Глава III — Джесс.

      Джесс часами сверлил взглядом стену, неосознанно обдирая ногтями корку с одного из неглубоких порезов на предплечье и покачиваясь из стороны в сторону, пока пальцы не увязали в оголённом мясе, намокая и слипаясь от крови, но боль, столь необходимая тогда чтобы проснуться, так и не следовала. Многочисленные настойки и зелья, которые в него заботливо вливали лекари, делали своё дело, туманя рассудок и не позволяя покинуть лазарет раньше, чем его обязали. Терпение кончилось быстрее, чем вышел срок его своеобразного заключения, потому Джесс довольно быстро приноровился прятать лекарства по всем углам и щелям, до каких мог дотянуться. Оставалось только дождаться, когда закончится действие той дряни, что в него попали раньше.              Он почти не помнил ничего из ожесточённого боя, отгремевшего дни назад, но страх и реки крови, стоявшие перед глазами, стоило их закрыть, будто бы въелись под кожу и стали полноценной частью Джесса, как рука или родинки. Металлический запах чудился повсюду, каждое резкое движение на периферии зрения заставляло дёргаться и дрожать ещё многие минуты, тратя неприличное количество времени на восстановления спокойствия, а сон перестал быть отдушиной от дневного напряжения, наполнившись бесконечным кошмаром, вынуждавшим даже сквозь морок лекарств вскакивать с постели и забиваться в угол, сжимая подаренный отцом кинжал и направляя его в темноту, где пряталось что-то… Нет, не чудовище. Скорее память. Джесс больше не чувствовал себя собой, будто бы превратившись в призрачный отзвук минувшей трагедии, и чем трезвее он становился, тем больше понимал, что винить в этом эффект препаратов бессмысленно. Это чувство не уйдёт, не испариться и не отступит. Оно теперь и было самим Джессом, а он в свою очередь был единственным, кто выжил из сотен людей, оказавшихся в том зале, и каждый раб во дворце это знал. Он стал ходячим напоминанием об отгремевшем ужасе не только для себя, но и для всех, чьи близкие или знакомые оказались размазаны по полу и стенам тонким слоем кровавой слизи, которую по слухам, бродившим по лазарету так и не удалось оттереть до конца.              Джесс медленно сел, спустил с жесткой койки босые ноги и тяжело вздохнул, набираясь сил, чтобы встать. В лазарете стояла удушающая тишина, несмотря на разгар утра. Лечить было особо некого. Ничего сверх нормы. Зря старуха-заведующая нанимала новых девиц.              Из тех воинов, кого подлое нападение застало в коридорах толком никто и не погиб — слишком уж хорошо они знали дворец, с лёгкостью загоняя рассыпавшихся врагов в тупики и путая в лабиринте высокого города, намеренно выдавив самые большие отряды к заранее открытым посыльными мальчишками стойлам голодных хортшей, а оставшихся перебив за считанный час. Говорят, с десяток солдат Майлакхов даже сбросили в шахту подъёмника, и если те не погибли от падения, то стали добычей трудящихся внизу Детей Разлома, оказавшихся очень довольными таким подарком судьбы. Ещё с дюжину храбрецов, решивших напасть на господскую кухню утопили в огромном чане с раскалённым маслом, где обычно жарили туши быков и забили тяжёлой посудой так, что половину снастей для готовки пришлось заменить. Рабы справились на отлично и если бы только не давка на пиру, если бы понятная уже цель Майлакхов убить господ… Если бы Джесс Кхаэрльмарель не увернулся от стрелы. Потерь бы не было вовсе.              Судорожно сглотнув и расправив плечи Джесс уже почти привычно отогнал дурные мысли, пожиравшие разум, после чего поднялся, опираясь на прикроватную тумбочку. Он до последнего был уверен, что не получил никаких серьёзных травм, отделавшись лишь шоком, но лекари говорили, что в том была вина адреналина — в действительности он переломал четыре ребра, вывернул плечо, едва не схлопотал заражение крови от укусов на шее, да к тому же во время своего триумфального падения с лестницы пусть и не глубоко, но всё же напоролся на нож брюхом, сам того не заметив. Довершала картину россыпь деревянных заноз от стола, покрывавших лицо и голову с левой стороны равномерным слоем.              Он бы согласился удвоить все свои травмы, если бы это спасло ещё хоть одну жизнь. Он бы согласился поймать ту стрелу черепом, если бы — когда бы — это спасло сотни жизней.              Пошатываясь и продолжая держаться то за стену, то за изголовье койки, Джесс медленно одевался, скрипя зубами от долгожданной боли, когда пришлось поднимать руки, дабы втиснуться в рубаху. Пояс на штанах он был вынужден оставить распахнутым — тот не сходился из-за бинтов. На то, чтобы криво-косо завязать шнуровку сапог ушло не меньше четверти часа. Слабость не отступала, а только усиливалась, но он был не намерен дальше оставаться среди с горя перепивших спирта вояк и схлопотавших лихорадку на нервной почве стариков. Джессу упорно казалось, будто бы все в лазарете пялятся на только на него и винят в произошедшем. Что они знают о его роли, пусть и не говорят.              