Глава 11: Небо, разделённое надвое

Глубокая ночь опустилась на Коноху, укутав деревню тишиной, но в окнах резиденции Хокагэ свет всё ещё горел. В кабинете царила тяжелая, давящая атмосфера, нарушаемая лишь шелестом бумаги и тихим гулом ламп. Наруто Узумаки, Седьмой Хокагэ, сидел в своём кресле, словно врос в него под тяжестью прожитого дня. Его глаза, покрасневшие от недосыпа и усталости, бегали по строчкам сухих отчетов, которые держали его дрожащие от напряжения руки. Это были свежие донесения АНБУ о событиях прошлой недели, и то, что он читал, заставляло его сердце сжиматься от мрачного предчувствия. У окна, скрестив руки на груди, застыл Шикамару. Его взгляд, обычно ленивый и расслабленный, сейчас был предельно серьезен. Он смотрел на спящую Коноху, но мысли его были далеко — там, где произошла трагедия. Перед столом Хокагэ, выпрямившись по струнке, стоял оперативник АНБУ. Его лицо скрывала белая фарфоровая маска, руки были сцеплены за спиной в жестком замке. Он был неподвижен, словно статуя, ожидая реакции лидера. Наруто отложил листы на стол. Информация не укладывалась в голове. Он медленно поднял взгляд на оперативника и, стараясь скрыть дрожь в голосе, произнес — тихо, но с пугающей серьёзностью, повисшей в воздухе: — Вы уверены, что тщательно осмотрели место инцидента? — Наруто подался вперед, впиваясь взглядом в маску АНБУ. — Неужели там не было ни одной зацепки? Ни следа, указывающего на того, кто мог стоять за этим нападением? Оперативник не дрогнул. Его ответ прозвучал холодно и профессионально, как приговор: — Так точно, Хокагэ-сама. Мы прочесали каждый метр. Никаких данных, указывающих на личность или принадлежность нападавшего, не обнаружено. При нём не было ни документов, ни протекторов, ничего. Абсолютно «чистый» наемник. АНБУ сделал едва заметную паузу, прежде чем продолжить самую тяжелую часть доклада: — Что касается жертв... Тело Карин Узумаки было извлечено из-под завалов. К сожалению, оно подверглось критической деформации из-за массы обрушившейся породы. Опознание было затруднительным, но чакра подтверждает личность. Наруто тяжело, с едва скрываемым раздражением выдохнул, выпуская воздух сквозь сжатые зубы. Он сделал короткий, небрежный взмах рукой — жест, не требующий слов. АНБУ понял приказ мгновенно: воздух в кабинете едва заметно колыхнулся, и силуэт в маске растворился в технике шуншина, оставив после себя лишь легкое колебание пыли в свете ламп. Оставшись без посторонних глаз, Седьмой медленно, словно каждое движение причиняло ему боль, откинулся на спинку кожаного кресла. Оно жалобно скрипнуло под его весом, нарушая повисшую тишину. Наруто прикрыл глаза, чувствуя, как под веками пульсирует тупая боль. Даже в таком расслабленном положении его лицо не разгладилось — глубокие складки у рта и напряженные брови выдавали крайнюю степень истощения и глубокую задумчивость. Всю эту неделю он жил в аду из отчетов, допросов и анализов. Этот инцидент не давал ему покоя, застревая в мыслях навязчивой занозой. Это было странно... слишком странно. Кому понадобилось нападать на Карин Узумаки? Она давно жила мирной жизнью. И самое страшное — ребёнок. Он чудом остался жив. Наруто прокручивал в голове этот момент раз за разом: если бы сенсоры Конохи случайно не уловили всплески чакры далеко за пределами периметра, если бы группа реагирования опоздала хотя бы на минуту... Сейчас бы он читал отчет о двух трупах. Тягучую, звенящую тишину кабинета внезапно разрезал низкий, пропитанный серьезностью голос Шикамару. Советник даже не обернулся; он продолжал стоять у окна, неподвижно глядя на огни ночной Конохи, словно искал ответы в темноте улиц. — Ты уже