судорожно пытаясь смыть с лица запёкшуюся кровь. Я чувствовал, как ослабли мои ноги, сделавшись ватными. Как измождённое усталостью тело била мелкая дрожь. Не выдержав внутреннего напора, я скатился по стене и, распластавшись на полу, дал волю эмоциям.       Я знал, что Луна наверняка не хотела бы видеть меня таким. Я знал и мысленно просил у неё за это прощения. Извинялся за то, что не уберёг и позволил непоправимому случиться.       Не обращая внимания на саднящие раны, стянул с себя рубашку и, вытерев об неё руки, отбросил в сторону, оставшись сидеть в одних брюках. Мёртвенный холод кафеля коварно пробирался под кожу, насквозь прожигал органы, заставляя их замереть. Сознавая, что не могу спастись от мучительно одолевающей меня истерики, я заставил себя вспомнить тот день. Я просто лежал и ловил галлюцинации, рассматривая в картинках день, который нещадно вырвал у меня из груди кусок сердца.

***

Понедельник.

      Преодолев толпу учеников, я вышел со стадиона и направился в сторону Совиной башни. Татуировка на шее неимоверно пульсировала, оставляя на коже болезненные ожоги. Но я не обращал на это никакого внимания, стараясь как можно скорее добраться до совятни. Всю дорогу я молился, чтобы это была какая-то ошибка. Возможно, я что-то забыл или случился побочный эффект, а, может, и вовсе аллергическая реакция. Однако сердце бешено колотилось в груди, словно знало наверняка и подсказывало: случилось ужасное.       Запыхавшись, я продолжал нестись к школе, заглушая в себе нарастающую паническую атаку. Погода свирепствовала: небо мгновенно заволокло тёмными тучами, и тут же густой непролазной стеной повалил снегопад. Кое-как обежав гигантское серое здание Хогвартса, я наконец достиг места назначения. Вокруг не было ни единой души. Лишь что-то синее виднелось лежащим неподалёку от основания башни. Подойдя ближе, я, кажется, отметил про себя, что это нечто, валявшееся на снегу, было так чертовски похоже на куклу с длинными светлыми волосами. — Кому понадобилось бросать здесь такую красивую куклу? — прошептал я, второпях потирая замёрзшие на ветру руки.       Пригнувшись, чтобы поднять очаровательное создание, я почувствовал, как по хребту, будто током, волной прошёлся заряд осознания.       На сугробе с разметавшимися по земле кудрями лежала Луна Лавгуд. Она была мертва. Об этом свидетельствовала ледяная, словно мрамор, кожа. Под носом девушки едва виднелась кровь. Её распахнутые голубые глаза, в которые я так любил смотреть, растерянно взирали на толщу грозовых облаков теперь уже замершим навеки взглядом.       Опустившись рядом с ней на колени, я потянулся рукой и кончиками пальцев дотронулся до её бледной щеки. О, Мерлин, как она была холодна! От вечно жгущего яблочки щёк румянца не осталось и следа. — Лавгуд, ты чего тут лежишь? Немедленно вставай, а то замёрзнешь! Кто тебя лечить будет? — не веря своим глазам, воскликнул я в привычной манере.       Не услышав ответа, я взял её за плечи и стал тормошить, дабы разбудить спящую красавицу. Тем временем, снег вовсю припорашивал её миловидное личико, постепенно засыпая неподвижно лежащую когтевранку. — Чего ты разлеглась здесь? А ну, поднимайся! Мы победили! Слизерин натянул Гриффиндор! Наконец-то отпразднуем! — я продолжал говорить с ней, пытаясь разбудить заснувшую вечным сном Луну. — Малыш, ты что совсем не рада?       Обратив внимание на кровавый сгусток под её носом, я машинально достал из кармана пальто чистый носовой платок и принялся вытирать лицо девушки, приговаривая: — Скоро у тебя уже соберётся целая коллекция моих платков, Лавгуд! Помнишь, как ты упала с пригорка и точно также разбила нос, а я потом останавливал кровь? Ну, скажи, что ты тоже помнишь?       