Почему выжил этот бесполезный мальчишка Кхаэрльмарель? Почему не достойный менкграит Лэнк Сафинель, почему не Йеленна, почему не беззащитные дети и жёны менграитов, которых позвали на пир по традиции?              Джессу хотелось удавиться. Уже давно он понял, что настоящие обстоятельства гибели сотен рабов оказались засекречены, а всему господству скормили легенду о зверствах Майлакхов и бомбе. Зал, ныне запертый и недоступный ни для кого, убирали безъязыкие. Джесс тоже молчал, будто стал одним из них, хотя никто напрямую не запрещал ему говорить. Никто, кроме его собственного страха перед тысячами скорбящих. Они бы растерзали его. Они растерзают, когда, а не если узнают.              — Ты должен быть в постели, — строгий, но преисполненный заботой голос, настиг его, когда он шаркал по проходу меж коек, с твёрдым намереньем завалиться к себе в комнатку и выпить припасённую когда-то бутыль разбавленного водой спирта. А потом ещё одну и ещё, пока его органы не откажут. — Джесси, ну ради всех Святых…              Он остановился и обернулся. Печальное, но всё ещё красивое до безумия лицо Иллы вызвало новую волну вины и самобичевания. Её муж был среди тех, кто защищал проход в нижний город, рискуя жизнью, оказался среди героев и сейчас купался в премиальной получке, соответствующей новому офицерскому статусу. Интересно, произведут ли его в менграиты или менкграиты? Мест на эти должности освободилось изрядно.              — Я хочу домой, — прошептал Джесс, отвернувшись и продолжив своё движение, пусть и с той же жалкой скоростью черепахи.              — Я понимаю, но надо же завершить лечение, — мягко, но настойчиво произнесла Илла, нагнав его без малейшего труда и положив ладонь на здоровое плечо. — Какой с тебя больного толк господам?              И всё-таки она знала его лучше всех. Иногда это даже раздражало.              — Я должен поговорить с отцом, — соврал он, остановившись и тяжело вздохнув.              — Господин Карлайд никого не принимает, — Илла отступила, облизнула сухие губы и печально поглядела на него исподлобья. — Даже других господ. Джесси, если ты им понадобишься, тебя призовут, а до того вернись на место и ляг, пока швы не разошлись.              Джесс закусил губу и нерешительно замялся, всё ещё чувствуя невыносимое желание спрятаться в самом дальнем углу дворца и не высовывать носа, пока не сможет приносить пользу вновь или пока не решиться свести счёты с жизнью. Обведя глазами помещение лазарета, в поисках подходящей темы, на которую можно перескочить с обсуждения его самочувствия, он наткнулся на пустующую койку, ранее загороженную простынями.              — Менграита Джо уже выписали? — прищурившись, уточнил Джесс, решив использовать это в качестве аргумента, для своего освобождения, но Илла отчего-то стушевалась и долго молчала, расправляя несуществующие складки на фартуке.              — Прости, милый, но он умер, — негромко произнесла она, спрятав глаза в полу.              — Что? — выдавил Джесс, не в силах поверить в услышанное, ставшее последней каплей в его и без того переполненном кубке с убогим подобием душевного равновесия.              — Должно быть рана открылась, и бедняжка захлебнулся собственной кровью, — взяв его за руку в жесте тихой поддержки, она склонила голову набок, сведя брови над переносицей. Илла выглядела столь виноватой, будто бы лично убила менграита Джо во время обеда. — Когда… напали солдаты Майлакхов всем стало не до него, надо было баррикадировать двери, и мы… не заметили.              Джесс опустился на ближайшую свободную постель, чувствуя себя совершенно опустошённым и оглушённым. Ещё совсем недавно они с отцом держали живого человека на руках, делали всё, чтобы его спасти, а теперь он был мёртв, несмотря на столь крепкую надежду на спасение. Если даже Карлайд — макхи с самым ярким Светом на севере, самый могущественный из господ, — не сумел спасти Джо, также, как не уберёг от смерти и своё дитя, и возлюбленную, то на что могут надеяться простые рабы?              Никто им не поможет. Никакой Свет их не спасёт.              Всё, на что Джесс и остальные могут рассчитывать — это случайность или удача. Господа оказались не всесильны, оружие и выучка были бесполезно против врагов, обладающих несравнимым коварством и численным перевесом, а союзников не осталось. Свет не спасение. Быстрая смерть? Уже ближе.              — Джесси? — Илла склонилась к его лицу, встревоженно заглядывая в глаза.              — Всё хорошо, — выдавил Джесс, вздрогнув и рывком поднявшись на ноги, едва не столкнувшись с ней лбами. — Ты не виновата.              Илла открыла рот, собираясь что-то сказать, но не решилась и промолчала, покачав головой. Кудрявые волосы заколыхались, обдав его едва различимым в больничной вони запахом влажного камня и краски, давно ставшего родным. Джесс вдохнул поглубже, но словно в качестве издёвки фантомный железный привкус крови заполонил нос и рот, вызвав слабый, но ощутимый рвотный позыв. Вместо прекрасного лица Иллы и рядов коек перед глазами встал алый камень с ошмётками мяса.              — Я пойду, — неуверенно произнёс он, кусая губы, и попятился к выходу, сморгнув с ресниц позорную влагу выступивших слёз. — Я зайду к тебе… попозже.              Не дождавшись ответа, Джесс покинул лазарет, торопясь так, как позволяла ноющая боль в боку, головокружение и отдышка. Коридоры встретили его странной, непривычной пустотой, которую не удавалось заполнить суетящимся слугам. Надутые менграиты больше не беседовали посреди прохода, закрывая его своими заплывшими телесами, потому что их останки соскребали из щелей плитки, никто больше не смеялся рабочим шуткам, потому что само понятие смеха умерло вместе с Эдаркхатт, а отсутствие огромного количества гостей — в красном ли, или же в синем — отчего-то теперь ощущалось бросающейся в глаза дырой на теле привычного быта. Дворец затих, словно боясь вернуть схлынувшую беду обратно слишком громкими речами или излишним шевелением, будто она была готовым к охоте хищником, поселившимся в сердце каждого.              Проходя мимо проклятого зала, Джесс старался не смотреть в сторону запертых дверей и не слушать никаких звуков, иррационально опасаясь уловить шёпот сотен мертвецов и увидеть их лишённые век, заполненные ужасом глаза в щелях.              Это глупый страх. Призраков не могли быть сотни. Лишь у пары десятков на момент гибели была душа.              Джесс, прятавший глаза в трещинах потолка, споткнулся о свежую выбоину, оставленную чьей-то секирой, и едва не полетел на пол, но крепкая рука придержала его за больное плечо, причинив несоразмерно больше боли, чем он получил бы от падения. Вскрикнув не столь от этого, сколь от неожиданности, он отпрянул и выхватил отцовский кинжал, готовясь защищаться от незримого врага, наверняка намеренно обескуражившего его прикосновением к вывиху.              — Эй-эй, Кхаэрльмарель, ты совсем двинулся?! — голос Адека Йеленнеля и его преисполненное возмущения и обиды лицо выскочили словно из неоткуда. — Да лучше бы ты на Майлакхов так бросался!              — Прости, — глухо выдавил Джесс, вернув клинок в ножны. Острота сослуживца, одного из немногих его хороших знакомых, кто остался в живых, обожгла лицо хлёсткой пощёчиной. — Чего тебе?              — Госпожа Аксартдхатт желает тебя видеть в Саду, — всё ещё дуясь пробурчал Адек, скрестив руки на груди. Лишь сейчас Джесс заметил, что его кожаный жилет был едва ли не впервые зашнурован по всем правилам, а штаны заправлены в сапоги. Йеленнель будто бы стал выше ростом и взрослее, хотя разумеется не мог вырасти по-настоящему за считанные дни. — Рад, что не пришлось тащить твою тушу из самого лазарета. Всего хорошего.              Развернувшись на пятках, Адек стремительно зашагал по коридору, также, как и Джесс, обходя запертые двери по большой дуге. Несколько долгих секунд он с трудом обрабатывал полученную информацию, выныривая из пузыря отчаянья и кошмара, прорывавшегося из сна в реальность, после чего встряхнулся и быстрым шагом поспешил к Саду, не понимая, что от него может быть нужно госпоже. Вновь преступить к работе? Разумно, учитывая нехватку персонала. Самоубийство откладывалось на неопределённый срок.              Добравшись до первого куста буйной зелени, Джесс замер, не сумев заставить себя пройти дальше в том же темпе. В голову ударила подкреплённая ассоциацией с Садом мысль, которая снедала его на протяжении всех минувших дней, но до сего момента терялась в общем вихре. Что же случилось с Кордалейн? Где она? Почему так и не навестила?              Никто из лекарей, включая Иллу, не сумел дать внятного ответа, а к другим пациентам он приставать с расспросами не решался. Большинство тех, к кому он обращался, пожимали плечами, искренне недоумевая вместе с ним, а старуха-заведующая изрыгнула невнятный поток грязной ругани, клича на головы Майлакхов всяческие беды, после чего приказала ему заткнуться, отцепиться и жрать похлёбку. Тревога о судьбе маленькой госпожи после такого только усилилась.              