решил, что делать с её детьми? — спросил он прямо, без предисловий. — Им нужен опекун. Они ещё дети, Наруто. Они остались одни. Наруто поморщился, не открывая глаз. Он понимал, что Шикамару бьет в самую больную точку. Это был главный вопрос, висевший над ним словно занесенный меч. Он думал об этом каждую свободную секунду, но решение ускользало. Ситуация была патовой. В электронном реестре жителей Конохи в графе «отец» у Акито и Ханы стоял прочерк. Никаких родственников, никаких связей, никого, кто мог бы законно взять на себя ответственность. Наруто вспомнил свой визит в больницу пару дней назад. Он пытался мягко поговорить с Ханой, надеясь узнать хоть что-то, любую крупицу информации об их отце, которая могла бы помочь. Но девочка лишь качала головой, испуганная и потерянная. Она ничего не знала. Повисла тяжелая пауза. Наруто слышал лишь собственное дыхание и тиканье часов на стене. — Не знаю, — наконец выдохнул он сквозь закрытые глаза, и голос его прозвучал глухо, словно из колодца. — Но это точно надо решить, как можно скорее. Наруто тяжело вздохнул и снова погрузился в свои мысли, которые сейчас были мрачнее самых темных туч. Он слишком хорошо знал, что такое одиночество. Память услужливо подкинула образы из его собственного детства: пустая квартира, холодный ужин из рамена быстрого приготовления и тишина, которая звенит в ушах, когда ты возвращаешься домой, где тебя никто не ждет. Он знал, каково это — расти без родительского тепла, под косыми взглядами окружающих. И мысль о том, что эти двое детей теперь обречены на ту же участь, отзывалась в его сердце острой болью. Его взгляд, полный сожаления, скользнул по разбросанным на столе документам и остановился на одном конкретном листе. Это было заключение криминалистов — экспертиза крови с куная, найденного рядом с Акито. Бумага сухо, языком фактов и цифр, подтверждала страшную истину: кровь на лезвии принадлежала нападавшему. Это не было самообороной или случайностью. Удар был точным и смертельным. восьмилетний мальчик хладнокровно убил опытного наемника. Наруто сжал кулаки. Именно этот факт развязал руки Совету. Старейшины уже вынесли свой вердикт, холодный и прагматичный, как и они сами. — «Ребенок с нестабильной психикой, способный на убийство, представляет угрозу для деревни», — эхом прозвучали в голове Наруто слова Кохару. Решение было согласовано быстро: Акито должен быть помещен в специальный детский дом под строгий надзор АНБУ. Фактически, это была изоляция. Система видела в нём не травмированного ребенка, потерявшего мать, а потенциальное оружие, которое может выстрелить в любой момент. Наруто чувствовал себя загнанным в угол. Как Хокагэ, он понимал логику старейшин — безопасность деревни превыше всего. Но как человек, он не мог допустить, чтобы сына Карин заперли, словно преступника. В голове мелькнула отчаянная мысль. Если он не может изменить решение по Акито из-за его «опасности», то, может быть... «Хана», — подумал он. Девочка чиста. На ней нет крови, она не представляет угрозы. Может быть, взять её к себе? Удочерить? Хината поймет, она добрая душа. В их доме найдется место для еще одного ребенка. Это спасло бы хотя бы её от холодных стен приюта. Но тогда придется разлучить брата и сестру — единственных родных людей, оставшихся друг у друга. Наруто закрыл лицо руками, чувствуя, как тяжесть выбора давит на плечи. Судьбы этих детей теперь были в его руках, и любое решение казалось неправильным. Из тяжелых, вязких раздумий Наруто резко вырвал голос Шикамару. Советник, наконец, отлип от окна и медленно направился к столу Хокагэ. Его шаги глухо звучали в тишине кабинета. Он опустился в кресло