Глава III — Аксартдхатт.

      Аксартдхатт Кхаэрльмар неслась по коридорам господского дворца, не обращая внимания ни на сбившееся дыхание, ни на усталость. Ей было совершенно наплевать и на шарахающихся от неё рабов, судорожно пытающихся изобразить подобие традиционного приветствия, и на назойливого менграита с новой дыркой в теле, имени которого она не помнила, и на мужа, пытавшегося нагнать её на своих коротких хилых ножках.              — Сара!              Она и не подумала затормозить, лишь бросила быстрый, хлёсткий взгляд через плечо, прежде чем нырнуть на одну из грязных менхийских лестниц. Корвейлир остановился, растерянно хлопая своими голубыми глазищами. Он всегда останавливался. Никогда не доводил начатого до конца.              А кто доводил? Конечно же Сара! Сколько она себя помнила, все те сорок лет, что они были женаты, а может и до того, Уэйл был тем, кто загорался идеей сам и зажигал её в других, всегда делая первый шаг к цели, ведя за собой остальных, но вот незадача! До финиша Аксартдхатт доносила его чуть ли не на руках! И в этот раз будет точно также, ибо она проклята доделывать за супругом все начатые им грандиозные свершения. Да, так было и будет, но уж точно не сегодня! Не хочет идти за ней? Не надо, она не станет облегчать ему задачу!              Несколько прачек вжались в стену, когда Сара миновала очередной пролёт узенькой лестницы, а одна кажется и вовсе кубарем покатилась по ступенькам. Не важно! Не важно? Уж точно не важнее Карраттаков в Высоком Совете и предательства жалкого дома самопровозглашённых Верховных! И Дхаскар Майлакх ещё когда-то смел что-то петь ей о любви и долге?              — С дороги! — кажется, она перескочила на высокий, но если рабы её не поняли, это была только их проблема.              Менграиты в главном зале высокого города ошеломлённо замерли, глядя как их госпожа в тонком домашнем кхефе перескочила скамейку и проскочила сквозь их толпу быстрее, чем мальчишки-карманники. Аксартдхатт свернула в крошечный коридорчик, миновала ещё один зал и направилась прямиком к помещениям с бесконечными стойлами хортшей — одних из немногих тварей Разлома, которых владыки Нового мира сумели приспособить себе на пользу. Резкий запах дерьма ударил в нос, но Сара едва его замечала.              Майлакхи не просто будут свергнуты, она самолично их уничтожит! Всех до единого, как они и планировали в самых смелых мечтах! Всех!              Рявкнув на незнакомого раба-гвардейца, седлавшего одного из чудищ, Аксартдхатт вырвала из рук мальчишки поводья и волоком потащила свирепого зверя к выходу из ангара, игнорируя оклики стражников и слуг.              — Ваша госпожа желает ехать одна! Пошли вон!              С шипением и грохотом начали подниматься тяжёлые ворота. Не дожидаясь окончания процесса, Сара вскочила верхом на хортшу, пригнула голову и пнула зверя шипами на стремени. Захрипев, зверь задел рогами дверцу и припустил со всей силы, минуя двор и впопыхах открытые рабами внешние двери.              В лицо ударил чудовищный дневной жар, способный опалить и расплавить даже самую тёмную менхийскую кожу, но едва согревающий белую-белую макхийскую. Солнце лишь жалкая искра по сравнению с яростью Света, что давала господам саму жизнь, разум, силу и абсолютную власть. Когда над головами рабов не было солнца, когда они оказались отрезаны от него на века, именно Свет заменил небесное светило, именно Свету и всем, кто его носил, поклонялись, в его лучах жили и умирали!              Сара могла бы посоревноваться с солнцем по значимости и выиграть, но даже это не спасало её от предательства и унижений.              Ветер закружил раскалённые песчинки, безжалостно вбивая из в открытую плоть на плечах, руках, голенях и голове, разрывая подол тонкого нижнего платья, но Аксартдхатт было плевать. Изнутри в череп била злость, которую в последние годы стало невозможно контролировать, да и не очень-то и хотелось.              