Я не заметил, как за моей спиной уже толпились студенты и несколько преподавателей. Не знаю, как долго они стояли и смотрели на эту душераздирающую картину. За всё время, что я сидел рядом с Лавгуд, они не издали ни звука. — Так вот, знаешь… Я уже тогда влюбился в тебя. Там в лесу. Когда ты лежала на моих коленях, а я пытался остановить эту чёртову кровь… — Я внезапно рассмеялся. — Тогда я подумал, что ты можешь умереть, и ужасно перепугался за тебя. А сейчас… Луна, скажи, что ты сейчас тоже не умрёшь? — Мой смех неожиданно сорвался на дикий истошный крик.       Так кричат, когда сталкиваются со смертью лицом к лицу. Так кричат от бессилия и отчаяния. Именно так кричал я… от осознания того, что случилось необратимое. От этого не найдётся противоядия. Нет ни зелья, ни заклинания.       Только смирение. — Лавгуд, чёртова полоумная чудачка, скажи, что ты пошутила??!! — заорал я, что есть мочи, рыдая над её хрупким, беззащитным телом. — Ты слышишь???       Позади меня раздались почти бесшумные шаги, а затем на плечо крепко и по-отечески легла чья-то рука. После чего над моим ухом раздался тихий голос профессора Слизнорта: — Пойдём, мой мальчик! Пойдём! Здесь не на что больше смотреть.       Повернув голову, я умоляюще посмотрел на него, но слёзы настолько сильно застелили мне глаза, что я не сразу смог разглядеть лицо стоящего передо мной Горация. — Малфой, что ты с ней сделал?! — крикнул кто-то из толпы.       Обернувшись, я увидел, что у башни собралась почти вся школа. Чуть погодя, из сборища учеников показался Поттер вместе со своей подружкой Уизли. Держась за руки, они нерешительно направились в мою сторону. Чем ближе эта парочка подходила ко мне, тем отчётливее я наблюдал, как на лице Джинни менялись эмоции: сначала гнев, затем страх, а после ужас.       Когда им оставалось всего пару метров, девушка вдруг вскрикнула и, вырвав свою ладонь из руки Гарри, подбежала к Луне и бросилась её обнимать. Тихие всхлипы рыжеволосой сменились громким плачем. Поттер не смог спокойно смотреть на это и, подойдя к своей возлюбленной, принялся её успокаивать. Пускай гриффиндорец и был скуп на эмоции, в его глазах читалось неподдельное горе. Как бы там ни было, а Луна была его подругой, начиная с пятого курса.       Чуть поодаль я заметил бегущих сюда Грейнджер и её бестолкового бойфренда. Они все что-то громко говорили, но я их уже не слышал. Мой организм признал поражение. В следующую минуту ноги подкосились и, обессиленно рухнув на землю, я отключился.

***

Четверг.

      Очнувшись после сна, почувствовал, как всё тело ломит. Я начал неторопливо шевелить руками, затем ногами, разминая затёкшие суставы и мышцы, которые тут же отозвались ноющей болью. В помещении, где я лежал, было довольно тихо. Где-то вдалеке слышались приглушённые голоса и звуки бьющихся друг о друга склянок. Не раскрывая глаз, я догадался, что нахожусь в палате Больничного крыла.       Мысли вихрем кружились в голове, а я безуспешно пытался собрать их в единое целое. Во рту было ужасно сухо, а в затылке кололо так, словно сотни острых иголок по очереди впивались в скальп, заставляя челюсти непроизвольно сжиматься. Тяжело сглотнув застоявшуюся слюну, я медленно приоткрыл глаза. В тот же миг яркий полуденный свет ослепил меня, вынуждая крепко зажмуриться. — Ты очнулся? — звонко прозвучал до боли знакомый голос человека, которого я меньше всего ожидал увидеть здесь. Джинни Уизли сидела на стуле подле меня и держала в руках стакан с прозрачной жидкостью. — Что… что ты здесь делаешь? — скорее ошарашенно, чем раздражённо спросил я, аккуратно приподнимаясь на локтях. — Я подумала, ты захочешь пить… — Это что? Яд? — Едко ухмыльнувшись, я с сомнением глянул на протянутый стеклянный сосуд. — Решила отомстить мне за Лавгуд?       