Медленно пробираясь под изломанными боем ветвями деревьев, Джесс внутренне и внешне сжимался с каждым шагом, всё сильнее горбясь и со всё большим трудом переставляя негнущиеся ноги. Лиловое сияние Света Аксартдхатт, показавшееся за очередным кустом, вовсе вогнало его в подобие ступора, сломить который удалось далеко не с первой попытки. Её безумный смех всё ещё отзвуками плясал на периферии слуха и неизменно сопровождал его во снах. Он боялся не столько её саму, сколько тот образ трагедии, с которым она отныне была неразрывно для него связана. Разлом побери, теперь в образ кошмара превратился весь Найитгхор с каждым его жителем!              Скорее вывалившись, чем выйдя из-за поворота, Джесс снова замер, несколько долгих минут изучая облик Аксартдхатт и судорожно соображая, чего ему ждать и к какому отношению готовиться. За долгие годы совместного сосуществования во дворце, она ни разу не сказала ему доброго слова, если разумеется не считать тот жуткий спектакль устроенный для Дхаскара Майлакха. Не стоило ожидать ничего хорошего, тем более сейчас, когда угольные брови были сдвинуты к переносице, полные губы поджаты, спина сделалась безупречно прямой, а фиолетовые глаза сверкали ледяным гневом так, что он даже не рискнул в них глядеть. Слишком простое по меркам госпожи чёрное платье в пол, почти без украшений, лишь с мелкой вышивкой у ворота, довершало угрожающее, непривычно сдержанное и серьёзное впечатление, кое она производила.              — К вашим услугам, моя госпожа, — выдавил Джесс, с трудом выполнив традиционный поклон. Все трещины на рёбрах, все раны и ссадины на торсе разом заныли, оглушив острой болью на несколько секунд. Вот и славно.              — Выглядишь жалко, — холодно заключила Аксартдхатт скорее только для самой себя, чем для него, закинув ногу на ногу. — Это дерьмово, но у меня нет времени церемониться. На колени.              Джесс только моргнул, проглотив удивление, и быстро повиновался, опустившись прямо на пол и вновь скривившись от жгучей боли в боку. Он был слишком растерян, чтобы задавать вопросы и слишком напуган странным оборотом, что приняли события, чтобы мыслить здраво и рассуждать логически.              — Если бы ты должен был умереть через пять минут… — задумчиво протянула госпожа, выдержав жуткую паузу и наградив его высокомерным, равнодушным взглядом. — Что бы ты сказал?              — Я… — Джесс оторопело открыл рот, не в силах выдавить ни единого слова. Что Разлом побери происходит? Его собираются казнить? Но за что? Впрочем, ответ он знал, как наверняка знала его и госпожа. Что же, одной заботой меньше.              — Активнее давай, ты здесь не один, — нетерпеливо поторопила Аксартдхатт, закатив глаза и раздражённо постучав ногтями по каменной лавке. С ракурса, доступного Джессу, было хорошо видно капельки крови под ней, пропущенные уборщиками. На мгновение ему показалось, будто бы те стали разрастаться, растекаясь по полу и набухая, словно сам гранит израненного дворца кровоточил.              — Я бы хотел поговорить с мал… с госпожой Кордалейн, — собравшись с мыслями выдавил Джесс, с трудом отведя взгляд от бурых пятен. — Если это возможно.              — Это не возможно, — ледяным тоном оборвала его госпожа, шумно выдохнув через нос и неопределённо дёрнув подбородком. — Следующее предложение?              — Почему? — получив подтверждение всем своим самым худшим догадкам, Джесс позабыл от том, с кем именно разговаривает, и едва не вскочил на ноги, в чём ему вновь помешали старые раны. Паника подступила к горлу, обожгла желчью и разлилась во рту горькой гнилью. — Что с ней случилось? Почему никто не отвечает!?              — Потому что тебя это не касается! — зашипела Аксартдхатт, склонившись к нему так близко, что он мог ощутить кожей обжигающее ледяное покалывание её Света и горячее дыхание. — Не забывайся! Никто не обязан посвящать тебя во что-то большее, чем количество ящиков с картошкой!              — Но госпожа Кордалейн мой… — он замялся, не в силах произнести слово «друг». Никакой дружбы между рабом и макхи быть не может. Таковы правила и оспаривать их вслух не дано даже ему. Даже перед лицом смерти. — Если вы хотите убить меня — пожалуйста! — но прежде ответьте на вопрос!              Аксартдхатт неожиданно выпрямилась и хмыкнула, склонив голову набок и насмешливо растянув полные губы. Было в этой улыбке что-то столь опасное, страшное и пустое, что Джесс отпрянул, плюхнувшись на задницу и оказавшись не способным вынести этот взгляд. Госпожа откинулась на спинку лавки, вновь усмехнулась и взяла с серебренного подноса уже забитую курительную трубку, распалив её указательным пальцем, с которого слетели искры Света. Вот бы они подпалили его… Сгореть заживо — страшно, но разве он это не заслужил?              — Твоя подружка хрен знает где, мой дорогой… внучок, — едко, но со странной тенью сожаления уронила Аксартдхатт, выпустив с губ сизое облачко густого дыма. Джесс непонимающе открыл рот, растерянно, но всё ещё требовательно вглядываясь в безупречное лицо госпожи. — Мой муж убеждён, что её похитили Майлакхи, и как бы мне не хотелось опровергнуть эту безумную теорию, других версий в голову не приходит.              Джесс закрыл рот и подтянул колени к груди, а к глазам подступила уже полузабытая солоноватая влага. Кордалейн в плену Дхаскара Майлакха, и он не в силах помочь ей ничем, даже если расшибётся в лепёшку о ближайшую стену, даже если кинется вдогонку прямо сейчас, даже если отдаст жизнь ради неё… Всё будет бесполезно. Он бесполезен. Слабый, незначительный Джесс Кхаэрльмарель, один из тысяч рабов своего господства, ничем не отличающийся от остальных. Если он умрёт, ничего не изменится. Просто ему самому станет чуть легче — ему станет никак.              — Мне жаль, — негромко произнесла Аксартдхатт, наполнив бокал вином из початой бутыли. Джесс поднял глаза, безразлично наблюдая, как переливается тёмно-красная жидкость. Отчего-то только сейчас он вдруг заметил, что в Саду не было других рабов. Только он и госпожа. — За всё.              Медленно сняв с пояса один из кинжалов, не так давно вспоровших горло менграита Джо, она поколебалась долю секунды и резким, точным движением распорола собственное запястье, остановив руку над бокалом. Вместо алой крови закапала сверкающая, переливающаяся сиреневым перламутром субстанция, из которой должно быть состояли далёкие звёзды. Свет госпожи стекал в вино, смешивался с выпивкой, обращался в осязаемую материю и вспыхивал всё ярче, озаряя и разгоняя зеленоватый полумрак.              Только тогда Джесс понял, о какой смерти шла речь. Хороший достойный вариант, пусть он его и не заслуживал.              — Пей, — приказала Аксартдхатт, протянув ему бокал. Даже если бы в её голосе не было этой непреклонной стали, он не стал бы спорить, безропотно приняв ёмкость и почти автоматически поднеся её к губам. — Если ты сдохнешь, то без обид, ладно?              — Разве не должно быть церемонии? — еле шевеля губами выдохнул Джесс, бросив на госпожу ничего не выражающий взгляд. Он мечтал об этом дне годами, представлял, как примет Свет — отчего-то он надеялся, что тот будет отцовским, — в нарядных одеждах, под священные песнопения, в центре круга из товарищей, братьев по оружию и старых символов, которыми раньше в виде татуировок отмечали воинов. А теперь был лишь он, госпожа Аксартдхатт, молчаливые деревья и кусты, да грязная пропитанная потом рубаха, под которой пульсировали раны. Ну и плевать. Под этим слоем простоты возможность умереть в процессе становления уже не казалась незаслуженной честью.              — Хоть что-то от того поменяется? — она приподняла бровь, насмешливо улыбнувшись, но заметив его пустое выражение лица смягчилась, интерпретировав его неправильно, закатила глаза и тяжело вздохнула. — Правом, данным мне Первым Светом и предками, отмечаю верного воина господства и раба моего Джесса своим благословением и Светом, нарекая его менкграитом, удостаивая вечной чести, силы и памяти… Дхарье дерьмо, наизусть это самому Кардейкхаду было не запомнить! Принимаешь ли ты мой дар?              Джесс слабо улыбнулся заминке, отрешённо кивнул, судорожно выдохнул и опрокинул бокал. Те считанные доли мгновения, пока жидкий Свет не успел ещё коснуться горла, ему показались долгими часами, если не годами. Перед глазами пролетала вся его жизнь, которую он помнил и даже те события о которых слышал лишь от других, дорисованные вспышкой воображения, в качестве прощального подарка. Он вспомнил мать, её мягкие курчавые волосы и вечно поджатые полные губы, пусть всё остальное её лицо и облик остались в тумане потерянных воспоминаний, увидел детёныша хортши, на которую его сажал отец, услышал его серебристый смех, которому вторил уже его собственный, мешавшийся с рассказами Кордалейн о красотах Старого мира, рассказами, которые он больше не услышит. Он вспомнил Иллу, её нежные прикосновения и жаркие поцелуи, вспомнил, как развлекал её детей сказками. Вспомнил, как задыхался в толпе сражавшихся рабов, как увернулся от стрелы из кхаэрль-металла, а та убила Йеленну и Эдаркхатт. Вспомнил, как поскальзывался на крови, а под подошвами хрустели кости.              А потом началась агония.              Он был готов поклясться, что сделал глоток раскалённого добела, расплавленного железа. Сдерживаемые слёзы брызнули из глаз вместе с искрами, когда Джесс немыслимым усилием воли заставил себя сглотнуть, пустив обжигающую, словно кислота, жидкость в желудок. На несколько секунд всё остановилось, боль медленно угасала, позволяя привыкнуть, и он даже сумел вновь встать на колени, но ужасающее шипение, а следом за ним невыносимая мука вынудили согнуться пополам, ударившись лбом о камень, но этого Джесс даже не заметил, оглушённый и содрогающийся.              