Неужели сама суть Майлакхов — лгать и вгонять всех вокруг в пропасть, самим оставаясь совершенно безнаказанными? Что же, тогда Сара потеряла к ним всякую жалость, а они, сами того не зная, потеряли последнюю надежду на выживание.              Тридцать лет назад тогдашний Верховный, ныне мёртвый старший брат Дхаскара Майлакха едва не на коленях умолял Кхаэрльмаров помочь ему подавить восстание Карраттаков. Умолял Аксартдхатт лично, и та — молодая дура — повелась, ушла на юг оставив в родном господстве тогда ещё крошечного Карлайда и всех, кого любила… Ну, в смысле, Корвейлира.              Она повелась, вняла мольбам, согласилась отработать свой хлеб, вот только никто не сказал ей, насколько велика накопленная за десятилетия военная мощь и жестокость Карраттаков. Никто не сказал ей, что бои будут вестись посреди газовых облаков, вспыхивающих огненными бурями от малейшей искры.              Аксартдхатт всегда знала, что рабы её господства готовы умереть за неё, воспринимала это как должное, но одно дело — знать, а совсем другое — видеть. Тем более, что умирали они не за неё, не за господство, не за Кхаэрльмаров, а за идиотскую пятисотлетнюю грызню Майлакхов и Карраттаков, начавшуюся с одной Верховной шлюхи. Всем, кого она узнавала в наспех поставленных укрытиях убивали, выпуская кишки и рубя головы, кривенькие, обманчиво безобидные уродцы с Малой земли, давящие числом и безумием. Она возвращалась в свою палатку в крови, ошмётках горелой плоти и в сухих слезах, умоляя Первый Свет, в который никогда не верила, дать ей забыться и лишиться всяких чувств прямо сейчас, не дожидаясь старости, чтобы не было так больно, страшно и стыдно, чтобы каждый военный провал не бил её под дых. Каждый раз, когда рядом разрывалась самодельная запрещённая бомба, с десяток менхийских тел и очередное облако горячего газа, Сара мечтала лишь о том, чтобы наконец встретиться с армией отца, чтобы хотя бы вести на смерть приходилось не ей, чтобы винили не её, чтобы извиняться Уэйлу пришлось не за неё, но дурацкий план взять Карраттаков в клещи всё никак не заканчивался успехом.              Никто не сказал ей, что Эвансфорты продали Майлакхам огненное железо, запрещённое в большинстве господств ещё со времён Старого мира, а Майлакхи бессовестно его просрали, и вся партия — тысяча автоматических ружей и сотня тысяч патронов — оказались в руках врага. Аксартдхатт пряталась в окопе, боясь, что одна из множества пуль может оказаться из кхаэрль-металла, зажимала руками уши, безрезультатно пытаясь спрятаться от грохота очередей и криков рабов, совсем не смешных, совсем не приятных, а жутких. Ей было плевать на них, плевать на их смерти и их боль, ведь в мирное время она сама творила с ними ужасные вещи, но на войне границы между макхи и менхи размывались, протоколы рассыпались, и в редкие мгновения начинало казаться, что каждый раб мог стать ей столь же близок, как Уэйл. В те редкие мгновения, Сара чувствовала, что ей не плевать, и это било больнее любых снарядов, это пугало до безумия, это ломало всё, во что она верила, разрушая каждый принцип, позволяющий господам быть господами.              На голову ей сыпался мокрый от крови песок, горящие остатки палаток и мёртвые тела. Следующим утром она выбиралась из-под них, глотая размякшую, полуразложившуюся плоть и дерьмо, которое, как оказалось, выходило из трупов. Кажется, она тогда даже смеялась, ведь всю жизнь до ей позволяли видеть только красивые смерти, где на рабов, ведомых на казнь, надевали плотные, непромокаемые штаны, чтобы не смущать взор юной госпожи.              Сколько она не умоляла Майлакхов в своих письмах ей вновь и вновь отказывали в использовании «мясорубки» из-за треклятой не гуманности, хотя та могла завершить Восстание за неделю.              