Часть 2. The Phantom of The Opera

Ви опускает выключатель, и вместе с ним свет падает на зал заброшенного театра Найт-сити. Джонни материализуется в центре зала. — Черт возьми, да тут почти ничего не изменилось! — восклицает он. Ви проходит вперед. В нос ударяет пыль. И, несмотря на то, что на улице довольно тепло, в помещении царят сырость и прохлада. Похоже, она попала в гигантский склеп, напичканный воспоминаниями Джонни Сильверхэнда. Ви вдруг хочется пробежать по этому огромному пустому залу. Услышать, как он наполняется звуками. Жизнью. И она поддается внезапному порыву, чувствуя, как в теле вновь пульсирует энергия. Ви бегает туда-сюда мимо сидений, обтянутых красным бархатом. Ее шаги эхом разносятся по залу. Джонни сидит в кресле, закинув ноги на спинку впереди стоящего сидения. Молча наблюдает, как Ви валяет дурака. Но внезапно она оступается и падает: в правой ноге будто пропали мышцы. Она успевает выставить перед собой руки и относительно мягко развалиться на ступеньках, проходящих между двумя рядами кресел. Несколько белых прядей высвобождаются из длинной косы, заплетенной по-французски. Ви медленно встает, отряхивая джинсы. Джонни ничего не говорит. Он погрузился в свои — в их с Ви — мысли, наслаждаясь фантомной сигаретой и выпуская одно за другим кольца призрачного дыма. А Ви оглядывает зал. Похоже, посетители соблюдают рекомендации птички-ключника: она не замечает шприцов и каких-либо посторонних предметов, кроме джинсовой куртки на спинке одного из кресел. Спускаясь вниз по ступенькам между двух рядов сидений, ей думается, а вдруг эту вещицу давным-давно оставил посетитель театра? Ну, когда тот еще работал. Но потом понимает, что вряд ли кто-то пошел бы в театр в джинсовой куртке. Ей ведь доводилось бывать на спектаклях в прошлой, корпоратской жизни. Впрочем, и эта подходила к финалу. Занавес! В конце зала зияет потемневшая сцена, как черная дыра в пространстве и времени. Ви подходит к ней, ее тянет к ней. Джонни свистит. — Видала декорации? Удивительно, что их никто не спиздил для какого-нибудь кукольного домика на Чпок-стрит. — Да от них плесенью несет похуже, чем из твоего рта. — Эх, ничего ты не понимаешь, Ви. Твой конформистский мозг напичкан голографической попсой, которую ты безропотно впитываешь. Он не способен оценить красоту простых вещей. Ви разглядывает сцену. Не сказать, что вещи так уж просты. Тут и там поблескивают пыльные треснувшие зеркала c рамами в готическом стиле. Повсюду расставлены высокие канделябры. Такие штуки любит Мисти — атрибуты для вызова какого-нибудь духа. Но Джонни имел в виду другое, когда сказал насчет простоты. Ви понимает это, заметив следы краски на рамах зеркал, деревянные качели, свисающие с потолка и украшенные бумажными цветами. Все эти декорации из чего попало сделаны руками труппы, а может, даже самого Сильверхэнда. Джонни материализуется на сцене и жестом манит Ви к себе. Она залезает туда и следит за его указательным пальцем: среди хлама валяется белая маска, покрытая паутиной трещин. — Призрак оперы, — отзывается Ви. — А ты сечешь, подруга! Ви вспоминает свою аргентинскую маму, от которой ей достались янтарные глаза и черные брови. А еще знание музыки, кино и искусства в целом. Мама так хотела, чтобы Ви была причастна к этому творческому миру. Но, увы… Ви не умеет ничего создавать. Разрушение — вот ее стихия. Хорошо, что мама про это так и не узнала. Ее бы постиг горький яд разочарования. То ли от болезненных воспоминаний о маме, в которые она боялась погрузиться при Джонни, то ли от того, что он зачем-то тянул кота за хвост — Ви чувствует, как в ней поднимается пыль раздражения. — Джонни, так что мы тут делам? Просвети уже, а? Вместо ответа Сильверхэнд исчезает, чтобы вновь появиться на качелях под потолком. Он хватается руками за веревки и болтает ногами, как бы раскачивая их. Но движения цифрового призрака ничего не дают, и качели остаются неподвижны. — Есть серьезный