Джесс пытался кричать, но голосовые связки, сводило, как и каждую мышцу, безжалостно выворачивающую кости из суставов, отчего из горла вырывались лишь жалкие хрипы, не слышные сквозь аритмичный шум крови в ушах. Он рухнул набок, забился в судорогах, выгнулся так, что гранитного пола касались лишь подогнутые колени и затылок, будучи твёрдо уверенным, что позвоночник не выдержит и переломится, но в следующее мгновение его скрутило в обратную сторону разом сократившимся прессом. Его ломало, рвало на куски, а обжигающие, испепеляющие волны Света одна за другой расходились по телу, снова и снова принося новые порывы боли, сметающий последние крохи сознания подчистую.              Когда мышцы в ногах свело в следующий раз, переломив надвое кости голени, осколок которых разодрал плоть и кожу, Джесс уже едва это заметил. В нос бил запах горелого мяса и он же заполнял рот, смешиваясь с металлическим привкусом крови, кипящими пузырями вырывавшейся из глотки, заполнявшей пазухи и вытекающей из ноздрей. Казалось кровь текла даже из глаз, выпученных и готовых вот-вот взорваться, ослепив его раз и навсегда, внутренности закручивало, путало и крутило — он мог бы поклясться, что чувствовал надрывающееся сердце не в груди, а в брюхе, — лёгкие то сжимались до размеров кулака, то расправлялись так, что сломанные рёбра расходились, а ранее здоровые трескались. Джесс плакал горячими алыми слезами, одними губами шептал мольбы о смерти, только яснее начавшей казаться сущим спасением и избавлением, бился головой о бордюры и пол, в надежде отключиться, но разум предательски держался, не позволяя провалиться в пустоту. Если бы он съел хоть что-то, то его наверняка бы стошнило, но рвотные позывы обращались лишь желудочным соком, обжигающим глотку и стекавшим по губам и подбородку. Кажется, он даже обделался, к чему, впрочем, было уже не привыкать.              Сколько это длилось? Минуту? Час? День? Он не знал, а боль всё не прекращалась.              На считанные мгновения зрения прояснялось и обострялось, в глаза бросались незримые ранее пылинки в воздухе, в котором отчётливо различались десятки запахов сводивших с ума своим обилием. Трение кожи об камень оглушало, шелест ткани казался грохотом, который он больше не мог выносить.              Пусть только это закончится, пусть он умрёт! Пусть всё прекратится…              Джесс задыхался, беззвучно шевелил высохшими, как у мертвеца губами, уже не сознавая, где находится. Если бы хоть кто-то мог всадить клинок ему в сердце, если бы только нашёлся такой жалостливый герой, если бы только эти страдания оборвались… Ему было плевать на войну, плевать на всех и вся, на чужую гибель, на свои глупые мечты и стремления, быть может даже на маленькую госпожу. Вся его суть сжалась до размеров бьющейся в агонии песчинки, бросаемой из стороны в сторону ветром пустошей. Разум плыл по бесконечной реке страданий, выныривал, судорожно хватая воздух и желание умереть, а потом вновь скрывался в мутных тёмных водах, тонул, опускался на самое дно, но даже в этом забвении боль не отпускала. Он остался один, а единственной компанией служила нескончаемая агония.              Иногда ему казалось, будто боль отступала, ослабевала, утихала, но уже в следующий миг всё начиналось с самого начала. Снова. По кругу. Опять. Он подозревал, что всё же выживет и от того всё происходящее становилось лишь хуже.              Джесс вновь ощутил подход обманчивого конца терзающего его цикла, но в этот раз всё было иначе. Он услышал голоса. Они шептали, кричали, перекликались, но слов, сливавшихся в один едва различимый гул, было не разобрать. Джесс открыл глаза — или может ему это только показалось, — и оказался ослеплённым светом столь ярким, что от него горел сам мозг. Он словно смотрел на звезду в упор, словно мог прикоснуться к ней, если бы протянул руку… А почему бы и нет? Быть может хотя бы звезда спалит его в пепел… Движение отдалось тысячью иголок, распоровших кожу, но у него получилось, и кончики пальцев вошли в пульсирующее сияние со слабым фиолетовым оттенком, а в следующий миг его затянуло внутрь целиком и внезапно опалило ужасающе сильным не то чувством, не то мыслью. Что-то не так. Этого не должно было случиться.              