Задержав кисть в воздухе, Джинни застопорилась, будто на мгновение выпав из реальности. Затем печально взглянула в окно и, машинально поднеся стакан к губам, сделала щедрый глоток. Надув щёки, она задержала воду во рту и, спустя несколько секунд, с трудом сглотнула. Зайдясь в громком кашле, девушка зажала себе рот рукой. — Прости… — значительно смягчился я, увидев навернувшиеся на глазах Уизли слёзы. — Я идиот!       Сев на кровати, я выудил ёмкость из её рук и, отсалютовав, не спеша выпил оставшееся содержимое. Мне и в голову не пришла мысль о том, чтобы как-то побрезговать… Случись со мной такое лет пять назад, я бы под страхом смертной казни не стал пить из одного стакана с кем-то из семейки Уизли. Теперь же мне сделалось всё равно. — Спасибо, что позаботилась обо мне. Но теперь правда было бы интересно узнать, зачем ты пришла? — Я… я хотела расспросить тебя о ней… — задыхаясь от нахлынувших эмоций, тихо ответила гриффиндорка. — Как же так произошло? — Сам бы желал это знать. Я был на матче, когда всё случилось… — Ты в последнее время не замечал что-то странное в её поведении? Может, Луна говорила тебе, что хочет умереть? — Нет, она ничего такого мне… Стоп, что? — переспросил я, немного обомлев от её последнего вопроса. — Ну… мне она ничего подобного не озвучивала. Возможно, у Луны были свои секреты, которые она могла доверить тебе, поскольку сильно любила тебя, — заглянув мне в глаза, беспокойно продолжила Джинни. Она нервно теребила помолвочное кольцо на безымянном пальце левой руки, прокручивая его в разные стороны. — Что ты такое говоришь, Уизли? Последний раз, когда я видел Луну в живых… — Немного замявшись, я прокашлялся и постарался взять себя в руки. — Она прекрасно себя чувствовала. К чему эти вопросы? — Просто многие в школе уверены, что она покончила с собой. Уповают на посттравматическое стрессовое расстройство… — Это какая-то чёртова околесица! Кто вообще может так считать? — в бешенстве перебил её я. — Они же видели её каждый день. Видели, как она живёт, учится, ходит в Большой зал обедать… Если бы она хотела это сделать, то свела бы счёты с жизнью ещё в начале учебного года. — Я придерживаюсь того же мнения, что и ты, поэтому и уточнила, намекала ли тебе Луна на свой скорый уход, — грустно заключила рыжеволосая девушка и, втянув воздух носом, заправила за ухо назойливо болтающуюся у лица прядь. — Нет, не верю, что она была способна на это. Лично я за то короткое время, что знал её, убедился в обратном. Эта девушка невероятно сильно любила жизнь. Никто и никогда не говорил мне о ней так, как это делала Лавгуд. Там, на войне, она не стала бы напрасно бороться за будущее, чтобы потом так глупо его лишиться. — Я по привычке взглянул на своё левое запястье и оторопел. Часов на нём не было.       Будто уловив в моих глазах беспокойство, гриффиндорка вынула из кармана серого платья потеряшку и как ни в чём не бывало положила на одеяло передо мной. — Держи! Ремешок сломался, и, когда тебя переносили в Хогвартс, часы соскочили с руки прямо в снег. Гарри нашёл их и починил крепление. Теперь они как новые.       Мои губы тронула лёгкая улыбка, за которой я судорожно попытался скрыть стыд. Тот самый Поттер, которого я на протяжении всех школьных лет изводил, как только мог. Тот самый Поттер, который вытащил меня из полыхающей адским пламенем Выручай-комнаты. Тот самый Поттер, который преуспел и здесь, вернув моим наручным часам прежний вид. — Спасибо, — застенчиво прошептал я и, взяв их в руку, провёл большим пальцем по циферблату. — Я уже начал думать, что потерял… Какой сегодня день? — Четверг. Одиннадцатое февраля, — как-то буднично ответила Джинни, откинувшись на спинку стула. — Я приходила к тебе все три дня и ждала, когда ты наконец очнёшься. — Ты что, извращенка? — ухмыльнувшись, протянул я, задёргивая рукав больничной пижамы. Краем глаза заметил, как Уизли задержала взгляд на татуировке, которая покрывала моё левое предплечье. — Шпионить за мной вздумала? — Нет, просто… мне не хотелось