Никто не сказал ей, что дозу Первосвета, которую она выгрызла у бюрократов Майлакхов зубами и угрозами, надо вводить прямо в мозг. Никто не направлял её руку, никто не помогал в принятии этого решения, никто не держал её, когда тело с невыносимой болью разбиралось и собиралось вновь, под воздействием всемогущей и разрушительной силы, которой не должен обладать никто, но которой ныне обладал Карлайд. Потому что все вокруг были мертвы.              Сара Кхаэрльмар — девочка, которой в те годы не было и тридцати — переломила исход войны, пожертвовав больше, чем должна была. Она с трудом вспоминала, как Истинный Свет струился из её тела сотней смертоносных лучей, как каждый осколок, каждая частичка кхаэрль-металла, от её клинков до песчинок, повелеваясь её воле вонзались в сотни вражеских солдат одновременно, как она сияла бесконечно ярко, словно новая звезда, превосходящая солнце по значимости. За то прекрасно помнила, как вся её сила вошла в одного из Карраттаков — дядюшку этого поганца Наира? — и разорвала его на миллион частей, развеяв те по пустоши.              Всё ради долгожданного мира, который оказался сплошным разочарованием.              Тогда, тридцать лет назад, она считала Дхаскара Майлакха единственным честным макхи своего рода, потому что Сара помнила, как он предупреждал, что даже такую могущественную госпожу, как она, Первосвет уничтожит и выжжет изнутри. Что безумие, и прежде вспыхивающее в ней, коснётся её, завладеет ею раньше времени, что плоть никогда не станет такой как прежде, что маленький Карлайд останется её единственным ребёнком навсегда. А она не послушала. Потом пожалела.              Большинство макхи способны выдержать лишь один Первосвет за жизнь. Её порцию следовало приберечь не для Карраттаков, а для Дхаскара Майлакха.              Это была единственная не-ложь, которую она слышала от Майлакха и потому долгие годы сомневалась, стоит ли воплощать план Корвейлира. Сара почти доверяла Дхаскару Майлакху, ей казалось, что для него она была особенной, что ей он точно не соврёт, что мальчишка, с которым она прокрадывалась в винные погреба, не станет ей лгать, но он всё разрушил, отмахнулся от всего, что между ними происходило, и даже не заметил.              Но теперь эта маленькая правда была уже не важна. После такого предательства Дхаскар Майлакх не заслуживал ни доверия, ни права на жизнь. Война — значит война. Без Кхаэрльмаров восстание Карраттаков подавить бы не удалось. Никто не защитит Новый мир от восстания Кхаэрльмаров.              Хортша унесла Аксартдхатт до края равнины, а теперь тяжело взбиралась на холм. Солнце миновало зенит, начав отдалятся к горизонту. Остановившись у подножья скалы, испещрённой множеством пещер, Сара соскочила с холки зверя и грузно рухнула в горячий песок. Возвращаться обратно не хотелось.              Аксартдхатт хотела расплакаться по своим глупым мечтам и утерянной жизни полной мира и размеренности, по остывшей злости на мужа, по утерянной способности контролировать свой гнев и поступки в нём совершённые, которую украл у неё Первосвет или которой у неё никогда не было. Хотела, но не могла, только размазывала по лицу пыль, злилась ещё сильнее и проклинала Ардакейн, намертво отбившую у неё возможность рыдать, проживая эмоции, не обращая их в сумасшествие.              Зверь, недолго остававшийся рядом с хозяйкой, заскучал и принялся невинно пощипывать полусухие кустики пустоши, ожидая, когда в поле зрения окажется что-нибудь более вкусное и мясное. Сжалившись над собой и тварью, Сара с трудом забралась обратно и обогнула скалу, оказавшись в её тени.              