напротив, скрестив пальцы в привычном жесте, и посмотрел на друга тяжелым, анализирующим взглядом. — Тебе крупно повезло, — тихо произнес Нара, и в его голосе слышалось облегчение пополам с предостережением. — Ты смог избежать полного запрета Совета. То, что они позволили Акито продолжить обучение в Академии Шиноби после такого инцидента — это исключение из правил, граничащее с чудом. Наруто даже не перевел на него взгляд. Он продолжал сверлить глазами поверхность стола, словно там были написаны ответы на все вопросы. Лишь короткий, механический кивок подтвердил, что он услышал слова советника. *** В больничной палате воздух был пропитан запахом лекарств и горя. Хана тихо плакала, сотрясаясь от рыданий, и всем телом тянулась к брату. Девочка сидела на стуле, но половина её тела лежала на кровати: она уткнулась лицом в забинтованную грудь Акито, судорожно обнимая его, словно боялась, что если разожмет руки — он исчезнет навсегда. Акито медленно, с видимым усилием отвернул голову к стене, избегая встречи с ней взглядом. Он физически не мог смотреть на сестру. Жгучий, невыносимый стыд за собственное бессилие выжигал его изнутри, не давая дышать. Его глаза, устремленные в белую штукатурку стены, были пугающе пустыми. В них не осталось ни искры жизни, ни прежней решимости — только холодная, бездонная тьма. Глядя в эти безжизненные глаза, казалось, что в тот роковой день под камнепадом погибла не только Карин. Казалось, что в тот день погибли двое. Сколько прошло времени? Пять минут? Десять? А может, целый час? Акито окончательно потерял счёт времени. Сильные обезболивающие туманили рассудок, превращая мысли в вязкую, серую кашу. Он всё ещё не мог до конца осознать ситуацию. Где-то на задворках сознания разум отчаянно кричал, что всё происходящее — чушь, дурной сон, от которого он вот-вот очнётся. Но ледяные, четкие осколки воспоминаний безжалостно отвергали эту надежду, врезаясь в память с пугающей ясностью. Тишину палаты нарушил его голос — слабый, похожий на сухой шелест: — Прости... — он сглотнул, горло саднило. — Прости меня, Хана. Я пойму, если ты возненавидишь меня. Я... я это заслужил. Хана, которая за это время немного затихла, просто слушая ритм его сердца, вдруг вздрогнула. Услышав слова брата, она медленно, с усилием приподняла голову с его груди. В её заплаканных, покрасневших глазах читались искреннее недоумение и шок. Она видела, как Акито стыдливо отводит взгляд в сторону, не в силах вынести её внимания. Девочка небрежным, резким движением протёрла глаза, из которых всё ещё катились, пусть уже и не так интенсивно, горячие слёзы. — Дурак... — вырвалось у неё рваным, дрожащим голосом. Она сделала паузу, пытаясь унять дрожь в губах, и добавила тише, но с невероятной теплотой: — Как я могу ненавидеть своего любимого брата? Хана отвела грустный взгляд в пол, не в силах больше смотреть на его страдания, и прошептала самое главное: — Ты не виноват, Акито... я... я просто очень рада, что ты остался жив… Глаза Акито резко расширились, зрачки дрогнули от немого шока. Он сжался, ожидая удара — не физического, но словесного. Он был готов услышать всё что угодно: проклятия, крики, самые страшные оскорбления этого мира. Он ждал ненависти. Но не этого. Мысли болезненным набатом бились в черепной коробке, разрывая сознание на части. «Неужели она не ненавидит меня? Неужели в ней нет ни капли злости? Как это возможно? Разве не я — причина смерти нашей мамы? Разве не моя слабость убила её?» Из пучины самобичевания его вырвал тихий, но твердый голос Ханы, пробившийся сквозь гул в ушах: — Не вини себя, Акито... Мама бы никогда не хотела, чтобы ты нёс её смерть как наказание. Она