Глава X — Джесс.

      Джесс устало растирал переносицу, пользуясь тем, что никто на него не смотрит. Голова гудела после полу-бессонной ночи, а мышцы ломило от жестокой тренировки — он был готов отдать всё, что имел, ради возможности просто где-нибудь прилечь. Все минувшие дни слились в один сплошной ком из тысячи новых забот, печать «конфиденциально» вспыхивала перед внутренним взором стоило закрыть глаза, а разум упорно отказывался выныривать из омута мелких бытовых проблем и думать о важном.              Он так и не успел понять, что и когда именно изменилось, просто в какой-то момент, осознал, что передавал втрое больше поручений, чем обычно, оказывался на арене дважды в день, а дворец вокруг него вовсе превратился в гремящее гнездо каких-то злобных насекомых, снедаемых необъяснимым немым напряжением. Всех, кто когда-либо проходил воинскую подготовку трясли на тестированиях, простые слуги от подавальщиков блюд и уборщиков, до кухарок и посыльных неуловимо заменялись, что не могло не бросаться в глаза, пусть странные молчаливые новички и справлялись с работой на должном уровне. То и дело из города отбывали одинокие всадники, менкграиты хмурились и рылись в бумагах, а их глаза становились всё светлее с каждым днём, поблёскивая зрачками в сумраке. Никого из господ, кроме Кордалейн, он практически не видел, в лучшем случае сталкиваясь с ними в коридорах или подмечая сияющие фигуры из противоположного конца зала. Джесс и не помнил, чтобы весь Найитгхор от смотрителей верхушки башни, выглядывающей над защитным куполом, до пьяниц с нижних уровней, когда-либо сходил с ума в столь едином порыве, да ещё и так много дней подряд.              Он отчаянно игнорировал все зашифрованные письма, рассыпавшиеся ядовитым дождём на голову странности и сумасшедший темп работы, списывая всё на прибытие Верховного, чего не случалось уже лет тридцать. Так и должно быть, убеждал себя Джесс, а ему стоит поменьше думать и находить заговоры на пустом месте.              Впервые за семь дней, он вернулся к привычному сопровождению маленькой госпожи в её маленьких невинных и простых делах, от чего в голове прояснялось, а само дыхание давалось легче. Пусть Джесс был далёк от фанатизма, касаемо юных Шихадарков, даже они добавляли в происходящее немного привычности и спокойствия.              — Чудесная сегодня погода, — сухо уронила Кордалейн, вышагивая впереди Джесса.              — Редкая благодать, — кисло отозвался Менксаир, даже видимый затылок которого, выражал нечто далёкое от восторга.              Джесс не представлял, что они имели ввиду под «погодой» находясь в сердце дворца и не выглядывая оттуда ни разу, но на язвительно замечание не хватало сил, а помимо этого он не решался нарушать протоколы при Шихадарках. Это Кордалейн ему всё прощала, и сама втягивала в противоправные действия, а вот эти юные господа вполне могли приказать его высечь, и в целом были бы правы.              — Ваша семья останется в Найитгхор-Кхаэрльхасте после прибытия Верховного? — с тщательно скрытым интересом уточнила маленькая госпожа.              — Мама полагает, что не дождавшись его мы проявим неуважение, — со столь же тщательно скрытым смущением отозвался юный господин.              — Разумно.              Насколько он знал, они толком не разговаривали с того самого дня, когда маленькая госпожа потащила друга в нижний город, однако сейчас, шкурой ощущая на себе взгляды Равантт и Корвейлира, негромко беседующих на балкончике, старательно симулировали живой диалог. Джесс вполне разделял их дискомфорт от присутствия старших господ и не мог судить то, насколько жалкими выходили попытки развить тему.              К его удивлению, никакого наказания за вылазку действительно не последовало, что ещё больше укрепило его доверие к маленькой госпоже. Карлайд, которому радостно побежали ябедничать все должностные рабы, встретившиеся Кордалейн под землёй, лишь настойчиво попросил не распространяться о произошедшем. Впрочем, то как сейчас жил Джесс Кхаэрльмарель, было сопоставимо с полусотней плетей. Сон сократился до четырёх часов, разбросанных по суткам в произвольном порядке, еда отныне всегда была остывшей и попадала в желудок исключительно на ходу, а менкграиты не щадили его на арене, выбивая всё дерьмо и награждая гематомами, будто от этого он резко превратиться в легендарного Интона Кхаэрльмареля, служившего Ардакейн в начале её правления и способного одной рукой задушить корову.              Джесс не успевал даже подумать или пошутить, мотаясь по всему городу и к концу каждого дня с трудом сдерживая слёзы усталости, когда картинка перед глазами плыла, но всё ещё сохраняла форму невыносимо долгой лестницы. Снова и снова отключаясь — едва ли в своей постели, а чаще на кресле в приёмных чиновников — он обещал себе, что разберётся в происходящем, раз уж никто не садился рядом и не раскладывал всё по полочкам, а только отдавал приказы.              Сцена в покоях господ, когда пришло письмо от Кханрейлира. Ссора маленькой госпожи с Аксартдхатт. Полученная Кордалейн видимость полных полномочий. Странный металлический блеск на холме, увиденное им тогда увидел, по дороге к связистам. Напряжение всех доверенных господам лиц, которое можно было резать ножом.              Пользуясь передышкой, он осторожно укладывал в голове все факты и пришёл к выводу, что готовится что-то, подозрительно похожее на войну, такую, какую он всегда представлял одновременно с ужасом и энтузиазмом. Наверное, ему стоило испугаться или хоть как-то отреагировать, но Джесс только тоскливо вздохнул, чувствуя, что понял всё уже давно, просто отказывался верить до упора, поглощённый своими неудобствами и несущественными проблемами.              Реальность казалась страшнее всех фантазий. Что с ним будет, если ему придётся убивать? Что случится, если его сторона, единственно правильная, проиграет? Что если великий и могущественный дом Кхаэрльмар не устоит перед мощью всех остальных господств? Неужели они закончат, как Карраттаки или даже много хуже? Что если Джесс умрёт? Или хуже, останется один, когда умрут все, кого он знал и любил? Подступающая паника душила и отзывалась болью в каждом полученном ранее ушибе.              Джесс тряхнул головой, злясь на себя за такую позорную слабость. Он был обязан верить в своё господство, в свой дом, пусть и принадлежал ему лишь по касательной, в силу и мудрость тех, кто его возглавлял. Только трусы и предатели сомневались в своих господах, а любая проявленная неуверенность в критической ситуации приравнивалась к преступлению и вела к запуску цепочки событий, ведущей к краху. Каждый винтик в безупречно отлаженном механизме военного аппарата Кхаэрльмар, должен служить идеально. Лэнк Сафинель, менкграит и двоюродный брат маленькой госпожи по линии матери, на каждом собрании солдат повторял, что успех любого сражения зависит от каждого отдельно взятого воина и у Джесса не было причин не верить в эти слова, особенно смазанные таким количеством отборного мата.              Он оглянулся и посмотрел на Владыку Кхаэрльмар, умиротворённо улыбавшегося кузине, и вогнал в гроб своих сомнений последний гвоздь — если господин Корвейлир уверен и спокоен, то кому-то вроде Джесса тем более не стоит тревожить разум беспочвенными предположениями.              Менксаиру удалось отвесить приличную шутку, которую Джесс пропустил мимо ушей, и Кордалейн негромко рассмеялась, вырвав Кхаэрльмареля из пучины раздумий, а рядом кто-то гневно фыркнул. Повернув голову и опустив её низко до боли в шее, он осознал, что уже с минуту нарезал круги по Саду, плечом к плечу с Алькхайн Шихадарк. Безупречно красивое, без намёка на недостатки личико подёрнулось тоскливой тенью. Тонкие руки она сложила на груди, кончиками пальцев вылавливая и подёргивая пряди пушистых волос, выкрашенных в голубой, подобно её матери.              Поймав взгляд Джесса, направленный прямо на неё, Алькхайн раздражённо и вопросительно дёрнула острым подбородком, недовольно сверкнув ярко-голубыми глазами. Он пожал плечами, отвернулся, но терпения хватило ненадолго, особенно учитывая, что разъярённое сопение прямо под ухом никак не сходило на нет. Джесс вновь пристально и чуть осуждающе посмотрел на Алькхайн, приподняв бровь.              — Тебе есть, что сказать? — ядовито прошипела она.              — Если вы хотите, я попрошу госпожу пойти со мной в другое место и оставить вас с братом в покое, — понизив голос пояснил Джесс.              Ему вовсе не улыбалось и дальше задыхаться от ощутимых волн гнева и ревности, исходящих от Алькхайн и преобразованных в горячие вспышки Света, как не хотелось углубляться в причины их появления, да и маленькая госпожа будет только рада отделаться от своего несостоявшегося жениха. Не так давно она всё-таки пересказала, каким придурком был Менксаир в прошлую встречу, заставив его призирать Шихадарка ещё больше. Джесс не выносил нерешительности даже от себя, а уж от тех, кто мог повлиять на комфорт Кордалейн и подавно. И вообще, этот напыщенный морской кретин для неё слишком взрослый! На три с лишним года старше, даже больше, чем Джесс, воспринимающий госпожу ребёнком! С тем же успехом к ней мог липнуть Рейдалар, раз уж ему так нравится трогать Кхаэрльмаров, Корвейлира с женой в частности, за задницы.              — Нет! — почти испуганно ответила Алькхайн, но быстро исправилась. — То есть я не хочу. Не надо.              Это ещё что за эмоции?              — Как скажите, госпожа Шихадарк, — он пожал плечами, одно из которых тут же вспыхнуло болью. — Я лишь хочу сделать ваше пребывание в нашем господстве приятнее.              — И много ты можешь сделать? — она холодно усмехнулась, торопливо компенсируя яркий протест. — Ты абсолютно мне бесполезен, если конечно, ты не в силах утащить куда-нибудь моего братца. Ещё хоть раз расскажет анекдот про рыбу и Свет, и я его убью!              — Боюсь, я не вправе, госпожа Шихадарк, — Джесс приподнял вторую бровь, давя в себе противную понимающую улыбку.              Если Алькхайн Шихадарк не была недовольна присутствием столь избыточно и показательно ненавидимой ею Кордалейн Кхаэрльмар, а бесилась именно из-за Менксаира, то всё становилось и запутанно, и кристально ясно одновременно. Что если всё это время она старательно липла вовсе не к брату? Что если это дёрганье за косички маленькой госпожи несло стереотипно прозаический смысл? Джесс закусил губу, стоически борясь с самодовольной рожей, готовой в любой момент сменить его вежливое выражение лица.              — Ещё что-нибудь? — кривясь от раздражения и ловя его всё ещё направленный ей в лицо взгляд, Алькхайн едко улыбнулась, сделав голос приторно сладким, а интонацию тошнотворно покровительственной. — Чем светлая госпожа может помочь столь самоуверенному пустому месту?              — Всегда хотел спросить, — Джесс проигнорировал оскорбление и вспомнил самую идиотскую байку, намеренно выводя собеседницу из себя. Если она прикажет его выпороть, то ему не придётся работать ещё пару дней. — Правда ли, что ваш флагманский водяной город плавает так успешно, потому что его тянет за собой гигантский краб, в которого обратился первый Шихадарк?              — Дерьмо вроде тебя плавает, а корабли ходят, — ядовито поправила Алькхайн, сделав свою гадливую улыбочку ещё шире. — Отвечая на твой вопрос — правда. Мы кормим дедулю надоедливыми рабами каждое утро.              Джесс удовлетворённо хмыкнул и отвернулся, оставив госпожу наслаждаться полным отсутствием ожидаемой ею реакции с его стороны. Ему нравилось ощущать торжество, когда от его глаз не укрывалась чья-то грязная тайна. Быть может, став старше, он вовсе сможет быть полезным господству, заняв должность шпиона. Отвратительная и подлая на первый взгляд работа, в действительности была важнее, чем то, что мог сделать любой простой служака за всю свою жизнь. Ему до тошноты хотелось не быть в центре внимания, но одновременно с этим получать признание и уважение господ.              — Джесс!              Оклик донёсся со спины, заставив его вздрогнуть и столкнуться с унылой реальностью, покинув сладкие, едва обретённые вновь грёзы. Он остановился, пропустив Алькхайн далеко вперёд, и оглянулся, ища глазами того, кому так не кстати понадобился. Зубы сводило от перспективы снова подниматься по сотням ступенек или неподвижно стоять по стойке смирно, выслушивая очередную пламенную речь менкграита Сафинеля, который при всём к нему заслуженном уважении, был напрочь лишён дара лаконично и цензурно излагать свои мысли.              Его глазам предстал Адек Йеленнель, выглядевший не лучше самого Джесса. Впервые вынужденный напрягать свою задницу по максимуму, парнишка едва справлялся со своей работой, то и дело перекладывая часть задач на более опытных сослуживцев, что неимоверно бесило — отказывать было нельзя, иначе от кривых рук этого оболтуса пострадает продуктивность всего дела.              — Господин… хочет тебя видеть! — прислонившись к стене, Адек тяжело дышал, чередуя слова с судорожными вдохами и растирая бедро, явно угрожающее свестись судорогой в любую секунду. — Прямо… сейчас!              Джесс оглянулся на Корвейлира, ожидая, что Владыка хочет узнать содержание беседы дочери и Менксаира, но тот смотрел в сторону, увлечённо слушая Равантт и не проявляя никакого интереса к скромной персоне внука.              — Какой господин? — он пытливо загляну в покрасневшие карие глаза Йеленнеля, явно уже узревшие Первый Свет. — Где он ждёт?              — Господин Карлайд, — судорожно выдохнул Адек и зажмурился от боли, по всей видимости проиграв бой с собственными перенапряжёнными мышцами. Сползая на пол он бросил на Джесса красноречивый взгляд, умоляющий никому не говорить о таком позоре. — В своих покоях!              Кивнув и собравшись с силами, Джесс торопливо направился к господину, но так и не сумел заставить себя перейти на ставший уже привычным бег. Сердце выпрыгивало из груди, трепетало от грядущей встречи с отцом, такой редкой и долгожданной, однако разум подсказывал, спуская с небес на землю, что его не ждёт ничего, кроме новых поручений. Карлайд Кхаэрльмар был внимателен и нежен, но не мог позволить себе просто поболтать с одним из рабов ради развлечения. Только не в такой суматохе. Только не сейчас.              В отличие от покоев большинства господ, в этих не было ни педантичного всепоглощающего порядка, наведённого слугами, ни излишне дорогих украшений. Стол в кабинете завалило с горкой, но не столько бумагами и отчётами, сколько будто бы бесполезными безделушками, смахивающими на простой мусор, и причудливыми фигурками из кхаэрль-металла. Последние привлекали внимание Джесса ещё с глубокого детства — никакой, даже самый искусный кузнец не смог бы выковать или выплавить ничего подобного. Каждый край, поблёскивающий в свете ламп, выглядел столь абсолютно гладким, что следы от пальцев кричаще выделялись, а пыль не оседала, а скатывалась. Каждое изделие больше напоминало внезапно застывшую ртуть, готовую в любой момент вернуться в жидкую форму, по первому зову своего создателя.              У него в комнатке, на полке, стояла такая штука в виде морского крокодила. Карлайд ожидал его не в одиночестве, а в компании малышки Эдаркхатт, которая неразборчиво мяукала что-то на одном ей понятном детском языке, вертя в ручках фигурку какого-то зверька. Смотреть на госпожу-сестру и так было почти физически больно, а теперь, боясь увидеть такого же водного монстра, он и вовсе старался пялиться в сторону, но проигрывал и соскальзывал обратно.              Каждый день Джесс убеждал себя, что глупо изводить себя завистью и тоской по причине, которую не изменить, но встречаясь со своей улучшенной версией, со своей заменой, он разбивался о собственные непозволительные эмоции с той же болью, которая настигла бы его, вздумай он спрыгнуть с одного из мостиков в отсеке Иллы.              Он сумел отвести взгляд только поклонившись с перебором низко, а затем принялся изучать узоры на стенах. Карлайд недоумённо вскинул брови, но прежде, чем он сумел разобраться в причине странного поведения сына, Эдаркхатт его отвлекла, уронив игрушку на пол с громким обиженным писком, вынудив Карлайда приманить фигурку обратно силой Света. Впервые малявка сделала для Джесса что-то хорошее. Ему напрочь не хотелось вдаваться в свои переживания прямо при их катализаторе.              