Незаметно пролетали часы, Аксартдхатт, забравшись на камень, бездумно болтала ногами в песке, изредка направляя клинки в мелких зверьков, показывающихся на поверхности из глупости или любопытства. Хортша с удовольствием пожирала лёгкую добычу. Смертельно проголодавшись — за прошедший день Сара пропустила восемь приёмов пищи — Кхаэрльмар первой добралась до убитой полёвки и расковыряв панцирь ножом, поджарила мясную часть с помощью Света прямо в руках. Вкус оказался дерьмовым, а затесавшиеся песчинки отвратительно похрустывали на зубах, напоминая о юности и наказаниях от бывшей Владыки. По губам расползся смешок. Она уже и забыла, отчего ненавидела этих зверьков больше, чем дхар.              Когда на пустошь опустились сумерки, а на смену жару пришёл жгучий мороз, едва касавшийся голой кожи, у Сары появилось навязчивое чувство, будто кто-то за ней наблюдал. Повертев головой, она легко нашла на уступе дальнего холма, под валуном на его вершине слабый блеск стекла, заметный в свете последних закатных солнечных лучей. Аксартдхатт отвернулась, потеряв всякий интерес.              «Свободный народ», так называли себя менхи, сбежавшие из городов в пустошь. Так ли много плюсов было в свободе, если жизнь длилась не дольше трёх десятков лет, а лишние конечности и уродства множились с каждым поколением, взращённом на ядовитых испарениях, грязной воде и опасных солнечных лучах, которые после Падения почти ничего не сдерживало? А что на счёт ночных хищников?              Идиоты несчастные.              Сара прислушалась и внезапно для себя уловила топот множества копыт. Кажется, муженёк соизволил выслать за ней погоню. Спустя сколько времени? Часов девять? Велика забота!              Отвернувшись от направления звука, Аксартдхатт сделала вид, будто её крайне занимает порванный подол платья, а не глухие шаги по песку.              — Я поспорил с менграитами, сожрали тебя или нет, — голос мужа ещё никогда не был таким раздражающим. — Полагаю, теперь они должны мне сотню даларов. Эти придурки не знают, что любая пустынная тварь тобой отравится!              — А ты только и рад оставить меня в пустоши, — злиться стало сложнее.              — Я бы и рад, но тогда Карлайд поможет свергнуть не Майлакхов, а меня. — Корвейлир с комичным пыхтением забрался к ней на валун. — Я бы отправился за тобой сразу, но, есть мнение, что приди я час назад, ты бы меня придушила.              Правда, с которой Саре не хотелось соглашаться. Уэйл знал её намного лучше, чем отец, сын или даже она сама, лучше всех живых и мёртвых. А ещё Уэйл потрясающе достоверно оправдывал свою лень и нелюбовь к пребыванию в пустоши.              — Ты не понимаешь, — словно мантру, повторила Аксартдхатт, обняв колени. — Если бы не Карраттаки, всё было бы по-другому. Я родила бы тебе много сильных Светом детей, которые помогли бы нам сейчас. Кордалейн могла бы быть моей дочерью!              Голос предательски сорвался и к глазам вновь подступила иллюзия слёз. Сара хотела любить эту девчонку так, будто она была её собственной, но Кордалейн не была, и это невыносимо злило. У неё получалось считать всех Кхаэрльмаров частью себя, своими, так или иначе, — сын, брат, внучка или муж, — но только не эту мелкую дрянь. Только эта девчонка выбивалась из её прекрасного мира, где всё и все принадлежали ей, а она принадлежала всем, где никто никого не предавал, физически не мог предать, будучи единым целым.              — Я бы тоже предпочёл, чтобы моя дочь была не курчавым коротконогим ангелом из легенд староверов, а злобной дрянью, которая сбивает потолки моих покоев макушкой и оспаривает каждое моё слово, — Корвейлир усмехнулся. — Но мечтать не вредно. А ещё, я бы ни на каких несуществующих детей не променял бы жену с неповторимым опытом ведения битв, без которого нам не выжить.              — Пошёл ты, — ей не хотелось вспоминать о том, что во времена Восстания у неё, пусть и ненадолго, но всё же отобрали ещё и Уэйла.              — К тебе или ко мне?              — Идиот, — Сара оглянулась, посмотрела на невыносимо ехидное лицо мужа, на ненавистную ухмылку и выводящие из себя голубые глаза оттенка Шихадарков, слишком яркого, слишком насыщенного. — Нравится напоминать мне, какая я ущербная?              — Мне нравится напоминать тебе, что ты не какая-то там безымянная грязная рабыня, которую я трахал ради долга, чтобы моё желание было обусловлено исключительно твоей плодовитостью, — последнее слово Уэйл выделил таким омерзительно едким сарказмом, что Аксартдхатт захотелось скинуть его в песок. Тот факт, что она даже не могла винить его за несанкционированную неверность, ведь каждый макхи буквально обязывался размножаться, передавая Свет потомкам, выводил из себя сильнее прочего. — Ты красива и умна. Ты самая незаменимая, жестокая и умелая воительница, которая у меня есть, ты — светоносная госпожа-макхи. Давай, найди мне того, кому этого было бы недостаточно!              Корвейлир развернул её за плечо и поцеловал в губы так, словно им обоим вновь было совсем мало лет. Сара коснулась его лба своим, а затем раздражённо толкнула в грудь. Она всем своим Светом ненавидела, когда её проклятый господин-муж манипулировал ею настолько бесстыдно и невозмутимо. И всё только потому, что ей приспичило полюбить такого самозабвенного мерзавца как Уэйл Кхаэрльмар, а ему стукнуло в голову полюбить такую бешеную суку, как она!              — Не забывай об этом, мой Свет.              Сара фыркнула, вновь отвернувшись, но на этот раз позволив ему смахнуть единственную слезинку со своей щеки и приобнять за плечи. На чернеющем небе одна за другой загорались звёзды. Там, где между ними и небом пролегали газовые облака, по предположениям учёных извергаемые Разломами, сияющие точки меняли свой белый цвет на зеленоватый, лиловый или золотой. На фоне сияющей полной луны, сегодня темнела едва различимая фигурка старомирского небесного города. Тысячу лет назад их было много и в каждом жили менхи и их господа, но большая часть упала на землю, разбившись на множество осколков со всеми обитателями, а в остальных закончился воздух или вода и они больше не выходили на связь. Аксартдхатт вдруг поняла, что смотрит на огромный гроб с сотнями тел и зябко поёжилась, плотнее прижавшись к мужу.              Ей не нравились трупы, ставшие таковыми не по её воле.              — К слову о тебе, моя милая, — Корвейлир оживился. — Если тебе так не нравилась эта Говорилка, могла бы просто сказать. А теперь он верно уже помер, и придётся искать нового в сжатые сроки.              — И что бы ты сделал, если бы я сказала? — признаться честно, менграит Джо действительно действовал ей на нервы так, что от мук совести, и прежде появлявшихся нечасто, в голове не было и тени. Помер и слава Святым.              — Я бы обвинил его в чём-нибудь постыдном и казнил так, как тебе бы захотелось, — её руками, на арене или в камере пыток, медленно, со вкусом и расстановкой, чтобы кровь стекала по её телу, а отмывала его не вода, а его язык… Вот понадобилось ей лишать себя такого удовольствия! — И не было бы такой некрасивой ситуации и сотни сочувствующих, включая нашего сына и его менхийского мальчишку.              — В чём? — Аксартдхатт заинтересовалась, мысленно перебирая в голове все грехи Говорилки, которые до неё доходили. — Кажется его жене на момент заключения брака было тринадцать.              …А самому менграиту лет семнадцать, но кого это волновало?              — Как и у половины наших менграитов, — Уэйл пожал плечами. — Не пойдёт.              Сара нахмурилась, с особой дотошностью вцепившись в неудачный повод для казни, обломавший ей красивое оправдание. Плевать она хотела на менхийских девок и возраст, с которого их трахали в рамках закона, а не в качестве наказания для них или их провинившихся семей, но… Такая возможность чернить репутацию неугодных пропадала! Вот почему это считали за норму? Почему все решили, что трахать соплячек абсолютно законно, почему лишили это действие сакрального ужасающего смысла? Карлайд утверждал, что в Старом мире за такое чуть ли не казнили, а теперь что? Ещё немного и казни станут нормой, и Саре больше нечем будет пугать рабов!              