разговор. — Джонни, твою мать, мы могли бы перещелкать где угодно! Зачем ты потащил меня сюда? Он пожимает плечами. — Ви, я призрак, которого тянет в значимые для него места. Помимо ложбинки меж грудей Бестии, их не так уж много. Мне больно уж захотелось вернуться в этот чертов театр. Предаться, так сказать, ностальгии. Ведь это место… ах. Сильверхенд качает головой, как бы отгоняя свою так и не высказанную мысль. — Послушай, Ви, начну издалека… — продолжает Джонни. Ви готова поклясться, что его голос эхом разносится по пустому помещению, словно у вещавшего со сцены артиста. Хотя этот голос живет лишь в ее голове. — После войны мне нужно было переключиться на что-то... мирное. Я узнал, что для нового мюзикла в Центральном театре требуется певец. А руководил этим театром мой школьный препод по музыке. Он, как и я, перебрался в Найт-сити из Техаса. Та еще мразь… — Из Техаса, мразь… да у вас много общего. Джонни бросает на Ви недовольный взгляд, затем продолжает, как ни в чем не бывало. — Ну, я все же связался с ним, и он принял меня в труппу и даже поддерживал поначалу, — Джонни задумчиво чешет промежность. — Но ты меня знаешь, я много выпендривался, предлагал идеи: новый реквизит можно было достать у одной славной девчонки из Китай-города, она бы мне его просто так дала… и еще кое-что мне бы дала, если ты понимаешь, о чем я. Что до освещения… его можно было взять у ребят из Пустошей, которым я как-то помог достать годное оружие. А главное, вместо того, чтобы копировать точь-в-точь древние спектакли, мы могли бы поставить их по-своему, с современным посылом, понимаешь? Но старый хрен ни в какую. Он был олицетворением школы закостенелых пердунов, где все надо петь, делать — да вообще жить — по правилам. Сраный корподрочер. Еще, сука, постоянно торчал в своем кабинете, как офисная крыса, а не постановщик. Никого туда не пускал, мол, место вдохновения там… Какое вдохновение от четырех стен и компа на столе? Джонни рассказывает так эмоционально, что берет небольшую паузу отдышаться. Как будто у него есть легкие. Вскоре он продолжает: — В общем, вместо того, чтобы забыть войну, отвлечься от нее — я попал прямо на поле боя творческой битвы. И в итоге эта корпоратская крыса не дала мне сыграть в спектакле. Ви удивленно присвистнула: — Ты в спектакле... Я бы на это посмотрела! — Это можно. Сильверхэнд тут же переносится на лестницу в центре сцены. Он чуть горбится, раскинув руки. Джонни исчезает, уступив место кому-то другому. И после он вдруг начинает петь: Sing once again with me Our strange duet My power over you Grows stronger yet And though you turn from me to glance behind The phantom of the opera is there Inside your mind* Джонни указывает на Ви, будто предоставляя ей слово. Она чувствует, как тело покрывается мурашками. То ли от проникновенного голоса Джонни, то ли от его удивительного перевоплощения, то ли от текста знаменитой песни, который будто создан для нее и Сильверхэнда. К ее глазам подступают слезы. — Я не умею петь, — бормочет Ви. Она мысленно стукает себя по лбу, потому что это звучало глупо и не в тему. Ви быстро протирает уголки глаз, боясь, что слезы предательски покатятся по щекам. Джонни то ли не замечает этого, то ли делает вид. Он молча перемещается за кулисы и манит Ви пальцем. Она идет за ним. Закулисье исписано пестрыми надписями, в том числе неприличными. Но, на удивление, старые плакаты с изображением спектаклей почти не тронуты, если не считать подрисованных усов и членов на некоторых из них. А вдоль стены свален реквизит и костюмы: плащи, расшитые звездами; парики, перчатки, причудливая посуда, манекены, кукольные кошки с огромными зелеными глазами. — Мне кажется, всю свою жизнь я борюсь с этими закостенелыми корпоратами, — говорит Джонни. — Школа, колледж, война, спектакль, препод, гребанная Арасака… Ненавижу все, что стоит на месте, живет прошлым, боится движения. А ведь движение вперед это и есть сама жизнь. У Ви неприятно колит