сделала короткую, рваную паузу, ожидая реакции, но брат продолжал смотреть в сторону, пряча взгляд. — Посмотри на меня, — попросила она. Не получив ответа, Хана действовала решительно. Она мягко, но настойчиво взяла его лицо в свои ладони. Её пальцы коснулись его кожи — тёплые, живые, но слегка дрожащие. Она бережно повернула его голову к себе, заставляя встретиться взглядами. В этот миг время словно остановилось. Взгляд Акито — шокированный, опустошенный, тяжелый, как могильная плита, — столкнулся с глазами Ханы. Они были красными от слёз, припухшими, но в их глубине не было тьмы — лишь безграничная, отчаянная любовь и сострадание. Смотря ему прямо в душу, Хана продолжила, и её голос дрогнул от подступающей истерики: — Пожалуйста... перестань так смотреть на меня. Если ты утонешь в вине, её жертва станет напрасной. Мне так же пусто и больно, как и тебе, Акито. Но... — она судорожно вздохнула, крепче сжимая его лицо ладонями, словно боялась, что он рассыплется прямо сейчас. — Если я потеряю ещё и тебя, я просто не выдержу. Я не смогу жить в мире, где ты станешь лишь ещё одним воспоминанием. Глаза Акито застыли, полные немого потрясения. Слова сестры эхом отражались в звенящей пустоте его разума, разрушая последние барьеры. Лицо, которое он так старательно пытался удержать бесстрастным, предательски дрогнуло. Глаза наполнились влагой, и горячие, жгучие слёзы сорвались с ресниц. Они капали прямо на руки Ханы, которые она не убирала от его лица, продолжая держать его, словно самую драгоценную вещь в мире. Она смотрела на него с бесконечной, всепрощающей любовью, впитывая его боль через кончики пальцев. В этот миг привычный, вечно спокойный и собранный Акито исчез. Его маска хладнокровия рассыпалась в прах, давая волю эмоциям, которые он запирал глубоко внутри. Огромный, невидимый валун, который, казалось, давил на его сердце и плечи все эти дни, пошел глубокими трещинами от её простых слов. Тяжесть вины, грозившая раздавить его, начала крошиться. Хана, чувствуя его дрожь, медленно подалась вперёд. Она нежно, с трепетной сестринской любовью прикоснулась губами к его мокрой от слёз щеке. Этот легкий поцелуй был печатью их неразрывной связи. За эту бесконечную неделю, проведенную у его постели, Хана успела выплакать все слёзы и смириться с утратой матери. В её сердце остался лишь зияющий шрам, но она знала одно: она не может потерять ещё и брата. В этот момент, прижимаясь к нему, она дала себе безмолвную клятву. Она была готова подарить ему всю свою любовь, всю себя без остатка, лишь бы он остался рядом. Лишь бы он снова стал тем Акито, которого она знала. Для неё брат был не просто семьёй — он был смыслом жизни, её якорем в этом мире. И даже если однажды весь мир ополчится против него, даже если все отвернутся в страхе или презрении, она никогда не отпустит его руку. Что бы ни случилось и что бы он ни сделал — она всегда будет на его стороне. Прошло несколько дней. Время в больничной палате тянулось вязкой, серой лентой, разбавляемой лишь визитами сестры. Хана приходила сразу после Академии, не пропуская ни дня. Она стала для Акито руками и ногами, которых он временно лишился. Последствия использования неконтролируемой техники Райке оказались разрушительными. Его детское, неокрепшее тело просто не выдержало той чудовищной перегрузки, которую дала стихия молнии. Мышцы были разорваны изнутри, волокна повреждены собственными электрическими импульсами. Любое, даже самое незначительное движение отзывалось острой вспышкой боли и предательской слабостью. Он не мог даже удержать ложку. Хана взяла на себя всё. Она помогала ему приподниматься на подушках, терпеливо кормила