Быть может, не всё так плохо? Может однажды, много лет спустя ему удастся полюбить её также, как и маленькую госпожу Кордалейн, и Эдаркхатт принесёт в его жизнь столько же радости? В самом деле, вдруг узнав сестру получше, когда она станет полноценной личностью, он не сможет больше на неё злиться? Кордалейн же тоже бесила его в детстве, подставляя перед старшими и обзывая…              — Садись, — мягко приказал Карлайд, кивнув на кресло у газового камина — в отличие от тех, что использовал Старый мир, в этом тепло уходило не в небо, а в систему обогрева, — а следом переместился на соседствующий с креслом диванчик, прихватив с собой болтающую ножками дочь. — Мне не нравится то, о чём мы будем говорить, но матушка спустит с меня шкуру, если я и дальше буду увиливать.              Джесс покорно сел на указанное место, готовясь слушать что-нибудь неприятное. Разговор, спровоцированный Аксартдхатт не мог быть о светлом, чистом и лёгком.              — Тебя произведут в менкграиты, сразу после того, как Дхаскар Майлакх покинет Найитгхор, — прикрыв бесцветные глаза и сглотнув, на одном выдохе произнёс Карлайд. — Боюсь у тебя нет возможности отказаться.              В мозгу щёлкнуло и Эдаркхатт мгновенно стала неважной.              — Отказаться?! — Джесс ошеломлённо замер, глупо улыбаясь. Он был уверен, что этой чести придётся, выбиваясь из сил, ждать ещё долгие месяцы, если не годы, а не жалкий десяток дней. — Простите, но я не понимаю, как можно от такого отказаться!              — У меня создаётся впечатление, что ты недостаточно хорошо знаком с деталями этой процедуры, — Карлайд нахмурился, с тенью раздражения оторвав требовательную ручку дочери от ворота рубашки и отсадив её с коленей на пушистый ковёр. — Половина претендентов умирает, Джесс!              — Но ведь у тех, кто рождён от Света шансов намного больше! — он упорно гнул свою линию, не желая и слушать о рисках. В Книге чётко говорилось, что Свет не приживётся лишь в слабом теле грешного раба, и если второй пункт был религиозным бредом, то первый звучал убедительно. Джесс не сомневался, что его тело нельзя назвать слабым. — В два раза больше!              — Раз уж мы затронули вопрос наследственности, то вынужден напомнить, что именно убило твою мать, — устало растирая виски негромко уронил Карлайд и удар пришёлся точно в цель.              Джесс замолк, чувствуя эфемерный холод продравший спину и затылок изнутри черепа. Мама. Мёртвая. Он этого не помнил, не мог помнить, ведь ему было чуть больше года, когда она умерла, но воображение услужливо дорисовало высокую, выше Карлайда, выше Аксартдхатт, красивую женщину, жаждущую признания господ так же, как и он. Ей было вовсе необязательно становиться менкграитом, но Талисса всё равно попыталась, чувствуя вину за то, что не смогла родить светоносного ребёнка.              В каком-то смысле именно Джесс, бессмысленный, ошибочный и ненужный, её убил, и никакие доводы здравого рассудка не могли это нивелировать. Да, будь он макхи, Талисса бы гарантированно умерла при родах, но тогда это бы хотя бы того стоило, а так…              — Прости, но не в моих правилах умалчивать об опасности, — хмурясь и стыдливо кусая губы при виде его реакции, добавил Карлайд.              — Я понимаю, — Джесс опустил голову, но не изменил мнение, а лишь наполнился тоской. Дерьмо случается и вспоминать о нём больно, но разве его мать не знала, на что шла? Разве будь он на её месте, он бы не поступил точно также с полным пониманием последствий? — Извините.              — Предлагаю закончить этот спор, учитывая, что он ничего не меняет, — откинувшись на спинку диванчика, Карлайд задумчиво уставился в огонь, раскручивая фигурку зверька, без ласт, слава Святым, в нескольких сантиметрах над ладонью. — Мне жаль, что у тебя так мало времени на подготовку, но сейчас нам нужны все рабы, особенно те, кто как ты и сказал, имеют больше шансов пережить обращение.              Джесс кивнул, прекрасно понимая о чём речь. В мирной жизни менкграиты почти ничем не превышали пользу от простых менхи, но как только речь заходила о любом вооружённом конфликте… Сильные, словно Дети Разлома, способные носить практически непробиваемые доспехи и тяжёлое оружие, внимательные, выносливые и быстрые, во всём превосходящие обычного раба, имеющие возможность бесследно срастить перелом за пару десятков дней — идеальные солдаты. И важнее всего было даже не это, а безусловная верность и полное подчинение, ведь менкграит не сможет предать своего господина, даже если очень сильно захочет.              Свет либо есть, либо нет, с ним можно только родиться и его никак не передать взрослому, однако обращение и не наделяло избранного раба собственным Светом, а лишь помещало внутрь него Свет господина, который сохранял над ним свою власть. Свет внутри живого существа можно было как приспособить для ускорения регенерации или усиления органов чувств, так и обратить в карающую длань, что будет раздирать внутренности и жечь кровь, если менкграит посмеет не выполнить приказа или податься на сторону врага. Если господин оказывался достаточно могущественен и тренирован — как Карлайд к примеру — то от наказания, жестокого вплоть до смерти, не спасало даже расстояние. Простые рабы относились к тому или иному господству чисто формально, их можно было обменять или продать соседям, но менкграиты привязывались к дому своих покровителей навсегда. Они становились частью господ, словно новая конечность, подчиняясь столь же безукоризненно, как настоящая рука или нога.              Это было величайшей честью, на которую мог претендовать раб. Пик любой карьеры, высшая милость и признание. Никто из всех, кого знал Джесс ещё не отказался, даже сознавая высокую возможность смерти, медленной и мучительной. Не принять это предложение означало бы расписаться в собственной слабости, грешности и трусости, и до конца жизни нести клеймо позора.              — Не беспокойтесь за меня, господин, — Джесс ободряюще улыбнулся, сознавая, что будущее пугает Карлайда намного больше, чем его самого. — Я со всем справлюсь, раз уж даже госпожа Аксартдхатт в меня верит.              Карлайд слабо рассмеялся и напряжение между ними рассосалось, утянутое в трубы вместе с дымом из камина. На считаные мгновения, Джессу показалось, что он вернулся в детство, когда отец по десятку раз за лунный цикл брал его на прогулки, катал на хортшах, учил держать клинок и арбалет, когда почти каждый второй вечер заглядывал к нему перед сном, рассказывая чарующие истории, случавшиеся с господами прошлого, когда неизменно приглашал на обед, чем вызывал недовольство у матери. В то время, такое тёплое и беззаботное, совсем юный Джесс даже не сознавал того, как ему повезло, с трудом находя отличие между собой и маленькой госпожой.              Если Карлайд Кхаэрльмар был способен так сильно любить менхийского мальчишку, то сложно было сказать, насколько счастливым вырос бы Джесс, родись он господином. Почему судьба поступила с ним столь жестоко? Почему эта треклятая неопределённость, на подобие брошенной монеты, сыграла не в его пользу? Почему у женщин-макхи неизменно и независимо от рабского статуса второго родителя рождались господа, а для мужчин каждое дитя от менхийской женщины — чистая случайность?              Несправедливо. Дхара раздери весь этот мир и его правила, как же несправедливо!              — Ты выглядишь очень уставшим, — заметил Карлайд, погладив Эдаркхатт по угольной курчавой макушке. Джесс удержался от того, чтобы не озвучить в ответ свои соображения, относящиеся к облику отца — тот вечно походил на раба, сутки напролёт таскавшего мешки с горячим картофелем, с синюшными пятнами вокруг глаз, впалыми щеками и следами от ожогов, обновляющимися ежедневно. От Света плавились браслеты и даже одежда, состоящая из пластика по большей части, и всё это добро растекалось по коже, не успевавшей зажить до следующего раза даже при том, что регенерация работала за считанные часы. — Тебе дают достаточно времени на отдых?              — Да, — не моргнув глазом солгал Джесс. От того, что он будет спать на несколько часов больше, самочувствие не улучшится в значительной степени, а вот продуктивность всего дворца может пострадать, как и его эго, когда начнутся подколы и обвинения в злоупотреблении привилегиями. — Вам не стоит об этом переживать.              — Вот как? — произнёс Карлайд с абсолютно такой же интонацией и тенью меж чуть нахмуренный бровей, как у Кордалейн, что не могло не вызывать улыбку. — Ты уверен?              — Абсолютно, мой господин, — как можно честнее отозвался Джесс. Вера и факты не обязаны соседствовать, и Церковь, Света или Старого Бога, это доказывала. — Вам и без меня достаточно поводов для беспокойства.              Карлайд приподнял брови, подозрительно прищурившись и склонил голову набок. Джесс лишь секундой спустя осознал, что сморозил, но было уже поздно — его успели уличить в знании, которого он не должен был иметь.              — Ты догадался сам? — голос отца звучал осторожно и чуть расстроенно, переливаясь свойственной лишь господам усталостью не от обстоятельств, а от самой жизни, и забавным трескучим акцентом.              — Да, — сконфуженно подтвердил Джесс, чувствуя, как последние капли уюта растворяются в воздухе. — Но я не сомневаюсь в вас и в правильности этого решения.              — А стоило бы! — внезапно прорвавшийся на волю гнев заставил Эдаркхатт испуганно замереть, а Джесса вжать голову в плечи. — Всё, что твориться — ни что иное, как чистое безумие! Я ровным счётом не понимаю, зачем заведомо сводить этот идиотский конфликт к войне, даже не пытаясь договориться!              — Разве с Дхаскаром Майлакхом это возможно? — собрав последнюю храбрость, выдавил Джесс, подкрепляя свои слова воспоминаниями обо всём дерьме, что он слышал о Верховном.              — Это возможно с кем угодно, если приложить достаточно усилий, но моим родителям-господам проще пойти протоптанной тропой и устроить бойню! — Карлайд выпрямился, сияя как никогда ярко. — Они бы убили самого Майлакха прямо в его постели, если бы появился хоть малейший шанс, что за него не отомстят! И ради чего? Не чтобы отстоять свои границы или защитится, а ради грёбаного всемирного господства!              Джесс вжался в кресло, впиваясь в подлокотники так, словно лишь это удерживало его от падения в пропасть. Он никогда раньше не видел отца столь разъярённым и бессильным одновременно, никогда до сего дня не слышал от него столь неприкрытого недовольства чужими решениями. Карлайд уже метался по кабинету загнанным зверем.              — Ах, дорогой сын, не затруднит ли тебя воспользоваться своим даром и убить тысячи невинных рабов?! — отчётливо и едко передразнивая Аксартдхатт процедил Карлайд. Фигурки из кхаэрль-металла на столе задрожали, рывками прыгая по деревянной поверхности и меняя свою форму. — Конечно, мне ведь больше нечем заняться! Я ведь не плясал под их дудку последние тридцать лет! Они приказывают, а я делаю и хоть бы раз моё мнение приняли! Что дальше? Мой дорогой наследник, не затруднит ли тебя наклепать ещё с десяток детишек с какой-нибудь белёсой южной выскочкой, которых мы сможем отправить на следующую войну!? Вы все, даже Кханрейлир, полагаете, что они остановятся, но как бы не так! Отец сделает всё то, что так его взбесило в Майлакхе! Единственной армией будет наша, над ухом каждого господина отныне будут дышать наши рабы, и уже мы подстроим очередной гадливый план, чтобы от недовольных не осталось и кучки пепла! Не нравится? А я выслушиваю это каждый клятый день, уже лет десять! Ты ведь не думал, что эта война была развязана вчера?              Джесс уже позорно дрожал от неведомого ранее ужаса, прикрыв голову. Кусочки кхаэрль-металла взметнулись в воздух, лихорадочно и резко то пропарывая его, то замирая. Подаренный отцом клинок в ножнах опасно вибрировал, но он так и не решился отбросить его подальше, смутно опасаясь, что тот вернётся смертоносным бумерангом и воткнётся в плоть.              Волны обжигающего и одновременно с тем ледяного Света становились почти видимыми, а соприкасаясь с кислородом обретали характерную Кхаэрльмарам чёрную накипь, хлопьями разлетавшуюся по комнате. Какие-то бумаги на столике не выдержали напора и начали тлеть.              — Долгие годы им нужен был лишь повод, чтобы реализовать свои треклятые амбиции, как будто любой макхи и так не находится на вершине от рождения! — Карлайд взмахнул рукой в порыве неосознанного гнева и все фигурки, давно потерявшие прежний облик, с грохотом врезались в стену, раскрошив камень и застряв в нём так, будто тот был мягким деревом. — Но нам ведь постоянно всего мало! Нам нужно уткнуться макушкой в небо, а затем и его разгромить, как какую-то преграду! Карраттаки, дхара их раздери, вполне правы, предсказывая Второе Падение, потому что перед первым всё наверняка было точно также!              Казалось яростному монологу не было конца, но он оборвался в тот же миг, когда Эдаркхатт громко взвизгнула, а мгновением позже захлебнулась в жалобных совсем младенческих рыданиях. Видит Первый Свет, если бы крики отца продлились хоть секундой дольше, Джесс бы к ней присоединился!              Вздрогнув и опомнившись, как от отрезвляющей пощёчины, Карлайд замолчал на полуслове, а каждая частичка управляемого им кхаэрль-металла рухнула на пол даже раньше, чем погас его Свет. Господин обессиленно рухнул на диванчик, судорожно провёл обеими руками по лицу, на мгновение задержав у ушей, словно поддаваясь искушению там их и оставить, но пересилил себя и бережно взял дочь на руки, осторожно прижав к груди. Джесс боролся с желанием зажмуриться и начать укачивать себя также, как отец укачивал крошечную госпожу.              — Прости, прости меня, — едва различимый голос перебивался хрипами и сбивчивыми оправданиями, смешивающимися в бессмыслицу, как у ребёнка, чья игра зашла слишком далеко. — Я больше так не буду.              Эдаркхатт медленно, но верно успокаивалась, а Джесс следовал примеру сестры, привыкнув доверять интуиции маленьких детей и их способности различать каждое колебание настроения взрослых. Но одно дело — не трястись, как от весенней лихорадки, а совсем другое отбросить сковывающее тело напряжение, способное дробить кости и выкручивать суставы.              Он вдруг понял, что впервые по-настоящему испугался отца. Впервые осознал, что Карлайд Кхаэрльмар не просто близкий ему мужчина, с которым их разделяли условности и традиции, а кардинально иное, ужасающе опасное существо, лишённое тех черт и ограничений, что определяли жизнь Джесса. Кхаэрльмарель не мог, к примеру, просто взять и убить кого-то, даже если считал, что это будет заслуженно, а Карлайду достаточно было просто захотеть, не вставая с дивана.              Если он мог проделать нечто подобное лишь дав волю накопившимся эмоциям, не сознавая своих действий, почти автоматически их совершая, то что он мог сотворить намеренно? Разве можно даже дышать спокойно рядом с живой бомбой замедленного действия? Каким Джесс был идиотом, полагая, что уж ему-то ничего не угрожает, хотя в любой момент мог оказаться на месте раздробленной стены!              — Мне… Мне очень жаль, мой господин, — медленно ворочая языком, так не вовремя ставшим непослушным высохшим куском мяса, выдавил Джесс. — Я не хотел вас расстраивать, простите!              Как же он ошибался, полагая, что относится к господскому миру даже частично, что может стать для макхи другом или сыном, хотя в реальности походил на ягнёнка, беспечно шатающегося посреди полчища чудовищ Разлома! Совсем недавно он поражался тому, как Кордалейн могла быть столь спокойна рядом с настоящим монстром, но ответ лежал на поверхности — в любом месте, где не было других господ, самым опасным существом была именно она. Чего ей бояться, если одной своей волей, выраженной через приказ или Свет она в силах и в праве убить намного больше народа, чем любой из Детей Разлома или звероподобных чудищ им порождённых? И её за это, как максимум, отругают.              Паника пожирала разум и сердце, раздирая когтями каждую щель и пробираясь в самые потайные уголки сознания. Джесс Кхаэрльмарель думал, что может жить позабыв своё истинное место в этом мире, но действительность огрела его по затылку, напомнив, как он рискует, когда в очередной раз бездумно вставляет шпильку господам. Сколько раз он был на волоске от смерти, сам того не сознавая? Как его не прикончили ещё в возрасте крошечной госпожи, когда он отлил в цветочный горшок или срыгнул на кхеф отцу?              — Ты знаешь язык Старого мира? — глухо прошептал Карлайд. Под безупречно белой кожей кое-где проступили переполненные Светом вены. — Он немного похож на средний.              — В Старом мире было много языков, — пробормотал Джесс, с трудом выигрывая в борьбе против желания прижать колени к груди и спрятаться от всего мира. — Но я не знаком ни с одним. Простите.              — Может однажды перестанешь извиняться? — раздражённо произнёс Карлайд. — В начале за то, что я схожу с ума и ничего не могу с этим сделать, теперь за то, что не знаешь мёртвых языков, которые даже макхи в здравом уме не изучают.              — Прос… — начал Джесс, но быстро прикусил язык. В гудящей голове прояснилось, и он подумал о том, что постоянно извинялся перед господами, в неосознанном желании себя обезопасить. Даже его подсознание догадывалось обо всём раньше него! — Я перестану, мой господин.              — Это не приказ, — мягко сказал Карлайд, но Джесс прекрасно понимал, что любое слово, сказанное макхи, только таковым и было. — В одном из старых языков, на нём говорили наши предки, да и в остальных мне известных, есть одно слово, которого нет ни в одном из существующих ныне.              Джесс опасливо поёжился и вопросительно приподнял брови, вопреки проходящему страху и главному сегодняшнему осознанию, желая услышать продолжение. Ему и в голову раньше не приходило, что некоторые слова могли не только замещаться новыми или кардинально менять значение, но и пропадать вовсе, лишая языки целых понятий.              — Это слово — «человек», — Карлайд осторожно уложил Эдаркхатт рядом с собой, накрыв собственным кхефом, до той поры покоящимся на спинке диванчика. От пережитого стресса малышка попросту уснула, и теперь мирно сопела в богато вышитую декоративную подушку. — Забавно звучит, правда?              — Как будто слоги местами поменяли, — осторожно согласился Джесс, смакуя на губах чужеродные звуки. — Слишком мягкое ещё.              — Мне тоже так кажется, — выдавив слабую утешительную улыбку негромко поддакнул Карлайд. — Оно обозначало и менхи, и макхи, никак не разделяя эти понятия, потому что в Старом мире не было ни господ, ни рабов.              Джесс закусил губу, подумав, что это звучало слишком сказочно для реальности, пусть и потерянной навсегда. Справедливый Старый мир, полный равенства, героев, принцесс и драконов, добрых чудес и невероятных достижений прогресса — как же тоскливо было сознавать, что он никогда не увидит его даже краем глаза! А ведь когда-то жили и те, кто увидел в последний раз.              — А ещё, — продолжил Карлайд, призывно постучав по дивану рядом с собой. — Было слово «бесчеловечность» — что-то недопустимое и чудовищное для любого мыслящего существа, лишившегося всех своих привилегий из-за своего ужасного проступка. И именно бесчеловечностью мы будем заниматься все ближайшие годы.              Джесс послушно пересел, кожей ощущая остаточный удушающий след, сковавший тело господина, однако, когда горячая ладонь коснулась его плеча через ткань рубахи нового наплыва страха не последовало — только тепло и спокойствие, вошедшее в привычку в раннем детстве.              — Но ведь в конечном итоге Новый мир станет лучше? — он осторожно прислонился к отцу, позволив себя приобнять, и на миг взглянул в его лицо, ощутив обычный диссонанс — они с Карлайдом выглядели почти ровесниками. Джесс раскабанел и стал похожим на восемнадцатилетнего, что позволяло врать Илле, а отец в свои тридцать три, ещё не вырос из визуального возраста Джесса. Всего лет через пять Карлайд начнёт казаться младше него. — Разве, когда вы займёте место Корвейлира, вы не сможете исправить его ошибки?              — Мне бы очень этого хотелось, Джесс, но в отличие от отца у меня есть Истинный Свет, — Карлайд тоскливо и доверительно взглянул ему в глаза. — Уэйл не из тех, кто добровольно отречётся от власти, прежде чем перестанет различать, что ему говорят, а потом потерпит неудобства ещё с год. Ему будет лет сто-сто двадцать, а я совсем не уверен, что смогу продержаться так долго.              — Но вы ведь держитесь, почти всегда! — горячо возразил Джесс, не желая признавать, что столь близкий ему «человек» может растерять свою «человечность».              — Это сейчас, — скорбь о собственном неотвратимом будущем легла на безупречное лицо рваной тенью. — А потом я вдруг проснусь и пойму, что не в силах отличить одного раба от другого, что не смогу сдержать Свет в начале во сне, а потом и наяву, а буду каждое утро плеваться жжёной кровью. Затем я начну забывать вкусы или ощущения и больше не смогу сказать, каковы на ощупь мои же волосы, пока не коснусь их вновь, но вскоре и это пропадёт.              Джесс слушал молча. До этой минуты он слишком смутно представлял, что происходит с господами, когда их Свет становится сильнее плоти. Разумеется, он знал, что макхи не свойственна старость в менхийском понимании, что они уходят лишь тогда, когда сама жизнь становится просто невыносима, но он даже и не думал, что именно может довести до фактического, а то и вовсе самого настоящего самоубийства.              — Потом я начну забывать эмоции, — переливчатый голос дрогнул. — Я боюсь даже думать о том, что однажды я не смогу понять, что чувствую к тебе или Йеленне, а вас уже не окажется рядом, чтобы напомнить. Я спрошу у моей малышки, она посмотрит на меня в ужасе и скажет «любовь», а я скорее всего даже не смогу разобрать, что стоит за этим словом, потому что Свет забьёт мне все гормоны.              Джесс похолодел. Судорожно переваривая услышанное мозг разрывался в клочья, отчаянно перебирал слова, которые могли бы выразить всю степень испытываемой жалости, страха и желания поддержать, но так и не находил хоть сколько-нибудь достойного варианта.              — Уэйлу исполнится девяносто лет, и он будет чувствовать себя немногим хуже, чем сейчас, а мне шестьдесят один, но я даже не уверен, что не уйду до того. Я не успею восстановить то, что он сломает, Джесс! — Карлайд рвано вдохнул. — Я даже не доживу до того момента! Ты не представляешь, что такое зов Первого Света! Каждая частичка тела кажется такой лишней, такой тяжёлой и чужой. Чтобы пошевелить пальцем нужно напрячься так, будто решаешь уравнение, но на этом никак не получается сосредоточиться, потому что в голове стучит одна единственная мысль о том, чтобы сбежать от этого хоть на минуту! Освободиться от кандалов из собственной плоти, перестать думать о дыхании, а лучше перестать думать вовсе, потому что осознание, какое дерьмо хочется совершить, пугает слишком сильно. С этим приходится бороться снова и снова, потому что если уйти хоть раз, то с каждым новым будет всё сложнее вернуться! Однажды я уйду на мгновение и этого никто не заметит, но пройдёт совсем немного времени, прежде чем вы все будите вынуждены ждать меня годами, пока моё тело будет разлагаться в каком-нибудь подвале, живое лишь из-за сотни трубок и проводов…              Джесс старался выровнять дыхание, молился о том, чтобы выдавить хоть слово, но страшное новое знание сковало высохшее горло и панически содрогающийся разум. Он сумел лишь придвинуться ближе к отцу и положить голову на его острое плечо, в надежде, что этот жалкий жест хоть немного поможет.              — Я не хочу уходить, — Карлайд дёрнулся, когда висок Джесса коснулся его открытой шеи, также, как и всегда, из страха случайно обжечь. — Я не хочу всех бросать.              Джесс почувствовал, как бескрайнее море стыда поглощает его с головой. Все шестнадцать лет опасения отца были беспочвенными, он ни разу даже ненамеренно не делал ему больно и едва ли сделает в ближайшее время. Нестерпимо хотелось вышвырнуть из головы весь свой так быстро накрученный ужас перед господами, но назойливая мысль о том, что всего пару лет спустя всё может резко измениться по озвученным самим Карлайдом причинам, никак не покидала воспалённое сознание. Однажды он не сможет удержать Свет и все привычки, всё доверие сыграют с ними обоими злую шутку. Он должен научиться держать дистанцию, если не ради себя, то ради отца и маленькой госпожи, которые не переживут самолично нанесённый Джессу вред.              — Вы сможете не уходить до конца войны? — сглотнув липкий ком, умоляюще прошептал Джесс. Он не сумел понять была ли это просьба или вопрос, но чувствовал, что обязан был это сказать, удостовериться, что всё не пойдёт прахом, ощутить утерянную уверенность в том, что дом Кхаэрльмар победит, что у него будет «человек», на которого он сможет положиться в самую трудную минуту.              — Я это обещаю, — серьёзно ответил Карлайд.              — Тогда всё будет в порядке, — Джесс выдавил улыбку, трескающуюся вместе с сухими губами. — Мы выиграем и даже если потом вы больше не сможете бороться, я расскажу Эдаркхатт всё, что вы хотели сделать и исправить.              Он посмотрел на сестру, спокойно посапывающую по другую руку от отца и понял, что больше не сможет её ненавидеть. Джесс Кхаэрльмарель обязан сделать так, чтобы крошечная госпожа выросла и сделала Новый мир почти таким же идеальным, каковым был Старый.              Краснея от усилившегося стыда перед малышкой, он вспомнил свой совсем недавний разговор с Кордалейн, когда дней восемь назад она выдернула его из выматывающей рутины и усадила рядом с собой в Саду, откармливая друга свежими ягодами и пирогом с настоящей карамелью. Туда же пришла и Йеленна с Эдаркхатт на руках и принялась показывать дочери живую зелень, бесплотно пытаясь вынудить её повторять названия деревьев и кустов.              «Тебе никогда не хотелось, чтобы они исчезли?» — сумрачно разглядывая новоприбывших исподлобья, спросила маленькая госпожа, от эмоций подавившись особо массивной клубникой. — «Всем было бы лучше!»              Джесс тогда не на шутку перепугался, но не от кощунства этих слов, а от того, как чётко они совпадали с его собственными мыслями, которые он заталкивал как можно дальше в подсознание, не решаясь произносить их даже в своей голове. Карлайд не забыл бы их обоих, сумел бы больше времени посвящать делам господства, нашёл бы себе жену из господ и закрепил тем столь необходимый в такое трудное время союз с другим домом. Всем было бы лучше.              «Иногда» — смущённо сознался Джесс, нервно разглаживая складки на штанах. — «Но разве так можно говорить, госпожа?»              «Ну я же не в смысле, чтобы умерли!» — раздражённо прошипела Кордалейн. — Просто чтобы эта Йеленна никогда здесь не появлялась! Всего-навсего чтобы их обеих никогда и не было!»              Джесс промолчал, в ужасе осознав, что даже упомянутый маленькой госпожой самый чудовищный вариант «исчезновения», он не раз прокручивал в голове, когда был слишком зол и устал. Всего один раз, но ему действительно захотелось, чтобы в самом начале своей беременности менкграит Йеленна просто упала с лестницы и свернула себе шею. Всем было бы лучше…              А теперь выходило что нет. Лучше стало бы только эгоистичному ублюдку Джессу Кхаэрльмарелю, а весь мир сгорел бы в огне. Как же он ненавидел себя за каждую отвратительную, подлую мысль! Если кому и стоило насмерть упасть с лестницы, то ему!              При всей своей любви к Кордалейн он не мог отрицать тот факт, что как только всё закончиться, она сбежит на самый край мира, исследует его до последнего камня, а затем метнётся на противоположный. Мечтательная маленькая госпожа, которой плевать на традиции и благополучие всех, кого она не знала лично, едва ли всерьёз засядет за исправление отцовских ошибок, скорее наделает кучу новых, не со зла, но по невнимательности. Кордалейн создана чтобы управлять, но не править, она лишь очаровательный вдохновитель, та, кто направит толпу на правильный путь, но сама остановится и отвлечётся на иной два шага спустя. Всегда поможет, но едва ли доведёт дело до конца. Джесс искренне был готов отправиться с ней хоть в Разлом, но если это значило, что все дети Иллы будут обречены жить в тирании и разрухе, он не в праве так поступить.              Да даже не считая этого, лишь Эдаркхатт однажды станет Владыкой их дома, по традиции прямого наследования Кхаэрльмаров. Без неё всё просто развалится ещё раньше, чем закончится короткая менхийская жизнь Джесса!              — Прости меня, — тихий голос отца над самым ухом выдернул его из самых тяжёлых и масштабных размышлений за всю жизнь. — Я не должен был всего этого говорить.              — Я никому не скажу! — поспешно выдохнул Джесс.              — Дело не в этом, дурилка, — тень смеха проступила на лице Карлайда, отзвуком отметившись в его словах. — Плевать, если кто узнает, просто ты слишком… юн, я полагаю, чтобы выслушивать всё дхарье дерьмо, которое во мне копилось вдвое дольше, чем ты живёшь.              Джесс закусил губу, разлизывая небольшую ранку. Он и не думал обижаться на то, что отец вывалил на него всю эту информацию, скорее чувствовал, что ему открыли глаза на очевидную правду.              — А я полагаю, что вы выслушивали вещи и похуже, когда были ещё моложе меня, — благодарно улыбнувшись, вставил Джесс, будучи уверенным в своей правоте. Аксартдхатт могла нести любую отвратительную чушь и при этом даже не быть в плохом расположении духа, и делала это с удовольствием. — Так что, думаю ничего страшного.              — Предположим, я тебе поверю, — отец осторожно убрал руку с его плеча. — Но даже так, я вынужден приказать тебе отдыхать до конца сегодняшнего дня.              — Это несправедливо! — возмутился он, вспомнив, что за сегодня и так не сделал толком ничего полезного, бессмысленным хвостом следуя за маленькой госпожой.              — Как славно, что господин может позволить себе иногда игнорировать несправедливости, — невозмутимо парировал Карлайд. — А рабы не вправе не выполнять приказа.              Надувшись, Джесс поспешил демонстративно отодвинуться и встать. Он терпеть не мог, когда за него заступались там, где не следовало, тем более, что весь этот день и так пошёл хортше под хвост. Сколько времени прошло с начала этого разговора и последовавшего за ним затянувшегося тоскливого молчания? Час или больше?              — Но рабы не обязаны быть рады приказам, — пробубнил он.              — Перечитай Книгу Света, — насмешливо отозвался Карлайд, отчётливо стараясь выглядеть спокойнее, чем был на самом деле. — Глава три, абзац семь, Послание рабам.              — «…И каждый раб в долгу принимать каждый приказ с восторгом и благодарностью, ибо сие единственный путь к обретению души…» — победоносно процитировал Джесс, поражаясь, что эта дрянь всё ещё находилась у него в мозгу спустя два года от последнего посещения храма. — Но слова «радость» там всё ещё отсутствует!              — Я бы поспорил, приведя в пример перевод на высокий язык, в котором восторг и радость одно и тоже, — Карлайд хмыкнул. — Но боюсь я и так достал тебя сильнее тараканов.              — Вы хотите, чтобы я вас оставил? — он взглянул на отца исподлобья, беспокоясь, что вновь сделал что-то не так.              — Я хочу, чтобы ты хоть раз выспался, — примирительно поправил Карлайд. — Мне к слову тоже не помешает.              Джесс кивнул, сухо попрощался и покинул господские покои, ощущая, как виски сдавливает незримым прессом. Один этот разговор с отцом вымотал его сильнее, чем дежурства по шестнадцать часов, лёгкая тошнота и сонливость, к которой он успел привыкнуть, вспыхнули с новой силой. Он старался держать спину прямо и шагать стремительно и быстро, чтобы не привлекать внимания, суетящихся обитателей дворца, жадных до сплетен, но вскоре заметил, что едва передвигает ноги, а подбородок оказался практически лежащим на груди.              Стало холодно. Джесс отчаянно скривился, не желая заболеть в столь важное время, но самоощущение отчётливо подсказывало о приближающейся простуде. Быть может, Карлайд прав, а ему и в самом деле стоило немного передохнуть?              Выкатившись во внутренний дворик, он зажмурился от солнечных лучей, жестоко бьющих по глазам даже сквозь защитные стёкла купола и едва не врезался в накрытую тентом телегу, но отстранился в самый последний момент, за секунду до того, как тяжёлое колесо проехало в считаных миллиметрах от его ноги. Джесс встрепенулся. Слабая угроза для его и без того сомнительного благосостояния вылилась на голову, подобно ведру ледяной воды.              