Ладно, справедливости ради, тринадцатилетние менхийки, ровесницы Кордалейн, выглядели едва не вдвое старше неё, да и сами были склонны лезть в штаны к менграитам ради безбедной жизни, так что жалеть их не стоило, как и задаваться вопросам, почему на их половые похождения всем было плевать.              К слову о Кордалейн…              — А если бы твоя девчонка родилась рабыней, как и её мамаша? — ей хотелось узнать, насколько привязанность мужа к дочери коррелировалась с кровью, а насколько со Светом, насколько в действительности чужеродная, не принадлежащая ей Кордалейн была лишь «долгом». — Ты бы позволил ебать её ровеснику Карлайда?              — Но она же не родилась, — Корвейлир поднял бровь и улыбнулся, но увидев, что его настроение не передалось жене, мигом посерьёзнел. — Если ты хочешь, когда я стану Верховным, то подниму возрастной ценз с двенадцати до… шестнадцати?              Ей не хотелось, но решительность мужа в исполнении всех её прихотей крайне льстила. Вот бы все её требования он клялся исполнить с той же скоростью и энтузиазмом!              — Если ты запретишь всему Новому миру трахать молоденьких красивых девок, тебя сбросят с престола едва ты на него взойдёшь, — Сара хмыкнула. Порыв в защиту рабов казался глупым и забавным, и она не понимала, почему Корвейлира всё ещё не разорвало от хохота.              …Или понимала, но думать об этом было верным путём к новой вспышке ярости по отношению к Майлакхам и некоторым дохлым старухам.              — Не всему Новому миру, а только менхи, — муж вновь улыбнулся и на этот раз ему удалось заразить её весельем.              — Тогда пойдёт, — Аксартдхатт церемонно пожала Уэйлу руку. — Договорились.              Внезапно, чуткий слух макхи уловил резонирующий на многие мили гул — рёв дикой дхары, позволявшей зверю прощупывать пространство на многие километры вокруг. Корвейлир вздрогнул и отстранился. Хортша Сары нервно забила лапами по песку и покосилась на наездницу чёрным глазом, непрозрачно намекая, что в самое ближайшее время сбежит отсюда либо с ней на спине, либо без неё. Её сородичи, ожидавшие господ за скалой вместе со своими хозяевами, заклекотали.              — Нам лучше вернуться, — соскользнув с камня, Уэйл галантно протянул руку жене. — Не мне тебе напоминать, как эти твари охочи до нашего Света.              Сара раздражённо кивнула, последовав с супругом, бесподобно умевшим как поднимать ей настроение с самого дна, так и опускать его обратно.              — Вот и не напоминай.              Вдвоём взгромоздившись на спину хортши, они бодрой рысью помчали к высокому городу, вклинившись в ряды успевших изрядно замёрзнуть менхи из свиты Корвейлира. Гул повторился и теперь в нём можно было различить характерное дхарам пощёлкивание. Пришлось перейти на галоп. Сару вновь захлестнули спорные, с неприятным оттенком страха, воспоминания.              Будучи совсем юной, лет эдак семнадцати отроду девчонкой, Аксартдхатт изрядно вдохновилась рассказами из исторических книг, посвящённых Затмению. Там были описаны выдающиеся военные подвиги Кардейкхада, сына легендарного Верховного Дхакира и его жены Райдкхейн Кхаэрльмар, который специально для битв искусственно вывел самых опасных чудовищ за всю историю Старого и Нового миров — дхар. Питаясь Светом своих хозяев и центнерами мяса ежедневно, те вырастали до немыслимых размеров, сделав небо над господствами навеки небезопасным. Невиданные ранее чудовища в количестве десятков, если не сотен особей без всякого труда разбивали любую армию, громили высокие города и пожирали врагов. В странном и страшном симбиозе с макхи дома Кхаэрльмар, дхары научились изрыгать накопленный Свет из пасти, словно мифические драконы, сжигая всё на своём пути по приказу господ. Потом Затмение окончилось, Кардейкхада казнила его сестра Аркхитт Майлакх, а его полоумный брат, тогдашний Верховный Кханир, приказал уничтожить дхар, ведь такой силой по его мнению не должен был обладать никто.              