с ложечки, когда его руки дрожали слишком сильно, и аккуратно умывала его лицо влажным полотенцем. Когда приходили медсестры для перевязок, Хана не уходила. Она стояла рядом, подавала бинты и мази, стараясь не смотреть на багровые гематомы и шрамы, покрывавшие тело брата, но её присутствие делало эту процедуру чуть менее унизительной для Акито. Она болтала за двоих. Казалось, Хана поставила себе цель заполнить тишину палаты своим голосом, чтобы не дать мрачным мыслям Акито ни единого шанса прорваться наружу. Она смеялась — громко, иногда невпопад, отчаянно пытаясь вызвать хотя бы тень улыбки на его бледном лице. Она вела себя так, словно ничего страшного не произошло, словно это был просто очередной день, а не руины их прошлой жизни. За окном стоял ясный, солнечный день. Акито лежал, глядя в потолок, а Хана, как обычно, сидела на краю стула, энергично жестикулируя. — Ты бы видел лицо Иноджина сегодня! — щебетала она, стараясь придать голосу беззаботность. — Он передавал тебе привет. Да и вообще все ребята спрашивают, как ты. Беспокоятся. Она на секунду замялась, её улыбка чуть померкла, но тут же вернулась на место. — Кстати, Шикадай пытался прорваться к тебе сегодня вместе со мной. Он был очень настойчив, — она хмыкнула, поправляя одеяло на ногах брата. — Но на посту регистрации ему отказали. Сказали, что посещения ограничены и только для родственников... Какая глупость, правд…? Внезапно их уединение было нарушено. Раздался резкий, уверенный стук в дверь, заставивший Хану замолчать на полуслове. Дверь тихо отворилась, и в палату вошёл Наруто Узумаки в плаще хокагэ. Он подошёл ближе, стараясь смягчить своё появление лёгкой, но заметно утомлённой улыбкой. Его голубые глаза скользнули по двум детям, которые смотрели на него с настороженным интересом. — Привет, ребят, — произнёс он, и его голос прозвучал мягко, хотя в нём чувствовалась тяжесть бессонных ночей. Наруто остановился у изножья кровати и тяжело, с глубоким вдохом, положил одну руку на пояс, а второй привычным жестом почесал затылок, на мгновение прикрывая глаза, словно собираясь с мыслями. Когда он снова открыл их, его взгляд стал серьёзнее, но в нём не было угрозы — только сожаление. — Я понимаю, что сейчас не лучшее время, — начал он, обращаясь к мальчику, — но мне нужно поговорить с тобой, Акито. Затем он перевёл взгляд на Хану. Девочка сидела, вцепившись в край стула, словно защищая брата своим присутствием. Наруто посмотрел на неё с отеческой мягкостью: — Не могла бы ты, пожалуйста, оставить нас ненадолго? Хана заколебалась, бросив быстрый, тревожный взгляд на Акито. Увидев, что брат едва заметно кивнул ей, она понимающе опустила голову, медленно слезла со стула и направилась к выходу. Дверь за ней закрылась с тихим щелчком, который в нависшей тишине прозвучал оглушительно громко. Наруто устало опустился на освободившийся стул возле койки. Дерево жалобно скрипнуло под весом взрослого мужчины. Он уселся поудобнее, слегка развернув корпус к пациенту, и посмотрел на него долгим, изучающим взглядом. Седьмой подметил про себя, что сейчас Акито выглядит немного лучше, чем в прошлый раз, когда он приходил проведать Хану. Тогда мальчик лежал в беспамятстве, бледный как полотно, похожий на сломанную куклу. Сейчас в его глазах, пусть и потухших, была некая осознанность. Наруто выдержал паузу, давая мальчику привыкнуть к его присутствию, и спокойно, глядя прямо в тёмные глаза Акито, произнёс: — Я понимаю, что тебе, возможно, неприятно и не хочется вспоминать детали того дня... — он сделал небольшую паузу, подбирая слова, чтобы не ранить ещё сильнее, но голос его стал тверже, напоминая, что перед Акито сидит