Он летел сквозь бескрайний свет, по ощущения долгие и долгие десятилетия, но выхода всё не было. Джесс зажмурился, но вместо темноты видел смутные воспоминания, которые принадлежали не ему. Он слышал голоса незнакомых господ и рабов, глядел на самого себя со стороны, но не ослабшего, израненного и грязного, а на совсем крошечного новорожденного младенца со смуглой кошей и каштановым пушком, чувствуя чужое горькое разочарование. Его окунало в странные, неестественно яркие и смешанные эмоции, раздирало на куски водоворотом ощущений от боли — в сотни раз ярче, чем та, от которой он сбежал, — до немыслимого наслаждения. Джесс понял, что не в силах справиться, не в силах выдержать этого, а следом пришёл иррациональный, но отчего-то оправданный и очевидный страх-осознание, что если он доберётся до конца, то с ним случиться что-то во много раз хуже смерти. Он всем своим существом взмолился высшим силам, желая избежать этой неясной, но ужасной участи, и тогда его понесло в обратную сторону, вышвыривая за границу сиреневой звезды, которой он не имел права касаться.              Уже чувствуя приближения границы он услышал знакомый голос и завис посередине пути, преступно долго соображая зачем и отчего. Дхаскар Майлакх. Госпожа Кордалейн просила его найти Верховного. Джесс должен выполнить её последний приказ.              Он потянулся к лучу света, одному из миллионов из которых была соткана звезда и новая вспышка ослепила его, выжгла изнутри и снаружи. Джесс ощутил прикосновения слабого, чарующего ветерка, совсем не похожего на те, которые терзали север, зажмурился от тёплых и нежных лучей солнца, а следом понял, что с трудом сдерживает слёзы обиды.              «Будь у тебя хоть капля здравомыслия, ты бы осталась! Но зачем? Можно же прятаться у папочки под плащом до Второго Падения, да лить сопли! Посмотрите на меня, меня не любит мамуля и я такая одна во всём Новом мире!»              «Моей хотя бы не стыдно за своих детей настолько, что проще сдохнуть, чем выносить их каждый день!» — прошипел он, развернувшись на каблуках. — «Согласись я быть твоей женой, последовала бы её примеру! Любая бы убила себя, лишь бы тебя не видеть!»              Холодная рука ухватила Джесса за шкирку, словно нашкодившего зверька, и вырвала обратно в пустоту. Он вновь посмотрел на звезду со стороны, но вспомнив, как именно он оказался снаружи, быстро обернулся. Неразборчивая фигура, сотканная из бледного, тающего и совсем незаметного на фоне звезды света, осуждающе покачала головой, но сразу за тем добродушно похлопала его по спине и ободряюще улыбнулась. На миг в расплывчатых чертах проступило лицо Лэнка Сафинеля.              Джесс отпрянул, увидев призрака, невесомость растворилась под ногами, и он полетел вниз, по ощущениям многие километры, прежде чем удариться о поверхность реки боли, вновь пронизавшей его от головы до пят. По инерции от падения с немыслимой высоты он уходил всё глубже, но вместо того, чтобы врезаться в дно, прошиб его насквозь. Стоило илистой грязи сомкнуться над головой, Джесс открыл глаза на сей раз по-настоящему и рывком сел, но в следующий же миг ему в лицо бросилось немыслимое огромное чудовище, чья морда была увенчана множеством рогов и клыков.              Он рванулся в сторону, увернувшись от неминуемого удара, но запутался в Разлом знает откуда взявшейся ткани, и был вынужден освободиться от неё прыжком. Джесс ожидал, что слабый толчок рук и коленей погаснет о мягкую поверхность, и он едва ли сдвинется на десяток сантиметров, но вместо этого взмыл в воздух и отлетел на добрые два метра, после чего ударился об пол… Холодный, каменный и чёрный, такой знакомый и родной любому жителю верхнего Найитгхора пол!              Джесс ошеломлённо заморгал, взглянул на голову исполинского чудища, оказавшуюся лишь чучелом, прибитым к стене, и рассмеялся так, как не смеялся уже давно. Он больше не чувствовал боли, даже той несравнимо слабой, какую ему причиняли раны, полученные в бою. Ощупав тело сквозь рубаху — новую, чистую и вышитую узором по манжетам и горлу, — он с удивлением не нашёл ни одной точки, нажав на которую он ощутил бы дискомфорт. Отказываясь верить в полное выздоровление, Джесс поднял ткань к подбородку и подошёл к зеркалу в изящной оправе, но узнал в отражении самого себя с немалым трудом.              Он будто бы похудел на добрых полдюжины кило, детская припухлость щёк спала, заострив скулы, сбритые волосы отросли, превратившись в короткий чёрный ёжик, и теперь это почти незнакомое лицо портила лишь россыпь блёклых, едва заметных шрамов от щепок, да тень щетины на нижней челюсти. Ну и ладно! Теперь и бороду носить будет не стыдно!              Странная эйфория кружила голову, а разочарование от собственного выживание тонуло в ней также, как раньше тонул в боли Джесс.              От раны в боку осталось лишь пурпурное пятно свежего рубца, рёбра больше не болели, а закатав штанину, Джесс нашёл схожий шрам на том месте, где должна была торчать кость. Всё ещё не веря в своё преображение, он медленно подошёл к кровати со смятыми шёлковыми простынями и балдахином — Святые, он что, спал на господской постели?! — наклонился и ухватился за каркас, сумев приподнять тяжёлую конструкцию без особых усилий.              