Тем более не Майлакхи.              К счастью или к сожалению, но что-то с этим приказом пошло не так. Быть может, часть дхар сбежала сама, или же оставшиеся в живых Кхаэрльмары выпустили их добровольно, но так или иначе, вскоре неподконтрольные никому чудовища заполонили север. Несмотря на то, что дикие дхары уступали своим предкам в размерах и продолжительности жизни, и более не могли извергать Свет, уничтожить их за долгие столетия так и не удалось. Ныне эти твари нападали на караваны, изредка замахивались на высокие города и предпринимали попытки разрыть подземные деревни с переменным успехом. А ещё манили молодую Сару, как магнит.              Однажды, избрав некрупную, метров семь в длину, и сравнительно слабую особь, она попыталась оседлать дхару, как делали её предки в Затмение. Чудище пожрало с дюжину менхи, которых Аксартдхатт взяла с собой, и едва не добралось до неё самой, уронившей в расщелину кхаэрль-ден, подвернувшей ногу и оставшейся беззащитной. Лишь волей случая, неожиданный камнепад поглотил зверя под собой, раздробив крепкий панцирь и переломав кости. Семь дней спустя Сара вернулась и приказала разобрать завал, а пробитую голову очистить от мозга и повесить в своих покоях, в благодарность за ценный урок. Безымянная дикая дхара научила её бояться не только других макхи и отомстила за десятки зверушек, убиенных её руками в детстве.              Во дворце вернувшихся господ встретили подготовленным пиром. Затолкав в себя столько еды, сколько был способен вместить её изголодавшийся желудок, Аксартдхатт не без удовольствия приняла горячую ванну в своих покоях. Отпустив рабынь, обычно заплетавших ей волосы, Сара надолго застряла меж явью и сном, прокручивая в голове события минувших дней и планы на грядущие. Очень скоро она станет подобна жене Кардейхада, Колкхайтт, с той лишь разницей, что её муж одержит победу.              Поддавшись внезапному порыву, она вскочила с постели и подошла к зеркалу, вглядываясь в сияющее в сумраке комнаты лицо. Как и ей, большинству макхи было недоступно чётко и в подробностях видеть свой Свет сквозь плоть, однако Аксартдхатт Кхаэрльмар не сомневалась, что её Свет венчали почти забытые, запрещённые после Затмения татуировки, которыми Кхаэрльмары прошлого отмечали себя. На её лице должна была быть особая вязь, тянущаяся от уха до уха, через скулы, щёки и горбинку на носу, должен был быть похожий на половинку солнца символ меж бровей и подобный ему, но спускающийся от нижней губы до подбородка. Знаки воина и правителя, как у Райдкхейн, как у её предков, чьё величие украли предки Дхаскара.              Однажды, когда запреты Майлакхов канут в небытие, она сделает незримое реальным, возродит традиции своего дома и примет заслуженные знаки с достоинством, а потом, быть может, и до дхар доберётся.              Усмехнувшись, перекинув волосы через плечо, оставив на кровати халат и выглянув из покоев, Аксартдхатт растормошила стражу.              — Иди к господину Корвейлиру и передай, чтобы ждал меня через четверть часа, — она надеялась, что напоминать мужу о необходимости принять стимулятор, не требовалось, и ему хватит на это мозгов.              — Но моя госпожа, Владыка верно уже спит… — растерянно пробормотал менхи, потирая сонные глаза.              — Так разбуди! — Сара разгневанно саданула ни в чём неповинную дверь кулаком, мысленно проклиная засранца, испортившего ей настроение. — Или хочешь, чтобы тебя постигла судьба менграита Джо?