не просто гость, а Хокагэ. — Но ты должен понимать: мы вынуждены расспросить тебя обо всём. Нам нужно знать, что произошло в тот день. Акито лишь тяжело вздохнул, медленно прикрывая веки, словно пытаясь отгородиться от реальности. Он повернул голову к окну, где за стеклом ветер лениво качал ветви дерева. В глубине души он понимал: этот разговор был неизбежен. Хокагэ здесь не для светской беседы, а для расследования убийства и инцидента, угрожающего безопасности деревни. Наивно было полагать, что его оставят в покое. Спустя несколько тягучих секунд молчания, Акито заговорил. Его голос звучал ровно и пугающе спокойно, хотя каждое слово давалось ему с трудом — ему физически не хотелось ворошить пепел того дня. — Что именно мне нужно рассказать, Хокагэ-сама? Наруто ответил мгновенно, не давая мальчику возможности уйти от ответа или смягчить углы: — Всё. Абсолютно всё, что ты знаешь. Каждую деталь, какой бы незначительной она тебе ни казалась. Акито снова перевёл взгляд на окно. Его глаза следили за хаотичным движением листвы, пытаясь зацепиться за этот простой ритм, чтобы не сорваться в бездну воспоминаний. — Изначально мама хотела встретиться с Орочимару-саном, — начал он тихо, — и взяла меня с собой... Акито начал свой рассказ. Он говорил долго, монотонно, шаг за шагом восстанавливая хронику того проклятого дня. К его собственному ужасу, память не щадила его. Пробудившийся Шаринган, казалось, навечно выжег эти события в его мозгу с фотографической чёткостью. Он помнил всё: запах сырой земли в горах, свист ветра перед атакой, хруст ломающихся камней, вкус пыли на зубах и тот последний, мягкий взгляд матери. Этот пересказ был пыткой. Он словно заново проживал смерть Карин, кадр за кадром, не имея возможности что-либо изменить. Прошло больше тридцати минут. Наруто слушал не перебивая, его лицо оставалось сосредоточенным и мрачным. В руке он сжимал небольшой диктофон, который бесстрастно фиксировал каждое слово мальчика, каждое дрожание его голоса. Когда Акито наконец замолчал, в палате повисла тяжёлая тишина. Наруто выключил запись и выдержал долгую паузу, переваривая услышанное. Ему было не по себе. То, через что прошёл этот ребёнок, сломало бы многих взрослых джонинов. Но долг требовал ясности. Наруто подался вперёд, глядя на Акито с серьезностью, в которой сквозило недоумение: — Акито... но зачем Карин взяла тебя с собой? И для каких целей вы вообще направлялись к Орочимару? Сомневаюсь, что это была просто прогулка. Этот вопрос, казалось, поставил Акито в тупик. Он нахмурился, пытаясь найти в памяти хоть какой-то намёк, какой-то разговор, который мог бы пролить свет на мотивы матери. Но там была пустота. Он медленно, почти растерянно покачал головой: — Я не знаю, — честно ответил он, и в его голосе прозвучала горечь. — Она не говорила мне этого. Наруто ещё несколько секунд молчал, обдумывая услышанное. Затем он шумно, с заметным облегчением выдохнул, словно сбросил с плеч тяжелый груз — самая неприятная часть разговора осталась позади. — Хорошо, с этим покончено, — произнёс он, убирая диктофон в карман плаща. Его лицо вновь стало серьёзным, взгляд утратил мягкость, став деловым и сосредоточенным. — Но нам нужно определиться с вашей судьбой, Акито. Ситуация сложная. У вас нет ни родственников, ни опекунов, которые могли бы взять ответственность за вас. И, учитывая инцидент, в котором ты участвовал... — Наруто сделал паузу, подбирая слова, чтобы они звучали не как обвинение, а как факт. — Учитывая то, на что ты оказался способен, Совет принял жесткое решение. Тебя поместят в Специализированный детский дом № 2. Акито замер. Он знал про это место. Это был не просто