Джесс Кхаэрльмарель — менкграит. Он менкграит! О, Первый Свет, да разве это возможно?! Раньше он мог помыслить об этом только в своих мечтах!.. Джесс Кхаэрльмарель — менкграит, живой и обречённый на верную службу. Он не сможет умереть от своих рук. Это будет предательством — привилегия больше ему недоступная.              Шорох за спиной он услышал так отчётливо, будто тот раздался у самого уха. Торопливо оглянувшись и едва не запутавшись в ногах от новой непривычной скорости движений, Джесс не сумел сдержать виноватой гримасы, увидев на госпожу Аксартдхатт, как не сдержал и удивлённого вздоха, вглядевшись в её лицо, порытое узором, который он уже видел на первом из злополучных пиров. Вся разница была лишь в том, что теперь угольно-чёрная краска не ложилась на белоснежную кожу поверху, а проглядывала изнутри. Не один закон Майлакхов, ныне не властвующих над Кхаэрльмарами, больше не мог запретить ей носить традиционные символы власти своего дома. Ему неуловимо показалось, будто бы тень свободы господ коснулась и его самого.              — Что… Моя госпожа, разве я не должен быть ну… У себя? — не сумев сформулировать более животрепещущего вопроса, Джесс смущённо переминался на ноги на ногу. — Простите, это большая честь, но…              — Отсюда до усыпальницы ближе, — невозмутимо отозвалась Аксартдхатт, усмехнувшись и скрестив руки под грудью. — Чистый прагматизм, не принимай на свой счёт. И покои мои не громи, я понимаю, что сила есть — ума не надо, но инстинкт самосохранения в понятие интеллекта не входит.              — Простите, моя госпожа, — Джесс торопливо поклонился, закусив губу и проглотив комментарий о том, что его самосохранение только что сгинуло. Эйфория отступала, как и воспоминания о чудесном сне, а в голову возвращались все пугающие, тоскливые и тревожные мысли. — Сколько времени прошло?              — Пара дней, — фыркнув, отозвалась Аксартдхатт. — Ничего важного ты не пропустил.              Джесс кивнул, вернувшись к своему страху за Кордалейн — Святые, как же она должно быть напугана! — и переживаниям о судьбе своей собственной. Что теперь делать? Даже став менкграитом он оставался до издевательства бесполезным и незначительным! Просто теперь был лишён возможности окончить этот проклятый круговорот дерьма.              — Я могу вернуться к себе, моя госпожа? — негромко поинтересовался он, отгоняя ужасающе красочные образы того, что может происходить с маленькой госпожой прямо сейчас.              — Ещё чего! — возмутилась она, раздражённым рывком поправив струящуюся по бёдрам юбку. — Наотдыхался уже! Тащи свою задницу в командный пункт и приступай к работе, менкграит Джесс!              Он ошеломлённо замер, с трудом осознавая, что теперь он действительно менкграит и соответственно обязан отдавать приказы, выстраивать стратегию боя для своих подчинённых и распоряжаться их жизнями. Разлом побери, у него ведь теперь есть подчинённые! Не меньше двух дюжин, даже если идти по минимуму всех правил!              Джесс вновь поклонился, пробормотав невнятное согласие и нетвёрдой походкой направился к дверям, но госпожа Аксартдхатт остановила его жестом, после чего щелчком пальцев призвала из какой-то щели двух служанок, которые за считанные секунды напялили на него богато расшитый пояс, плотную длинную куртку из чёрного кхефтена, да к тому же крупный на-кхеф, ловко пристегнув его ремень к поясному. Джессу оставалось только ловить ртом воздух и хлопать ресницами в полном замешательстве и недоверии. Он едва заслуживал быстрой смерти, чего уж говорить обо всех земных благах!              — Чтобы к вечеру у меня на столе был отчёт, — явно наслаждаясь его смятением промурлыкала госпожа, послав на прощание тонкую, насмешливую и крайне плотоядную улыбку. — Удачной службы, менкграит Джесс!              На мгновение он испугался количества работы, которую обязан был сделать, но ещё сильнее его напугало то, что он не смог даже вообразить варианта, в котором не выполняет приказ. Он больше… Не был собой. Его мысли, решения и желания больше ему не принадлежали.              Джесс медленно повернулся и зашагал к выходу из покоев. Он стал частью сиреневой звезды, обратившейся грузом на его кандалах. Также, как и те, кто шептал ему предостережение на глубине воображаемой реки. То, что он раньше считал высшей честью, то о чём грезил перед сном, то что помогало ему работать до изнеможения оказалось несокрушимой клеткой, поводком из Света и грубой тёркой, медленно обдиравшей неугодные углы его личности.              Быть менкграитом и остаться человеком одновременно невозможно. Он неожиданно для самого себя усмехнулся. Эта участь хуже, чем смерть.              Это — достойное его ошибок искупление.