ни с кем разговаривать, а ты оказался идеальным кандидатом, с которым можно было просто молчать. — Ладно, сделаю вид, что поверил. — Застегнув на запястье ремешок, я окинул себя взглядом. — Раз уж ты знала, где часы, то, может, подскажешь, куда подевалась вся моя одежда? — Вроде мадам Помфри должна знать, но сейчас она обедает в Большом зале. Как придёт, уточни. — Забини, Гойла, Паркинсон, наконец… ты не встречала? — Блейз и Грег приходили к тебе по несколько раз на дню. А Пэнси… — Она закусила нижнюю губу, подбирая слова для дальнейшего повествования. Я ожидал, вопросительно приподняв бровь. Наконец Джинни продолжила: — На следующий день она не пришла на учёбу. Слизеринцы поняли, что Паркинсон пропала, и подняли на уши всю школу. Собрали поисковый отряд, который прочёсывал Хогвартс и его окрестности. — Поднявшись со стула, гриффиндорка подошла к окну и приобняла себя за плечи. — Пэнси нашли в лесу через два дня… замёрзшую, едва живую. Она билась в лихорадке и непрерывно кричала, плакала, чтобы её оставили погибать в снегу. В попытках содрать кожу со своих рук, она расковыряла их в кровь. — Так… — засуетился я, — мне надо срочно её увидеть. Как можно скорее с ней поговорить! — С ума сошёл? После всего того, что приключилось с Паркинсон, она будет месяц отлёживаться в Мунго. — Но это же целая вечность… — Да ты не переживай, я лишь навскидку сказала. Может, её отпустят раньше, — коротко пожав плечами, сообщила Уизли. — Если она ничего не вздумает сделать с собой в больнице. — Вообще, странно всё это. Сначала Луна, теперь Пэнси… что-то много совпадений. — Ладно, чёрт с ней, — отмахнулся я, наспех приглаживая топорщащиеся пряди волос. — Позже подумаю, как быть. — Кстати, твои друзья тут такой кипиш подняли, — резко меняя тему, усмехнулась рыжеволосая девушка и, вернувшись обратно, уселась на своё место. — Всё боялись оставлять меня с тобой наедине. Вдруг, до конца не разобравшись что и к чему, я захочу тебя прикончить. — Ну, если у тебя есть такое желание, то я возражать не стану… Сам не вижу смысла продолжать своё существование без… без неё. — Ты правда так сильно любил Луну? — немного помолчав, поинтересовалась Джинни, нервно впившись ногтями себе в ладони.       В воцарившейся немой тиши я принялся наблюдать за тем, как за окном резвились снежинки, весело скользя в лучах солнца, будто в свете софитов. Они напомнили мне день, когда я впервые увидел Лавгуд на коньках, исполняющую различные пируэты. Как легко, как свободно она двигалась по льду, кружась вокруг своей оси, словно маленькая проворная снежинка. Я завороженно следил за тем, как грациозно она выполняла вращения в полёте и, проведя руками по воздуху, плавно приземлялась на замёрзшую озёрную гладь.       Луна была настоящим ангелом, пришедшим в этот мир, дабы научить его доброте, которую она носила в сердце всю свою, пускай и недолгую, жизнь. — Если бы я захотел описать мою любовь к Луне, в мире не хватило бы слов. Она, пожалуй, единственная девушка, образ которой навсегда отпечатался у меня в душе. Наверное, больше никогда и никого я не смогу полюбить так сильно… — тяжело вздохнув, сказал я и поглядел на часы. — Обед подошёл к концу. Сейчас сюда вернётся мадам Помфри. Спасибо, что навещала меня, Уизли, — чуть погодя, я поправил самого себя, — Джинни. — Не говори никогда… — Что, прости? — Ничего… Я благодарна тебе за твою честность, Драко. — Вставая со стула, гриффиндорка сонно потянулась и, слегка качнув головой, отправилась на выход. — Надеюсь, мы сумеем докопаться до правды… — Можешь не сомневаться. — Кивнув ей напоследок, я поднялся с постели и принялся натягивать на босые ноги мои валявшиеся рядом с кроватью ботинки. — Кстати, у неё послезавтра День Рождения. — Да, тринадцатого февраля. Восемнадцать лет. Я помню.       Восемнадцать лет, которые она никогда не отпразднует.