приют — это было учреждение строгого режима под постоянным наблюдением АНБУ. — Это делается по соображениям безопасности деревни, — продолжил Наруто. — Но я смог добиться уступок. По моей личной просьбе твой статус ученика Академии Шиноби не аннулируют. Ты продолжишь обучение, будешь посещать занятия каждый день. Однако твоя свобода вне стен Академии будет значительно ограничена. Никаких прогулок, никаких тренировок без надзора. Услышав обращение только к себе, Акито резко повернул голову к Хокагэ. Холодный страх сковал сердце. — А Хана? — быстро, почти перебивая, спросил он. — Она ведь не участвовала в инциденте. Её тоже поместят в этот... детский дом? Наруто тут же выставил руки перед собой, слегка покачивая ладонями, чтобы успокоить мальчика. — Нет-нет-нет, что ты. В этом нет никакой необходимости. Хана — обычный ребенок, ей не место в спецкорпусе. Наруто выпрямился, его взгляд стал теплым и решительным. Он сделал глубокий вдох и произнес то, что изменило всё: — Я хочу удочерить Хану. Я заберу её к себе, в свой дом. Акито опешил. Он медленно перевёл взгляд на белый больничный потолок, пытаясь осознать смысл сказанного. «Мы будем порознь?» — эта мысль первой ударила в голову, вызывая протест. Он не хотел расставаться с сестрой, единственным родным человеком. Но следом пришло холодное, рациональное осознание. Быть удочеренной Хокагэ... Это означало жизнь в тепле, в безопасности, в самой защищенной семье деревни. Хана всегда будет сыта. У неё будет своя комната, забота, нормальное детство, которого он, Акито, уже не сможет ей дать, находясь под надзором в спецприюте. Рядом с ним — убийцей, за которым следят АНБУ, — она всегда была бы в опасности. А там, с Наруто, ей ничего не грозит. Это было больно, но это было правильно. Акито медленно кивнул своим мыслям. Он снова посмотрел на Хокагэ, и в его черных глазах читалась смиренная благодарность. — Спасибо вам, Хокагэ-сама, — тихо, но твёрдо произнес он. — Моя сестра не будет бременем. Она очень ответственная и добрая... Пожалуйста, позаботьтесь о ней. Наруто, услышав этот взрослый ответ, мягко улыбнулся. Он поднялся со стула, поправил плащ и коротко, уважительно кивнул мальчику. — Обещаю, — сказал он и вышел из палаты, тихо прикрыв за собой дверь, оставляя Акито одного. Тишина, оставленная Хокагэ, продлилась недолго. Спустя всего пару секунд из коридора донеслись приглушенные звуки разговора. Слов разобрать было нельзя — лишь спокойный, низкий баритон Наруто и звонкий, взволнованный голос Ханы. Акито прикрыл глаза. Он догадывался, о чём идёт речь, и сердце его болезненно сжалось. Он надеялся, что она примет это легко, но знал свою сестру слишком хорошо. Внезапно гул голосов за дверью взорвался громким, полным негодования криком Ханы: — Нет! Я не согласна! Я не уйду без Актто! — её голос звенел от ярости и страха. — Какой ещё специализированный детский дом?! Он ни в чём не виноват! Акито поморщился, словно от физической боли. Слышать, как она так яростно защищает его, было невыносимо. Он хотел, чтобы она просто согласилась. Чтобы она выбрала легкий путь, тёплый дом и безопасность, а не цеплялась за него — сломанного и опасного. Спустя мгновение дверь с грохотом распахнулась. В палату влетела разъяренная Хана, а следом за ней поспешно вошёл Наруто, пытаясь остановить этот ураган: — Постой, Хана, послушай!.. Но девочка не слушала. Она пулей подбежала к койке Акито и встала перед ним спиной, словно живой щит. Она скрестила руки на груди и обиженно отвернулась, всем своим видом показывая неповиновение. — Я никуда не пойду с вами! — отрезала она. — Я буду здесь. Наруто тут же сократил дистанцию, но остановился в паре шагов, не