под ребрами. Она смутно догадывается, какой разговор затеял Сильверхэнд, но надеется, что ошибается. — Ох, Джонни. Ты кормишь меня загадками, на которые у меня нет времени. Он поднимает обе руки вверх, как бы показывая, что сдается. — Ладно-ладно, давай без конфетного-букетного периода и сразу в койку, то есть, к делу. Я сижу в твоей башке, задыхаясь от опилок. Но среди них я вижу одну рожу, о которой ты постоянно думаешь. — Ты про себя что ли? Я думала, себя ты опишешь как «прекрасный лик, что освещает твою темнейшую душу». Ви театрально жестикулирует, подражая оперным исполнителем. Это выглядит тупо, и она уже готовится к ответочке от Сильверхэнда, но он смотрит на нее без тени иронии. — Ты знаешь, о ком я. Это то самое олицетворение всего, что я ненавижу, против чего боролся тут, в театре, и вообще везде... Это твой Арасачий выродок. Псина. Старый… козел! Снова укол под ребрами. Чутье как всегда не обманывает Ви. — Вау. Ты подключил все свои литературные навыки, лишь бы не называть Горо по имени. То-то же песни у тебя косноязычное говно, будто их пишет онлайн-бот. Ви наносит удар в самое уязвимое место — самолюбие Джонни. И готовится к щедрой порции яда. Но Джонни как будто бы смягчается и ругает Ви не в полную силу: — Что могу сказать. Ты припизднутая, и было бы странно, если бы ты втрескалась в какого-нибудь нормального мужика. Конечно, ты нашла себе самого мерзкого подонка во всей округе. Хотя… я сам и не в таких припизднутых втрескивался. — Судя по Альт и Бестии… все так. — Ну… — Джонни задумчиво гладит подбородок, затем раздраженно бросает: — Погоди, не сбивай, просто дай мне закончить! Ви скрещивает руки на груди и проводит рукой в воздухе, мол, валяй. — Я знаю, что ты пойдешь за ним, в какое бы пекло этот ублюдок тебя не повел. Я читаю это, блуждая среди твоих ржавых шестерёнок, именуемых мозгом. Сигарета появляется в руке Джонни, точно волшебная палочка. Среди диковинных костюмов и реквизита он и впрямь выглядит как чародей. Не хватает магического колпака разве что. Почему-то это мысль забавляет Ви. — Я знаю, что ты выберешь его, а не меня, когда настанет решающий час. А он настанет, уж поверь, слишком сильно воняет дерьмом, чтобы мы все взялись за руки и поклонились зрителям, как после хорошо отыгранного концерта. Ви представляет эту картину и горько усмехается. В этот момент ей очень хочется, чтобы фраза «Вся жизнь — спектакль…» стала реальностью. Но ее жизнь скорее напоминала бесконечную смертельную битву. — Но знаешь что, я уже и так мертв пятьдесят лет в обед. А ты жива. Пока… Джонни затягивается и продолжает: — Так что сделай мне хотя бы одно одолжение... не дай ему сожрать тебя с говном. Арасаковские прихвостни хорошо знают, как это: выебать и выкинуть. А у тебя есть риск почувствовать это и буквально, и фигурально. Ви ощущает, как краска предательски приливает к щекам. — Прекрати, Джонни. К твоей радости, Горо меня отбрил, да еще и в переписке. Так что не переживай. Можешь теперь хоть обрыгаться ядовитыми комментариями на эту тему. Джонни тяжело вздыхает. — Ви, какая же ты глупая. Важны не слова, а то, что между строк. Сильверхэнд бросает сигарету и движется к ней. Ви и пикнуть не успевает, как ее цифровой фантом проходит сквозь нее. Ви резко чувствует напряжение в голове, как от удара током. Джонни врывается в ее воспоминания! Он быстро перепрыгивает с одного на другое, будто листая страницы книги в поисках самой важной главы. Делает он это самодовольно и жестко, наступая на все самое личное и больное. Как голожопый малыш, пинающий песочные замки на пляже. Воспоминания мелькают перед глазами Ви, смешавшись в одно сплошное пестрое пятно: Джеки у барной стойки; песчаный вихрь в Пустошах; киберпсихопат, нападающий на Ви; Керри, бренчащий на гитаре; жетон Джонни в ладони Ви… Наконец, смена кадров замедляется. То ли Ви смогла нащупать рычаг сопротивления, то ли Джонни ослабляет хватку. Он показывает Ви то, что нашел у нее в голове.