***

28 февраля 1999 года.

      Всю ночь мне было не уснуть, как бы я ни пытался, в голову постоянно лезли мысли. Чтобы как-то взбодриться после завтрака, я отправился на берег озера, на наше любимое с Луной место.       В небе по-весеннему сияло яркое солнце, освещая под собой всё вокруг. Только отныне меня не отогревало его тепло. Солнечные лучи не дарили того самого наслаждения и блеска в глазах, заставляя испытывать ещё большие переживания и грусть.       Растопив снег на одном из валунов заклинанием Фоверус, я опустился на него и, вынув из закромов чёрного пальто портсигар, закурил. Меня всегда поражал парадокс такого чудного изобретения, как сигареты: они тебя убивают, но, тем временем, они же дарят тебе сладостное спокойствие. Конечно же, всё это было мнимой иллюзией. Едкий дым медленно ускользал от меня. Исчезая в воздухе, он уносил с собой остатки ночных кошмаров.       Я вспоминал наши встречи с Лавгуд. Как в умелых руках девушки мелькала кисть, покрывая белый холст цветными штрихами. «— Красиво у тебя получается. Я бы даже сказал, весьма необычно. — Спасибо! Сейчас самая дивная пора! Столько колорита и волшебства, что словами не передать, только краски смогут помочь в этом деле. — Любишь время апатии и проливных дождей? — Осень — моё самое любимое время года. Запечатлеть его не только в своей памяти, но и на картине — для меня большая честь».       Как мы, разодетые в костюмы, счастливые и беззаботные, кружились в танце на осеннем балу по случаю Хэллоуина. «— Ну, что, Лавгуд, ты готова? Готова станцевать так, чтобы все стучали о стол своими челюстями? — Драко, это же просто вальс. — Для меня это не просто вальс, Луна! Это возможность ворваться в новую жизнь... вместе с тобой».       Как мы долго резвились в зимнем лесу, забрасывая друг друга комьями снега. Она пообещала связать для меня перчатки. «— Да, погодка сегодня хороша, правда, холодновато. Ты, кстати, не замёрзла? — Нет, мне тепло. А вот тебе не мешало бы надеть перчатки. Как же мы будем играть в снежки?! — Да вот не смог их найти. Наверное, потерялись. Так что сегодня без снежков. — Тогда я свяжу тебе новые. А пока подумай, какого цвета ты хочешь себе перчатки? Голубые? Красные? — Розовые с поросячьими пятачками. — Если ты так настаиваешь, то именно такие тебе и свяжу! — Я приму от тебя всё, что угодно. Лишь бы это было сделано твоими руками. — Да? Тогда ты сам напросился!».       На глаза вновь предательски навернулись слёзы. Я не мог спокойно осознавать, что всему этому более не суждено было случиться. Луна унесла с собой в могилу кусок моего сердца, оставив вторую половину гнить внутри разверзнутой, словно огромная пропасть, кровоточащей грудной клетке.       Ксенофилиус Лавгуд, узнав о гибели любимой дочери, поспешил вернуться из Бразилии в Британию. Смотреть на некогда пышущего жизнью мужчину было довольно непросто. Издатель журнала «Придира» был бледен и немногословен, когда я столкнулся с ним на одной из лестниц школы. Он не знал о наших с Луной отношениях.       Как рассказывала однажды когтевранка, потеря супруги знатно его подкосила. Но Ксенофилиусу пришлось взять себя в руки ради воспитания девочки.       Теперь же ему не оставалось ничего, кроме как забрать тело девушки из Хогвартса и предать его земле, рядом с могилой её матери, Пандоры Лавгуд. На похороны старик Ксено никого не звал, предпочтя не делать шумихи из этой жуткой трагедии. Ему и так хватило того, что писали жёлтые газетёнки, пресыщаясь, словно стервятники, подробностями и рассуждениями на тему жизни семейства Лавгуд.       