решаясь давить на ребёнка силой. — Но другого выбора нет, Хана, — попытался он объяснить мягко, но твердо. — Пойми, это лишь временно. Это ведь для твоего же блага и безопасности деревни... Акито лежал неподвижно, глядя на напряженную спину сестры. Она дрожала от возмущения, готовая сражаться со всем миром. Он понимал: если он сейчас промолчит, она не уйдёт. Медленно, преодолевая слабость в мышцах, он поднял руку и ткнул её пальцем в бок. Хана тут же вздрогнула и резко повернулась к нему, ожидая поддержки. В её глазах читалась надежда: «Скажи ему, что мы не расстанемся». Акито встретил её взгляд спокойно, даже холодно: — Так будет лучше для тебя. Не капризничай. Мы всё равно будем видеться каждый день в Академии. Какая разница, где мы будем спать? Хана замерла, пораженная его словами. Её лицо исказилось от обиды. — Какая разница?! — воскликнула она, и голос её сорвался на визг. — Большая! Для меня — большая разница!!! Её губы задрожали, в уголках глаз снова скопились слёзы. Она не верила, что он так легко отталкивает её. Акито лишь устало закатил глаза, всем своим видом показывая, как его утомляет этот спор. — Но другого варианта нет, Хана. Успокойся, — произнес он сухо. — Ты уже почти две недели живёшь со мной в этой палате, спишь на стуле. Посмотри на себя. Тебе нужно отдохнуть, нормально поесть и выспаться. Не упрямься. Хана поникла. Она была глубоко обижена тем, что брат её не поддержал, что он встал на сторону Седьмого. Она опустила взгляд в пол и начала нервно теребить край своей футболки, не зная, что ещё сказать. Аргументы закончились, осталась только горечь. Наруто, который всё это время молча наблюдал за сценой, понимая, что Акито делает это специально, решил, что пора действовать. Он медленно подошёл и положил тяжёлую, теплую ладонь на хрупкое плечо девочки. — Пойдём, — тихо произнес он с легкой, ободряющей улыбкой. Он слегка, без нажима, подтолкнул её к выходу. Хана поддалась. Она медленно поплелась за Хокагэ, но у самого порога остановилась. Обернувшись, она посмотрела на брата — уже не с обидой, а с глубокой жалостью и грустью. Она поняла, что он просто выгоняет её ради её же блага. — Пока, братик... — тихо сказала она. — Я скоро приду. Не скучай. Она грустно помахала ему рукой и скрылась в коридоре, оставляя Акито в звенящей тишине одиночества, которого он сам для себя потребовал. Акито коротко, едва заметно кивнул ей в ответ. Он не отрывал взгляда от дверного проёма, пока деревянное полотно не скрыло удаляющиеся спины сестры и Хокагэ, отрезая его от единственного родного человека в этом мире. Когда шаги в коридоре окончательно стихли, в груди разлилось странное, холодное спокойствие. Хана нашла дом. Теперь она будет в безопасности, сыта и под защитой одного из сильнейших шиноби деревни. Она не будет скитаться по приютам, не будет нуждаться в чем то. Это стоило того, чтобы остаться одному. Акито медленно, преодолевая тянущую боль в шее, снова повернул голову к окну. За стеклом мир продолжал жить своей жизнью, безразличный к его трагедии: ветер всё так же лениво качал ветви деревьев, облака плыли по бесконечному небу. Он смотрел на этот пейзаж, но видел перед собой лишь туманное будущее. Мысли о судьбе — их общей, теперь расколотой надвое — тяжёлым свинцовым грузом давили на сознание. Морально было невыносимо тяжело осознавать, что их пути разошлись. Он остался во тьме, чтобы она могла жить на свету. Веки налились свинцом. Лекарства и чудовищная душевная усталость наконец взяли своё. Акито прикрыл глаза, позволяя тишине палаты укутать его, и мгновенно провалился в глубокий сон без сновидений — единственное место, где он мог сейчас найти покой.