Лишь оторвав глаза от шнуровки на сапогах и оглядевшись, он осознал, что был в куда большей опасности, чем казалось. В тот самый миг до него наконец дошло — вереницу повозок тянули отнюдь не хортши. Массивная, лобастая голова таращилась на него чёрными, блестящими, лишёнными белка и радужки глазами, с расстояния всего лишь какой-то вытянутой руки. Позорно взвизгнув от неожиданности, Джесс отшатнулся, неловко запутавшись в ногах и унизительно плюхнувшись на задницу, прямиком в нанесённую с пустоши пыль. Безгубая пасть растянулась в жутком подобии улыбки, обнажая два ряда крепких грязно-жёлтых клыков. Сквозь шум головокружения, до ушей донёсся лающий потрескивающий звук, который с огромной натяжкой можно было идентифицировать, как смех.              Если мальчишка-гибрид из нижнего города просто пугал, то его сородич по линии папочки внушал животный ужас. Непропорциональная, трёхметровая туша, заботливо обмотанная кем-то, кто не желал впечатлять жителей Найитгхора сильнее минимума, в выцветшие лохмотья, увенчанная длинными, достающими до колен руками, каждый из четырёх пальцев на которых, оканчивался когтем, размером с палец Джесса. Невероятно широкая грудная клетка казалась несуразной, по сравнению с впалым брюхом, которому позавидовали бы господа, а мускулистые ноги изламывались сразу в трёх местах, как у кошек. Но всё-таки хуже всего было именно лицо, отдалённо, но отчётливо напоминающее менхийское, и именно тем и вгоняющее в столь сильный страх.              Вот каким мог бы быть Джесс Кхаэрльмарель, если бы его далёкие предки не вымолили себе место в убежище, если бы не смогли спастись от уродующего влияния Падения и Разломов, если бы потеряли свою «человечность» с концами.              Тяжело и судорожно глотая воздух, он попытался встать, но лапа чудовища издевательски медленно потянулась к нему, норовя не то оцарапать, не то схватить, и Джесс вновь был вынужден рвануться назад, глупо пятясь от надвигающейся угрозы. Внезапно звонкий свист разрезал воздух и тварь отпрянула, сдаваясь под натиском опустившегося на костлявую спину хлыста.              — Работать! — зычно приказал знакомый голос, и Дитя Разлома, разочарованно заворчав и бросив в сторону Джесса ещё одну голодную ухмылку, вновь потянуло за собой тяжёлую телегу. — Кхаэрльмарель, тебя каким хреном вечно заносит туда, куда не надо?! А ну живо свалил!              Лэнк Сафинель, в неизменном сопровождении пустынной вороны, по кличке Мясоедка, раздражённо пнул Джесса под зад, в качестве дополнительной мотивации замахнувшись на него рукоятью хлыста, но всё же соизволил протянуть закованную в перчатку руку помощи, подняв подчинённого за шкирку.              — Весь день сегодня дурачьё лезет! — пожаловался менкграит, подавшись в свою привычную болтливость. — Ладно детям неймётся, но ты-то здоровый лоб! Я в твоём возрасте двух сыновей поднимал, а ты чем маешься?              — Хернёй, сир, — честно сознался Джесс, давя просящуюся наружу улыбку. Близнецы, которыми Сафинель апеллировал к месту и не очень, вообще-то, получились совершенно случайно, сделав с папулей именно то, чего боялся Кхаэрльмарель, а конкретно втянули в брак с дочерью богатого менграита. — Я трутень, нахлебник и вошь на теле господства.              От возмущения Лэнк подавился воздухом и закашлялся, а Мясоедка, невероятно смышлёная, но столь же невероятно сварливая, разразилась гневным карканьем, когда насиженное плечо внезапно затряслось. Джесс мог бы и промолчать из вежливости, или хотя бы изменить свой ответ на что-то более формальное, но сил на то, чтобы выслушивать те же фирменные слова от самого Сафинеля, но в развёрнутом варианте, уже не оставалось.              — Пошёл нахер отсюда! — прочистив горло, менкграит попытался пнуть его ещё раз, но промазал и от того разнервничался ещё хлеще. — Сопля ты помойная, да твоя мать со стыда в гробу как венчик вертится уже года три без перерыва! Вот вечно тебе надо кровь мне портить, да ресурсы господские растрачивать, раньше жрал за троих, теперь за троих же нервы мне треплешь!              — Так точно, сир! — радостно согласился Джесс. — Только у мамы нет гро…              — Да такого бездельника как ты, даже в бордель свечку держать не возьмут, постесняются! — Джесс впечатлился отсутствием привычного количества мата, но вовремя заметил чернявых близнецов, гоняющих мячик под крышей, и нашёл причину. — Чтоб глаза мои тебя не видели!              Сдерживая хихиканье, вызванное знакомыми витиеватыми конструкциями, Джесс примирительно поднял руки и шутливо раскланявшись, вновь вернулся под крышу дворца, торопясь, чтобы в действительности не получить по лицу кулаком или ещё хуже — пятисантиметровыми коготками злобной птицы, старательно чтившей духовное здоровье и равновесие хозяина. Мясоедка мало того, что приносила предметы согласно их названиям, так ещё и запоминала, кто насолил Лэнку, прицельно гадя им на головы.              …И всё-таки, как же хорошо было вновь вернуться в такой родной переполненный руганью рабский быт, после всех этих удушающих разговоров о мировом благополучии!              Он собирался мирно и спокойно вернуться в свою комнатушку и вступить в полное единение с подушкой на ближайшие семь часов, но ноги самостоятельно и не спрашивая разрешения, вынесли его к дверям дворцового лазарета. Исключительно потому, что его подсознание пеклось о том, чтобы он не изошёл соплями в самый неудачный момент, убедил себя Джесс. И уж точно не потому что…              — Илла! — прежде чем окликнуть рабыню, он старательно выбил с ткани штанов пыль и вытер пот со лба, приняв как можно более благопристойный облик.              Он не смог бы нарушить данное ей обещание, даже если бы захотел — это было не в его правилах. К тому же, вправляя ему очередной «тренировочный» вывих, тучная старуха-менграит, заведовавшая лазаретом, настоятельно выпытывала у него имена всех знакомых толковых девиц и сетовала на нехватку персонала своим напрочь прокуренным голосом. Джесс тогда ещё не понял, что к чему, а потому сильно удивился, откуда так резко взяться этой нехватке, но воспользовался ситуацией и выбил любовнице место среди младших лекарей, не без помощи забитой до верху коробочки табака, врученной заведующей «в подарок».              — Если ты пришёл строить мне свои господские глазки… — возмущённо начала Илла, удивительно красивая в кожаном фартуке со следами крови и гноя.              — Меня ужасно лихорадит, — невозмутимо приукрасив правду, Джесс вальяжно расселся на бортике пустующей койки. — Я бы хотел получить лекарство.              Илла недоверчиво прищурила глаза, но решительно кивнула и развернулась, направившись в складское помещение, очаровательно покачивая широкими бёдрами. Несмотря на все её старания, Джесс успел разглядеть тень придушенной улыбки на пухлых губах, и благодаря этому не испытывал никаких угрызений совести.              Ожидая возвращения Иллы, он встал, медленно прогуливаясь меж рядов коек, и принялся скучающе разглядывать зал, борясь с сонливостью и наблюдая за работой лекарей и поведением больных. Больше всего его позабавил парнишка с наполовину зажившими следами от зубов хортши прямо на заду, выставленном на всеобщее обозрение.              Здесь пахло травами, спиртом и сладковатой гнильцой. В отличие от убогой больницы в нижнем городе, в дворцовом были даже отдельные залы для мужчин и женщин, да к тому же каждый вечер проводилась уборка — редкие условия, вызывающие зависть среди простых рабов, вынужденных раздеваться до гола ради ежегодного осмотра, пока в полуметре от них рвало кровью какого-нибудь бедолагу, а в нос настойчиво лезла вонь от гангрены другого соседа. Разумеется, это не сравниться с тем, как лечились те, кому хватало денег нанять личного врача, но уже что-то.              Джесс послал приветливую улыбку знакомой молоденькой лекарше — Лисси, кажется, дочке менграита с фамильным именем, с которой вместе учился счёту пару лет назад, —издевательски хихикнул перед лицом своего партнёра по утреннему спаррингу, вынужденного вправлять челюсть, и остановился у загороженного развешанными простынями места, затылком чувствуя странный холодок от неуместности и тревожного вида этой конструкции. Медленно, почти инстинктивно, он протянул руку, сдвинув в сторону серую ткань, и заглянул внутрь, с трудом отдавая себе отчёт, зачем он вообще это делает и лезет, куда не звали.              Обнаруженное тщедушное тело казалось бы мёртвым, если бы не слабо и равно вздымающаяся и опускающаяся грудь. Шею обвивали мокрые от мазей и сукровицы бинты, в рот уходила тонкая трубка, призванная облегчить и обезопасить дыхание, а в сероватом, бескровном лице с трудом угадывались черты менграита Джо.              