Поднеся сигарету к губам, я задумчиво втягивал в себя клубы смога, пытаясь отравить рвущееся изнутри отчаяние. Вспомнил, как дарил Луне кулон в виде маленьких крылышек. Как жаль, что они не смогли спасти её во время падения с высоты Совиной башни. Я почувствовал, как к горлу подкатывает комок напряжения, а глаза начинает щипать от слёз. — Прости, что я снова плачу, — понурив голову, прошептал я. — Если бы ты только знала, как мне без тебя тяжело. Мне просто нужно время, чтобы смириться. Научиться жить в реальности, где тебя больше нет. — Подперев ладонью лоб, я со всей силы схватился за волосы, стараясь справиться с преследовавшим меня эмоциональным напряжением. Лавгуд как-то раз говорила, что слёзы делают нас людьми.       Будто в ответ, из ниоткуда вылетела маленькая белая сова. Кружась над озером, она постепенно опускалась всё ниже и ниже, пока не приземлилась на небольшой камень, лежавший чуть поодаль от места моего пребывания. Пернатое создание повернулось в мою сторону и с интересом принялось наблюдать, как я достаю из кармана носовой платок и торопливо вытираю им своё раскрасневшееся лицо. Только сейчас я заметил, что в её белоснежном оперении присутствовали бежевые вкрапления. — Откуда ты здесь? — буркнул я и, сделав ещё одну затяжку, утопил окурок в бескрайней толще снега. Птица с укором поглядела на меня, а затем неожиданно схватила за рукав. — Эй, ты чего это удумала? А ну, отпусти! — Однако сова и не думала сдаваться, продолжая удерживать меня за пальто. — Упрямая, невоспитанная птица! — сердито воскликнул я, пытаясь вырваться из хватки острого клюва. — Надрать бы уши твоему хозяину за то, что не попытался научить тебя хоть капле вежливости.       Пронзительно вскрикнув, негодница ещё сильнее впилась в ткань и потянула меня в сторону леса. — Ну, и куда ты меня тянешь? Что тебе вообще нужно? — не унимался я, но всё же пошёл за совой, которая так упорно тащила меня в чащу. Позабыв обо всех переживаниях, я двинулся за ней.       Не знаю, как долго я шёл, преодолевая глубокие непроходимые сугробы, всё больше удаляясь от берега озера. Некоторые из них по высоте превосходили даже самого Хагрида. Когда мы подошли к валежнику, птаха наконец отпустила меня, усевшись на один из громоздящихся целой кучей стволов. — Какого чёрта мы здесь забыли? — с недоумением поинтересовался я, пытаясь отдышаться от нелёгкого пути. Словно уловив моё недовольство, сова закатила глаза и, немного повернув голову направо, кивнула.       У массивных, переплетённых между собой корней лежала и плакала девочка, одетая в коричневый пуховичок. Её мокрые волосы неопрятно свисали паклями с трясущихся плеч. На лохматой голове незнакомки не было ни шапочки, ни шарфа. Ни секунды не медля, я приблизился к малышке и, присев рядом на корточки, стал аккуратно гладить её по спине. В попытках понять, как занесло сюда эту бедняжку, я начал деликатно подбирать слова: — Маленьким девочкам запрещено гулять в одиночку в таком огромном и опасном лесу.       Слегка подняв голову, она посмотрела на меня, и я сразу же признал в ней первокурсницу Пуффендуя, которую мы с Луной вызвались проводить до госпиталя. Увидев меня, Корди прерывисто вздохнула и, стараясь натянуть на губы что-то вроде улыбки, пролепетала: — Драко, я тебя помню. Ты учишься на Слизерине. — Всё верно! — усмехнулся я, помогая Гарднер подняться на ноги. — А ты Корделия с первого курса факультета Пуффендуй. — Ага, это я. Думала, ты не запомнишь… — Это ещё почему? — удивился я, стряхивая с её брючек налипшие снежные комья. — Старшекурсники на первокурсников редко обращают внимание. Как правило, заняты более серьёзными вещами, чем общением с учениками младших курсов. — Может, ты и права, но тебя я помню очень хорошо. Разговаривал с теми ребятами, что обижали тебя и твою подругу. Кстати, они больше к вам не пристают? — Пристают, ещё как, — ответила девочка и ткнула пальцем в левый уголок своего рта, где виднелся свежий кровоподтёк. — Нэсти и Блант выкрали мою сову и заставили идти за ними в лес. А потом… потом они издевались надо мной, используя различные заклинания, которые узнали от второкурсников. Дрейк ударил меня по лицу, когда я пообещала сделать с ним то же самое. — Ну, на этот раз им точно не обойтись простым предупреждением, — злобно ухмыльнувшись, пообещал я, накладывая на пуффендуйку согревающие чары. — Если они не понимают по-хорошему, буду действовать иначе. — Они всё равно тебя не послушают. Скажут, что больше не будут, но продолжат доставать нас с Аре́мией. Мы для них отбросы, и Блант никогда не устанет повторять об этом. — Поверь мне, Корди. Им несдобровать. Я проверну с ними такое, что они этого вовек не забудут. Уж мне управиться с этими сопляками раз плюнуть. — Жаль, что Луна больше никогда не сможет поиграть со мной в игру «Плюй-камни». Никогда не расчешет мне волосы гребешком сновидений. — Она грустно посмотрела на меня своими взрослыми, обрамлёнными длинными ресницами, глазами. — Мне её будет очень не хватать. Она была единственной из всех, кто общался с младшекурсниками, и всегда приходила нам на помощь.       По моему и без того израненному сердцу вновь прошлись острым, как бритва, ножом. Глядя на то, как девочка поглаживает усевшуюся на её плечико сову, мне уже в который раз стало невыносимо стыдно за то, как в своё время я травил маглорождённых и всячески издевался над Гермионой Грейнджер. Захотелось вернуться назад в былые годы и заехать самому себе в лоб чем-нибудь потяжелее. — Знаешь, — собираясь с мыслями, спокойно начал я, — мне тоже. Луна была и останется для меня одной из самых добрых людей, что когда-либо жили на этом свете. За тот короткий срок, что мы дружили, она многому меня научила, и я не хочу, чтобы это было зря.       Корделия достала из кармана несколько пшеничных зёрнышек и, разложив их на ладони, заботливо протянула птице. — Если я могу стать тебе другом, то хочу использовать этот шанс. — Но ведь дружба с полукровкой для Слизеринца считается позором… — Кто тебе сказал такую чушь? — сморщившись от её слов, уточнил я. — Мальчишки. — Те самые перваки? Больше слушай этих идиотов! Они тебе и не такое могут сказать в силу своего ума и возраста. — Поднявшись с корточек, я отряхнул колени от снега и протянул пуффендуйке ладонь: — Ну, что, пошли отсюда? — Пойдём, — улыбнувшись, ответила она и схватилась рукой за мою кисть. — Кстати, познакомься, этого совёнка мне подарила бабушка. Я назвала её Майто. — Мы уже успели познакомиться, когда она прилетела ко мне на берег. Стала тянуть меня за собой, вынуждая прийти к тебе на выручку. — Так это ты привела его сюда? — обратившись к сове, воскликнула Гарднер. — С ума сойти! — Да, эта красавица поучаствовала в твоём спасении даже больше, чем я. — Я ласково дотронулся пальцами до птичьей макушки. Жмурясь от удовольствия, Майто горделиво выпятила пернатую грудку. — А я всем говорила, что она хоть и маленькая, но очень умная сова! — Корди, если мы не хотим опоздать на обед, то нам нужно ускориться. Как станет совсем тяжело идти, то обязательно говори, я возьму тебя на руки и понесу. — Кивнув, девочка ещё крепче сжала своими пальчиками мою ладонь и решительно направилась вперёд.