Джесс смотрел на него словно заворожённый, но потревоженный бедняга не открыл глаз и едва ли шевельнулся. Казалось, он мог бы простоять так с вечность, но мягкая рука легла на плечо, заставив вздрогнуть от неожиданности и прийти в себя, а затем ловко вернула занавеску на место.              — Тебе нельзя туда лезть, — напомнила Илла, вложив ему в руки несколько крошечных склянок, закупоренных пробками, и будто невзначай задержав свои ладони поверх его.              — Он ведь очнётся? — вся недавняя весёлость испарилась, оставив после себя тошнотворный шлейф тяжёлых воспоминаний, каждое из которых было так или иначе связано с господами. Не мог же Карлайд спасти менграита Джо зазря?              — Только Первому Свету известно, а я от него далековато, — Илла пожала плечами, неуверенно хмурясь. — Будь так любезен, передай господину, что его Свет достаточно горячий, чтобы плоть не прижигалась, а плавилась. Говорят, пришлось разрезать ему трахею по новой, а иначе бы задохнулся.              — Мне жаль, — Джесс нахмурился, отчего-то всерьёз чувствуя себя виноватым, будто он лично должен был остановить отца, пустившись в нравоучения о том, что нельзя склеивать между собой дыхательные пути и артерии, словно это нагретый пластик.              — Тебе не за что извиняться, Джесси, — Илла покачала головой и коснулась его локтя. — Это было просто брюзжание старой уставшей бабы.              — Ты не старая, — привычно напомнил Джесс. Илла кисло усмехнулась.              Ему невыносимо хотелось прижаться к ней в надежде вновь найти выжатое из него этим чудовищным днём тепло, хотелось хоть на минуту забыться и не думать о войне, о своём месте в этом мире и о том, как он жаждал заснуть, а проснуться годы спустя, когда всё будет кончено. Джесс копался в своих мозгах в поисках слов, которыми бы мог поделиться с ней своей тоской, но находил лишь огромный плакат, в котором говорилось о чрезвычайной секретности его знаний.              — Что-то случилось? — Илла встревоженно заглянула ему в лицо. — Не говори мне, что ты и вправду болен.              — Я не… — Джесс прикусил язык и задумался, поняв, что такими темпами будет мямлить до тех пор, пока не наступит Второе Падение. — Да, кое-что.              — И мне нельзя об этом рассказывать, — констатировала Илла, с грустной улыбкой. Он молча кивнул, осознавая, что окончательно сдаётся под напором эмоций. Что за жизнь такая, если нельзя поделиться переживаниями даже с любимой женщиной? Хотелось плакать так, как будто трагедия уже произошла. — Джесси?              Она сдвинула округлые брови. Молодец, Кхаэрльмарель! Ещё один «человек» расстроен из-за тебя!              — У тебя есть минутка? — Джесс постарался говорить ровно, но получалось погано.              — Будет, — Илла решительно поджала губы, скрестив руки под грудью. Едва ли сейчас нашёлся бы самоубийца, посмевший отказать ей в законном перерыве. — Я приду к тебе через четверть часа.              Джесс судорожно кивнул. Он не помнил, как ушёл из лазарета, как добрался до комнаты, как миновал коридоры и встречал ли кого-то на своём пути, очнувшись лишь тогда, когда в дверь постучали, и обнаружил себя забившимся в угол, обмораживая задницу о ледяной пол. Торопливо и, пожалуй, слишком небрежно утерев лицо от предательских дорожек слёз, он поднялся на негнущиеся ноги и открыл дверь.              — Спасибо, — невозможно было одним словом выразить всю благодарность, которую он испытывал к этой женщине за одно только её присутствие в его жизни, но попробовать стоило.              Илла — уже без замызганного фартука — ловко захлопнула тяжёлую дверцу пяткой, и обвила его шею руками, впившись в губы нежным поцелуем, но только после того, как он сам коснулся её лица. Горячий язык нарисовал замысловатую фигурку, осторожно обходя растревоженные ранее ранки, скользнул по уголку рта и мазнул по щеке, когда он склонился, чтобы поцеловать её в плечо. Привычно развязав шнуровку простого платья, Джесс собирался опуститься чуть ниже, но Илла отстранилась, строго глядя ему в глаза.              — Я согласна быть твоей жилеткой для слёз и секса, но одновременно — увольте.              — Тебе показалось, — оправдание вышло фантастически жалким.              — Ой ли? — вот в такие моменты он и чувствовал себя её четвёртым ребёнком.              — Я просто не хочу сейчас… оставаться одному, — глядя на неё, Джесс видел себя побитым щенком. Он разочаровывал всех вокруг снова и снова, и даже не мог оставить их единственную точку соприкосновения без клейма позорной слабости. — Понимаешь?              Илла задумчиво облизала губы, заметно колеблясь, но всё же кивнула, сопроводив согласие сочувствующей улыбкой и шутливо трагическим вздохом. Кокетливо подтолкнув его в сторону кровати пальцем, она ловко распустила собранные в пучок волосы, а мгновением спустя взялась на ремень его штанов.              — Стой, — Джесс чувствовал, что окончательно теряет последние очки уважения и привязанности в её глазах, но от мысли, что ему придётся трахаться, то и дело отвлекаясь на мысли о смерти тысяч рабов, становилось дурно. Такие вещи нельзя смешивать, если не хочешь поехать крышей, как Аксартдхатт. — Ты можешь… Просто побыть рядом?              Илла растерянно моргнула, всё ещё по-дурацки долго придерживая его за пояс. Ещё немного, и она уйдёт. На этот раз навсегда. Какая нормальная рабыня хоть заговорит с тем, кто выдернул её с работы, лишив части прибыли, раздразнил, а затем оставил неудовлетворённой, без всякой веской на то причины?              — Я останусь настолько, насколько смогу, — удивление от её слов задавило несмелую радость. — Это будет интересно.              — Почему? — почти автоматически спросил Джесс, плюхнувшись на кровать.              Морской крокодил смотрел на него с осуждением, а он не хотел думать о том, как на морского крокодила смотрела Илла, пришедшая к любовнику, а обнаружившая ребёнка, приходящего в восторг от созданий, которых он никогда не увидит.              — Никогда не ложилась в постель с мужчиной просто так, — Илла пожала плечами, не глядя ему в глаза. — А штаны всё-таки сними, не хватало ещё простынь изгадить.              Джесс застыл, обдумывая услышанное. Последние десять с лишним лет, она была замужем за, как он знал, редким ублюдком, но неужели за все эти годы, она ни разу не засыпала быстро и спокойно, даже после тяжёлых смен? Даже когда весь день таскала на себе новорожденных малышей, не имея возможности их оставить хоть с кем-то, а потом возвращалась в свою крошечную комнатку с единственной кроватью и пьяным скотом?              — Не говори мне, что ты спишь в грязных штанах, Джесс Кхаэрльмарель, — деланно ужаснулась Илла, не то истолковав его молчание по-своему, не то намеренно сглаживая неприятную тему.              Ладно. Им обоим будет лучше об этом не говорить.              — Илла, — он послушно стащил одежду, откидываясь на подушку. — Ты думала о том, к чему мы готовимся? Не только про праздник.              Она нахмурилась, словно разрываясь между опасной правдой и должной ложью, а затем сухо кивнула и забралась к нему, накрыв Джесса одеялом. Странное взаимопонимание без слов легло на них вторым покрывалом, сплетая два вымотанных разума воедино, а порхающие по груди пальцы разглаживали складки и на ткани, и на лбу. Илле не требовалось ничего объяснять.              — Я не хочу, чтобы он возвращался, да простят меня Святые, но пусть умрёт во имя господства. Это лучшее, что он сумеет за жизнь, — тихий преисполненный тоски голос над самым ухом, сменился жаром от резкого почти гневного выдоха. Илла обняла его сбоку, положив голову на плечо. — Но я буду молиться за тебя, Джесси, каждый клятый день.              Он закрыл глаза, из последних сил борясь со сном. Джесс должен был сказать ей много важных вещей, должен был заверить, что не осуждает, что это нормально — желать смерти кому-то, кто тебя мучает, тем более, смерти не от своих рук, а во имя высшей цели, в героическом ключе. Илла заслуживала большего, чем дал ей этот ублюдок, чем мог дать Джесс. Пусть этот бесполезный день закончиться облегчением, хоть для кого-то!              — Ты знаешь, что такое «человек»?